You tried to sleep with me

Студийный свет никогда не бывает тёплым. Пьер откидывается на спинку стула — настолько, насколько позволяет эргономичное кресло с подлокотниками, которые вечно мешают жестикулировать. Наушники плотно охватывают уши, отсекая ровно половину реальности. В левом ухе — тихий шелест чужого дыхания. Юки всегда дышит чуть громче, чем нужно, когда надевает гарнитуру. Говорит, что так чувствует себя увереннее, будто этот звук напоминает ему, что он не один в вакууме микрофонов и кабелей. Сейчас Юки сидит напротив — в трёх метрах, если мерить взглядом. Между ними столик с двумя бутылками воды без этикеток и микрофонами. На Юки — простая чёрная футболка с V-образным вырезом, открывающим ключицы. Пьер замечает это краем глаза — и тут же отводит взгляд к сетке микрофона. Ключицы. Серьёзно? Из всего, что можно разглядывать в напарнике, он выбирает именно это? Ты становишься сентиментальным стариком, Гасли. Девушка-интервьюер — её зовут, кажется, Эмма, но Пьер никак не может запомнить, потому что сегодня была уже третья такая Эмма за неделю — сидит сбоку, за кадром. У неё профессиональная улыбка, которая держится на мышечной памяти, не доходя до глаз. Она задаёт вопросы из планшета, периодически заглядывая в список одобренных тем, который прислал пиар-отдел. И всё идёт именно так, как должно идти. Пьер рассказывает про настройки болида, про то, как важно найти баланс в медленных поворотах, про то, что «мы с Юки отлично ладим и это помогает команде двигаться вперёд». Юки кивает, добавляет пару фраз про шины и температуру асфальта — ровно столько, сколько требуется от второго пилота, чтобы не выглядеть декорацией. Они смеются над внутренними шутками — про то, как Пьер вечно забывает адаптер для зарядки, а Юки каждое утро опаздывает на технические брифинги ровно на четыре минуты. Эти смешки записываются в прямые эфиры, разносятся по соцсетям, превращаются в гифки. Фанаты любят их дуэт. «Отличные ответы, парни, — Эмма поднимает взгляд от планшета, поправляет выбившуюся прядь. — У нас остался последний вопрос, он из рубрики «Личное». Ты не против?», — она смотрит на Пьера с той долей предупредительности, которая означает: отказаться уже нельзя. Пьер кивает. Делает глоток воды из бутылки и проводит языком по губам. Усмехается в микрофон — лёгкий, привычный жест, который зрители уже научились расшифровывать как «сейчас будет ирония». «Валяй», — разрешает он. Голос звучит ровно, чуть ниже обычного — так бывает, когда устаёшь к концу дня и перестаёшь контролировать тембр. Эмма делает паузу — театральную, как учили на курсах для ведущих, — и зачитывает с интонацией человека, который делает вид, будто не знает, насколько опасный вопрос держит в руках. «Пьер, какое твоё любимое воспоминание о Юки?» Она улыбается. Юки тоже улыбается — своей обычной улыбкой, в которой уголки губ поднимаются чуть выше правой стороны, отчего лицо становится похожим на детский рисунок солнца. Он поворачивает голову к Пьеру, ожидая какую-нибудь банальность. Про «первую совместную гонку» или «как мы заблудились в Токио в два часа ночи». Пьер смотрит на него. И в этот момент его озаряет не очень хорошая идея. То самое, что живёт в районе солнечного сплетения и отвечает за желание разрушать всё, что построил. Саботажник. Голос, который шепчет: «А давай посмотрим, что будет, если дёрнуть за эту нить?» Его губы растягиваются в усмешку. Он чувствует, как мышцы лица подчиняются не ему — кому-то другому, более древнему и опасному. Внутреннему Пьеру, которому плевать на контракты, имидж и одобрение пиар-отдела. Тому Пьеру, который в шестнадцать лет целовал мальчиков в тёмных подворотнях французских городов, потому что ему просто хотелось. «Когда ты пытался переспать со мной», — невозмутимо произносит он. Тишина. Такая плотная, что можно было бы резать ножом, если бы в студии были ножи. Эмма перестаёт улыбаться. Оператор едва заметно выпрямляется, перехватывая кадр чуть ниже. Пьер не отводит взгляда. Он смотрит на Юки — в эти чёрные глаза, которые всегда казались ему слишком большими для такого маленького лица. В них сейчас плещется что-то сложное. Удивление — обязательная программа. Смущение — бонусный уровень. А на самом дне, там, куда не добивают даже самые острые взгляды, — испуг. Настоящий, животный испуг человека, который только что понял, что кто-то другой держит пульт от его реальности. Пауза затягивается. Пьеру кажется, что он слышит, как тикают часы на запястье Юки. «Это, кажется, было вчера?», — добавляет он. Беззаботно. Небрежно. Так, будто обсуждает погоду в Спа или качество кофе в боксах. Где-то в глубине зала кто-то нервно смеётся — технический специалист, не рассчитавший громкость. Юки моргает. Вот этот момент Пьер запомнит надолго. Веки напарника опускаются медленно, как шторы в конце спектакля, когда зрители уже встали, но никто не знает, аплодировать или бежать к выходу. Под ресницами на долю секунды мелькает паника. Щёки Юки покрываются румянцем. Не тем декоративным, который остаётся после тренировки на жаре. Другим. Тонким, едва заметным, как первый снег, который тает, коснувшись земли. Если бы камеры не снимали в 4K, никто бы не заметил. Но Пьер замечает. Пьер всегда замечает слишком много. «Мы же договарились оставить это в тайне», — говорит Юки, и его голос — о боже, его голос — звучит на полтона выше обычного. Он смеётся. Давясь, натужно, но смеётся, и этот смех похож на стеклянный шар, который падает с полки и ещё не разбился, но уже понял, что ему не выжить. Он отводит взгляд. Куда-то в сторону, к микрофону, к оператору, к бутылке воды без этикетки. Куда угодно, лишь бы не встречаться глазами с Пьером. Француз глубоко вздыхает. Зачем он вообще решил это сказать? Он не знает. Или знает, но отказывается себе признаваться, потому что признание — это дверь, за которой стоит слишком много всего, с чем он не готов иметь дело в четверг вечером перед этапом в Монако. Эмма что-то говорит — выкручивается, переводит всё в шутку, называет их «неисправимыми провокаторами». Пьер кивает, улыбается, пожимает плечами. Юки тоже кивает. Автоматически. Как заведённый механизм, которому забыли дать новую команду. Интервью подходит к концу.

