Flower in my cemetery

      Варвара Петрович пришла на кладбище, потому что больше некуда было идти, потому что Москва встретила её равнодушием стеклянных небоскребов и бетонных жил, где даже воздух казался чужим и не хотел впускать её в себя, а единственным местом, где она могла дышать, оставался этот клочок земли, обнесенный кованой оградой с облупившейся краской, где время текло иначе, где мраморные ангелы стояли неподвижно и не врали, потому что смерть честна по определению, и где, как ей казалось, она могла подзарядиться той самой странной, щекочущей энергией, о которой читала в затёртых книгах по эзотерике, купленных в мутных ларьках в самом дальнем конце субботнего рынка. Ноябрьский ветер хлестал по лицу сырыми порывами, пробирая до костей, и даже толстая шерстяная куртка, которую бывший парень - подонок - подарил ей три года назад на день святого валентина, купленная в петрозаводском универмаге и которая помнила запах его дешевых духов, закос толи под Dior, толи под Armani, казалась теперь тонкой бумагой перед этим холодом, что поднимался из промерзшей земли и смешивался с липкой сыростью, оседающей на коже как невидимая пленка отчаяния, но именно это отчаяние она и искала – не как боль, а как топливо, как странный эликсир, который, по её наивным представлениям, должен был открыть в ней что-то древнее и настоящее. Она стояла перед старой чугунной оградой, за которой темнели ряды покосившихся крестов и плит, и в руке её была зажата маленькая шкатулка с травами, собранными ещё в Карелии, – багульник, зверобой, сушёный мох, – потому что в интернете писали, что без подношений духам ритуал не работает, а она, начинающий практик, самоучка, готовая верить во всё, что обещало магию, хотела почувствовать хоть что-то, кроме всепоглощающей пустоты. Вокруг было тихо и казалось, что здесь, среди рядов крестов и обелисков, время остановилось навсегда, застыв в сером, беспросветном ноябре, когда небо сливалось с землей на горизонте и нельзя было понять, где кончается туман и начинается бесконечность, и именно в этой размытости границ она надеялась уловить то самое, что отделяло живых от мёртвых, реальность от потустороннего. Листья, мокрые и почерневшие, лежали на дорожках плотным ковром, и каждый шаг Варвары издавал чавкающий, влажный звук, который она ненавидела всем существом, потому что он напоминал ей о грязи, которая была повсюду – на ботинках, на подоле куртки, на её собственной душе, когда она позволяла себе задуматься о том, действительно ли она верит в магию, или это просто очередной способ сбежать от реальности, где она была нахер никому не нужна, и она прикрыла глаза, пытаясь настроиться, как учили в TikTok-туториалах по практической магии: сделать три глубоких вдоха, почувствовать чтотыебнутаядура землю под ногами, представить, как тыпроходишьреабилитациювдурке корни деревьев уходят глубоко вниз, к костям тех, кто лежит здесь годами, и как темная энергия поднимается сквозь эти корни в неё, холодная, тягучая, древняя. В руке она сжимала нераскуренную сигарету – еще одна часть ритуала, но сама Петрович не курила, сильно было черевато – отек Квинке даст о себе знать, стоит только вдохнуть пары этой манящей дряни с ванильным привкусом, что непременно убьет её. Она просто держала её, и пальцы постепенно немели от холода, смешанного с влагой, которая проникала сквозь ткань перчаток и делала кожу липкой и противной, и в какой-то момент Варя поняла, что стоять здесь и просто ждать – бесполезно, потому что никакой энергии она не чувствовала, только холод, сырость и собственное одиночество, и она выругалась про себя, потому что очередной ритуал провалился, как и все предыдущие, и она снова осталась ни с чем, кроме дурацких надежд на то, что мир не ограничивается тем, что видно глазами. – Ты бы сейчас сказал, что я выгляжу как чучело, – сказала она вслух, обращаясь к бывшему парню, который бросил её совсем недавно, разлюбил, мать его, но сейчас Варя не чувствовала ничего кроме ледяной пустоты, и голос её прозвучал хрипло, сорванно, как будто она не разговаривала несколько дней, что было почти правдой, потому что последние дни она только молчала, пила дешевый кофе из пластиковых стаканчиков в автоматах в знаменитом московском метро, смотрела на лица людей и чувствовала себя призраком среди них, и это ощущение с каждым днем становилось сильнее, будто она сама начала растворяться, превращаться в серый туман, такой же бесформенный и никому не нужный, и её тянуло на кладбище именно из-за этого – потому что там, как ей казалось, она могла стать чуть более реальной, чем среди живых. – Не кури, – сказал чей-то голос за её спиной, и слова упали в её тишину как ядерная бомба, разбив одиночество на мелкие осколки, и она вздрогнула так сильно, что чуть не выронила шкатулку с травами, потому что была уверена, что на всём кладбище, кроме неё, никого нет - Варвара проверила, когда входила, обошла центральную аллею и убедилась, что даже старушек с цветами не было. Девушка обернулась резко, почти с вызовом, вскинув подбородок и приготовившись к грубости, потому что в Москве любой разговор с незнакомцем в пустынном месте начинался либо с попытки продать что-то, либо с желания оскорбить, либо с чего-то похуже, и она уже почти открыла рот, чтобы сказать что-то колкое и язвительное, как умела только она, но слова замерли, когда она увидела его. Парень сидел на деревянной скамье с облупившейся зеленой краской, которую Петрович приняла за часть кладбищенского декора, за ещё один памятник, оставленный здесь много лет назад и забытый временем, но нет, он был живой, хотя в этом можно было