Братья

Флуоресцентная лампа выжигала глаза изнутри. Звук электрического разряда, бегущего по трубке, добрался до мозга и потихоньку вытеснял остатки разума. Артем сидел на металлической скамейке, отполированной временем и человеческим отчаянием. На таких скамейках люди ждали приговоров, смертей, рождений, последних слов и первых слез. Железо давно перестало различать чужие судьбы; оно одинаково принимало и счастливых, и раздавленных. Узкий коридор, с желтоватой краской на стенах, напоминал длинный лабиринт, откуда невозможно выбраться. Артем посильнее зажмурил глаза и вдавил кулаки в скамейку. Раз, два, три. Нет, ничего не изменилось. Он по-прежнему сидел в больнице, куда его направил юрист матери. Где-то в подвале этого здания лежит женщина, которая породила его на свет. Она же его и убила: сначала тогда, много лет назад, когда ушла и не оглянулась, а теперь снова. И самое унизительное заключалось в том, что даже после своей смерти она продолжала распоряжаться его жизнью. Казалось бы, человек умер и власть его должна была закончиться. Но нет. Некоторые люди умеют причинять боль даже из могилы. По словам Валентина Александровича, мать вместе со Львом, ее новым мужем, впрочем, не таким уж и новым, отдыхала на берегу Испании. После плотного ужина, которым они набили желудки до икоты, было принято единственно верное решение: выпить вина. Жидкость цвета бургунде разлилась по стенкам бокалов, а затем по неизменному маршруту направилась отравлять организм, попутно всасываясь в кровь. Раз, два, три. Примерно столько бутылок вина было выпито за последний час. Если в бокале это была плотная жидкость с терпким вкусом, ярким ароматом гарначи и долгим послевкусием, то до кишечника доходил этанол, перемешанный с остатками пищи и желудочным соком. Удивительная способность взрослых романтизировать алкоголь разрушила не одну тысячу российских семей. Поразительно, что и в этот раз кровожадный убийца не промахнулся, разрушив еще одну семью до кучи. Пошатываясь, пуская слюни и потеряв всякое лицо, парочка прошла от ресторана к кабриолету и вальяжно упала на передние сидения. Ненадолго они так и зависли, уперев тупой и раскосый взгляд в лобовое стекло. Каждый из них прогонял сотню мыслей в этот момент, но не одна из них не была оформлена во что-то законченное и приличное. Юля потянула руки к лицу, схватившись за зардевшиеся щеки, оттянула их вниз. Затем напало непреодолимое желание скрутить губы в трубочку и порычать как заверь. Дикость невероятная, но проспиртованному мозгу сопротивляться невыносимо. Лев же на время этого представления уснул на руле, размазав жирную щеку по всей его поверхности. Есть особая минута перед катастрофой, когда беда уже произошла, но никто еще об этом не знает. Мир продолжает жить по-прежнему: где-то смеются люди, кто-то заказывает десерт, кто-то звонит домой. И только судьба уже поставила подпись под документом, который человеку еще не показали. Наверное, прошло около часа, а может, пролетели и все три. Однако в местная полиция зафиксировала следующее: в машине были двое, мужчина и женщина, на вид лет 50-ти. Оба были в состоянии алкогольного опьянения. Погибли от полученных травм, несовместимых с жизнью. Машина восстановлению не подлежит. Никто кроме них не пострадал. Спустя 3 дня оба трупа были доставлены домой, в морг российской больницы. Опознания не требовалось, все обстоятельства происшествия были уже известны. Артем сидел здесь, чтобы подписать документы на вскрытие и написать отказ от тела. Он ее хоронить не собирался, наверняка у богатенького отчима было написано завещание на непредвиденный случай. Наверняка там есть протокол похорон и уже куплены два местечка на кладбище. После завершения всей бюрократической волокиты, осталось последнее незавершенное дело: подписать отказ на детей. Пусть живут где хотят, но только не с ним. Если у них правда нет больше родственников, то детский дом вполне сойдет. Артем знал, что у него есть брат и сестра. Знал, как их зовут. Догадывался, что по возрасту они должны учиться в школе. Официально он больше ничего не знал. Однако был уверен, что эти двое родились с золотой ложкой во рту. Этих щенков вроде как даже любили. Они жили большой дружной семьей в самом центре города, два раза в год они путешествовали все вместе, ездили на большой машине в загородный дом и плевались радугой. Нет, этим слюнтяям точно следует пройти школу жизни. Пусть узнают, как устроен мир. Пусть поймут, что родители не всегда возвращаются домой. Может, смерть мамочки и папочки станет для них шансом на самостоятельную жизнь. Он их потребности не закроет, да и