***

Четырнадцать часов до интервью. Номер отеля в Имоле — стандартный двухместный, который на самом деле просто комната с двумя кроватями, расставленными на расстоянии вытянутой руки. Бюджет команды в этом полугодии сильно страдает из-за неэффективности обновлений и им уже не впервой жить не в отдельных номерах. Пьер сидит на своей кровати, подогнув под себя ногу. Планшет лежит на подушке, на экране — телеметрия последней гонки. Сухие цифры. Графики, которые ползут вверх и вниз, как кардиограмма больного, у которого отказали тормоза. Цифры лгут. Или не лгут, но отказываются говорить правду о том, почему он финишировал девятым, когда мог быть пятым. Почему машина виляла на выходе из пятого поворота, хотя инженеры клянутся, что настройки идеальны. Почему в какой-то момент ему показалось, что асфальт под покрышками превращается в жидкое стекло, и он не едет, а скользит — туда, куда не хочет. Пьер трёт переносицу — жест, который он ненавидит в себе, потому что так делает его отец, когда сердится на навигатор. В номере тихо, даже кондиционер работает на минимальной мощности. С улицы доносится приглушённый гул генераторов и болтовня прохожих. Юки лежит на соседней кровати. Раскинулся, как кот, который не понимает, что занимает слишком много места для своих размеров. Ноги скрещены в щиколотках, рука закинута за голову, живот обнажён — футболка задралась, и Пьер старательно не смотрит туда, но краем глаза всё равно видит полоску смуглой кожи и тонкую линию тёмных волос, уходящую за пояс джинсов. Не смотрит. Правда. Врёшь, — шепчет внутренний голос. Тот самый, с которым он ведёт диалоги в три часа ночи, когда сон не идёт, а мысли текут как расплавленный свинец. — Ты посмотрел. Ты всегда смотришь. Ты просто научился делать это так быстро, чтобы не поймали. Юки листает Инстаграм. Палец скользит по экрану с механической регулярностью. Иногда он задерживается на фотографиях собак. Ещё реже — на своих собственных фото в гоночной экипировке. Пьер заметил это ещё года два назад: Юки не любит смотреть на себя, но если видит чужой пост с собой — лайкает чтобы порадовать фанатов. Пьер снова смотрит в планшет. Графики. Только холодные, безопасные линии, которые не требуют от тебя ничего, кроме анализа. Линии не смеются, не краснеют. Линии не смотрят на тебя так, будто хотят раздеть душу, а не тело. В какой-то момент тишина становится другой. Пьер не сразу понимает, что изменилось. Прохожие всё также галдят, кондиционер всё так же шуршит. Но исчез звук — тот самый, механический скроллинг, который стал тихим шумом последние полчаса. Пьер чувствует этот взгляд раньше, чем поворачивает голову. Боковым зрением и тем особым шестым чувством, которое вырабатывается у людей, которые слишком долго живут бок о бок с кем-то, кто не умеет скрывать свои намерения. Японец уже выпрямился и сидит на своей кровати. Откинул телефон куда-то в сторону, и теперь его глаза — эти два бездонных колодца — впиваются в Пьера. Пьер тягуче вздыхает. Со вкусом обречённости человека, который знает: сейчас начнётся что-то, после чего планшет с телеметрией покажется раем. «Ну и какая гениальная мысль посетила твою голову на этот раз?», — спрашивает он. Голос звучит устало, но в нём есть что-то ещё. Интерес? Он не хочет знать. Юки молчит всего пару секунд, а потом выпаливает. «А ты когда-нибудь спал с парнем?» Пьер замирает. Не внешне — его тело продолжает сохранять позу «уставший гонщик смотрит телеметрию», но внутри всё останавливается. Сердце пропускает удар. Возможно, два. И когда ритм возвращается, он становится другим — слишком быстрым, громким, очевидным. Он медленно опускает планшет на тумбочку. Пластиковый корпус стукается о дерево с глухим звуком. Француз поворачивается к Юки. Смотрит на него в упор. В комнате нет зеркал, но если бы были, он увидел бы собственное отражение: брови сдвинуты, уголки губ опущены, взгляд — тяжёлый, испытывающий. «Это ты сейчас к чему спрашиваешь?», — его голос ниже обычного всего на октаву. Так говорят, когда пытаются казаться спокойнее, чем есть на самом деле. Юки не отводит глаз. Это удивительно — обычно он сдаётся первым в их молчаливых дуэлях. Опускает ресницы, прячет взгляд где-то в районе своих ног, но не сегодня. Сегодня он сидит прямой, как струна, и в его позе чувствуется что-то вызывающее, почти бунтарское. Он тренировался? — понимает Пьер. — Он прокручивал этот разговор у себя в голове, пока я смотрел графики. «Без разницы, просто ответь, да или нет?», — настойчивость в голосе Юки звучит неестественно. Словно он примеряет роль человека, который знает, чего хочет, и не боится спрашивать. Только он боится. Пьер видит это по тому, как его пальцы вцепились в край простыни — побелевшие костяшки, натянутая ткань. Пьер молчит, подбирая ответ. «Ну, — тянет он, делая паузу, за которую можно было бы прожить маленькую жизнь. — Да. Было». Эффект превосходит ожидания. Юки подскакивает на кровати, как ужаленный. Глаза расширяются — стали ещё больше, ещё чернее. Рот приоткрывается в немом «О», и Пьеру вдруг становится страшно смешно от того, что этот человек — один из двадцати лучших гонщиков планеты. «Серьёзно?! — голос срывается. — И насколько отличается от девушки?» Пьер чувствует, как к лицу приливает кровь. Не потому что ему стыдно — нет, стыд давно умер в переулках его шестнадцатилетия, закопанный под слоем адреналина и запретных поцелуев. А потому что этот вопрос задаёт человек, который завтра будет сидеть рядом на подкасте и делать невинное лицо. «Хватит об этом спрашивать, — Пьер старается, чтобы его голос звучал жёстче. — Может, тебе ещё и каждую деталь расписать?» Юки надувает губы. Вот это Пьер видел тысячи раз. Когда японец хочет казаться обиженным, но не имеет на это морального права, он выпячивает нижнюю губу и чуть сводит брови к переносице. Выражение лица становится одновременно детским и трагическим, как у щенка, у которого отобрали игрушку. И это работает. Чёрт возьми, это всегда работает. Десять секунд.