усомниться, глядя на его бледное, почти белое лицо, она впервые за долгое время подумала о том, что именно так, наверное, выглядят настоящие мертвецы или вампиры?. На нем было короткое черное пальто, слишком тонкое для такой погоды, и оно висело на его плечах так, будто он носил его уже много лет, сжился с ним, как со своей кожей, и под этим пальто угадывались острые, угловатые плечи, худые руки, обмотанные черной тканью, скрытые от взгляда, которые он сложил на коленях и сжимал в замок, и костяшки его пальцев были белыми от напряжения, хотя лицо оставалось совершенно спокойным, почти бесстрастным, как у тех мраморных статуй, что стояли в отдалении за его спиной, и Варе пришла мысль, что он мог быть здесь духом, воплощением той самой энергии, которую она так хотела почувствовать, но она быстро отогнала эту мысль, потому что она была слишком глупой даже для неё. Его волосы – темные, почти черные, но с пепельным оттенком, словно выгоревшие, – падали на лоб неровными прядями, и он не убирал их, не поправлял, просто сидел неподвижно, как изваяние, и смотрел на неё немигающим взглядом из-под тяжелых век, и глаза его были цвета земли, на которой Варя стояла, сырой и холодной. – Ты кто? – спросила она, и голос её дрогнул, и она ненавидела эту дрожь, потому что не хотела показывать слабость, не хотела, чтобы он увидел, как она боится. – Ты мент? Или псих? – Я Семён, – ответил он, и голос его был низким, ровным, без всякой интонации, будто он говорил с ней через толщу воды или льда, и каждое слово давалось ему с трудом, хотя внешне он выглядел абсолютно спокойным. – Просто Семён. Парень не смотрел на неё, когда говорил это, его взгляд был направлен чуть дальше, на старый памятник с облупившейся краской, который стоял за её спиной, и там была фотография молодой женщины с мягкими чертами лица и печальными глазами, и даты на камне говорили о том, что она умерла слишком рано, в двадцать два года, и Варвара вдруг поняла, что он пришёл сюда не случайно, и ей стало стыдно за свои мысли о духах и энергиях, потому что она вдруг поняла, что для некоторых людей кладбище – просто кладбище. – Ты не местная, – снова сказал он, и это был не вопрос, а утверждение, и она почувствовала, как внутри неё шевельнулось что-то похожее на злость, потому что он говорил о её акценте, о её карельском оканье, о том, что она чужая в этом городе мечты, чужая даже здесь, на кладбище, где, как ей казалось, не должно быть своих и чужих. – Карелия? Такие сигареты, только там продаются, я знаю. – Охренеть, – фыркнула она, пряча нервозность за привычным сарказмом, который был её единственной защитой от всего мира, и её пальцы дрогнули, когда она сжала шкатулку чуть сильнее, потому что она не хотела, чтобы он знал, зачем она здесь, чтобы он не смеялся над ней, над её глупой верой в магию. – Ты прямо Шерлок Холмс или заядлый курильщик? Все сигареты миры повидал? А сам, откуда ты? Стоишь тут, людей пугаешь. – Новосибирск, – коротко бросил он, и на его лице мелькнуло что-то, похожее на тень улыбки, но в его голосе промелькнула странная нотка, когда он добавил: – Далеко отсюда. Холоднее, чем у тебя, кстати. Настоящий сибирский холод, когда дышать больно и ресницы слипаются от инея. Вы, карелы, не знаете, что такое настоящий мороз. Не волнуйся, я не ритуалю на кладбище. – Да ну? Ты не был в моей деревне в феврале, когда ветер с Белого моря дует так, что даже волки дохнут от тоски, а люди сидят по домам и не выходят неделями. И вообще, что за слова такие странные «ритуалю».. откуда ты знаешь, что я здесь делаю? Может, я просто гуляю. – Ты держишь шкатулку, – сказал он, и его голос стал еще тише, почти заговорщицким, и она вздрогнула, потому что не ожидала, что он заметит. – И пахнешь травами. Я знаю этот запах. Моя бабка тоже собирала такое, говорила, что это для общения с духами. Ты, наверное, думаешь, что здесь можно найти что-то особенное, я тоже так думал раньше. Он моргнул. Будто первый раз за всё время. Медленно, тяжело, будто веки были налиты свинцом. И в этот момент она увидела, что за его ледяной маской что-то есть, что-то живое, что бьётся где-то глубоко, но он не даёт ему вырваться, держит на привязи, потому что боится, что если отпустит, то оно уничтожит его окончательно, и в этом он был так похож на неё, что ей захотелось заплакать. – Зачем ты здесь? – спросила она, и её голос прозвучал мягче, чем она хотела, потому что она уже не чувствовала в нём угрозы, только тоску. – Ты же не просто так сидишь на скамейке в такую погоду и смотришь на памятник. Он долго молчал, глядя на ту самую плиту с фотографией молодой женщины, и его пальцы сжимались в замок до белизны, и она видела, как он борется с чем-то внутри себя, и наконец он сказал, и голос его упал до шёпота, почти беззвучного: – Я пришёл попрощаться. Я не умею чувствовать и прихожу сюда каждый раз, потому что мёртвые не требуют чувств, им всё равно. Но надо прекращать, так долго это не может продолжаться. Ты, наверное, ищешь здесь что-то другое, но поверь мне - среди мёртвых нет и капли магии. Есть только то, что ты приносишь с собой. Петрович хотела спросить, кто она ему - мать, сестра, любимая, - но не спросила, потому что в этом не было смысла, потому что она вдруг поняла, что он тоже искал на кладбище не смерти, а покоя, который она пыталась найти в ритуалах и травах, и что оба они, по сути, пришли сюда за одним и тем же, просто разными дорогами. Девушка медленно села на скамью, на самый край, оставив между ними пространство и положила шкатулку с травами на острые колени. Может быть, день не испорчен? – Я же так и не сказала: меня Варвара зовут.