не хочет. Где-то в глубине души он даже радовался, злорадствовал. Теперь вроде как все справедливо, теперь и их мама бросила. Но чем дольше он повторял эти слова внутри себя, тем отчетливее чувствовал внутри какую-то неприятную пустоту. Словно не убеждал себя, а оправдывался перед судом божьим, который уже давно вынес решение. Отказ был подписан в тот же вечер. Он даже не видел их, а может, видел, но специально не обращал внимание. Все таки кошки заскребли на душе, когда рука размашистым почерком выводила подпись на документе. Стыдиться было нечего: это не его дети. Не его ответственность. Правда, Игорю он ничего не сказал. Сказал только, что ему сообщили о гибели матери. Больше ничего. Друг лишних вопрос задавать не стал, он прекрасно понимал, какие у Артема были отношения с родительницей. Удивительно, как быстро человек привыкает даже к самым страшным событиям. Первые дни смерть матери стояла рядом с ним, словно живое существо. Потом начала отступать. Потом превратилась в воспоминание. А еще через неделю стала просто фактом биографии. Артем практически забыл о том, что случилось. Забыл, как страшный сон. Это утро было таким же рутинным, как и все предыдущие. У отдела его встретил Игорь, они прошли построение, проверку и инструктаж. Артем собирался сесть разгребать утреннюю документацию, когда его вызвал к себе начальник отдела. Юрий Павлович сидел неподвижно, он выглядел как человек, давно привыкший к чужим бедам и к собственному молчанию. Лицо его было спокойно, даже сурово, но не той холодной суровостью, которая рождается из высокомерия; напротив, в этом спокойствии чувствовалась усталость человека, ежедневно видящего слишком много человеческой слабости. Глаза его смотрели прямо, без уклончивости, и оттого казалось, что он не столько разглядывает собеседника, сколько невольно ищет в нём правду, которую сам давно перестал ждать. Форма сидела на нём безукоризненно: тёмный мундир, блеск металлических знаков, тяжёлый ремень — всё это говорило о порядке и обязанности. Но в выражении лица было нечто такое, что нарушало эту внешнюю стройность: едва заметная тень внутреннего сомнения, знакомая тем, кто вынужден ежедневно судить о людях и потому уже не верит ни в чью окончательную правоту. — Артем, сядь, — Юрий Павлович жестом указал на кожаный стул, стоявший аккурат напротив его дубового рабочего стола, — как у тебя дела, Артем? — Все в порядке, товарищ начальник, — Артем сдвинул брови, не понимая цели вызова. Может, они еще о погоде поговорят? — Как твое здоровье? Как семья? — Я живу один, здоровье прекрасное, — долго это будет продолжаться? — Как получается, живешь один и здоровье прекрасное, а брата с сестрой бросил в детский дом? Раз, два, три. Столько глухих ударов сердца Артем услышал прежде, че оно окончательно обвалилось камнем прямо ему под ноги. Сначала он почувствовал укол вины, а затем раздражение, которое испытывает человек, когда кто-то чужой внезапно открывает дверь в комнату, куда он сам давно запретил себе заходить. Липкий, жгучий, как смола, гнев стал подступать из солнечного сплетения прямо в мозг, забирая кислород и возможность мыслить. Раз, два, три. Вдох, выдох. — Они мне не родные. У меня нет средств на их воспитание. Я сам еще молодой, я хочу сначала построить карьеру. — Как это не родные? Мамка одна была? Значит, родные, — в кабинете повисла тяжелая пауза. Откуда он узнал? Даже не так, зачем он его отчитывает? Какое ему дело? Артем не нашелся, что ответить, он прекрасно понимал, что слова тут излишне. Он не хочет падать в грязь лицом и оправдываться. Не хочет вываливать всю подноготную и объяснять, почему именно он не взял этих детей. Да и какие тут могут быть оправдания? Они не его, все. Он не хочет иметь с ними ничего общего. — Артем, я расскажу тебе секрет. Их папа, полагаю, твой отчим, был государственным чиновником, скажем так, не маленько сорта. Представляешь мое удивление, когда мне сказали, что он погиб, а единственный, кто мог взять его детей под опеку, находится у меня в отделе? Артем, я скажу тебе прямо, это скандал. Если ты не заберешь их, то тебя уволят сегодня же. Ты не сможешь найти работу не только в органах, но вообще где бы то ни было, потому что дружки Льва имеют колоссальное влияние в городе. — Пусть они их и забирают. Юрий Павлович ударил грузной рукой по столу. — Я очень хочу тебе помочь, поэтому предупреждаю. Если не хочешь проработать всю жизнь дворником, а потом и вовсе сторчаться в подворотне, забери детей. Документы тебе помогут оформить, а теперь иди. У тебя есть время до вечера, чтобы дать мне ответ. Можешь поехать домой и подумать.