Пьер считает: Раз, два, три.

Он смотрит в обиженные глаза цвета перезрелой вишни.

Четыре, пять, шесть.

Вспоминает, как этот человек закинул ему левую ногу на плечо в тренажёрном зале, потому что «так удобнее растягиваться».

Семь, восемь, девять.

Понимает, что проиграл ещё до того, как начал игру.

Десять.

«Не помню я уже, — голос сдаётся, становится мягче, почти извиняющимся. — Это было давно. Мне тогда лет 16 было». Юки тут же прощает. Складывается обратно в позу внимательного слушателя, подтягивает колени к груди, обхватывает их руками. Сейчас он похож на студента на лекции по аэродинамике, который записывает каждое слово профессора — только вместо конспекта в его голове складывается что-то другое. «Мне тут просто интересно стало, — говорит он, и его голос теряет ту фальшивую браваду, которой был пропитан минуту назад. Становится тише и искреннее, почти уязвимым. — Всё-таки молодость коротка и надо успеть попробовать всё. Ну или как там говорил Фернандо». Пьер глубоко вздыхает и откладывает планшет окончательно. Понимает, что телеметрия подождёт, а вот японец ждать не хочет. Он поджимает под себя вторую ногу, садится напротив Юки, принимая ту же позу. Зеркалит. Психологический трюк, которому его научил кто-то из старых наставников: «Чтобы человек тебе доверился, стань его отражением». «Ну и?», — спрашивает он. Голосом, в котором нет ничего, кроме нейтрального интереса. Хотя внутри — шторм, ураган, апокалипсис. Юки мнётся. Пальцы теребят край футболки — скручивают, раскручивают, снова скручивают. Этот жест Пьер тоже знает. Так Юки делает, когда хочет попросить о чём-то, но не знает, как. В прошлый раз это был «Можно мне провести летний перерыв с тобой, с семьёй поссорились». А в позапрошлый — «Я потерял свой паспорт, не улетай пока не найдём, мне скучно». Сейчас он хочет попросить о чём-то другом. О чём-то, от чего стыд уже начал разливаться по его лицу — сначала шея, потом подбородок, потом щёки, и вот уже кончики ушей стали цвета пожарной машины. «Ну и я подумал, что такое делать только с тем, кому можно доверять, — голос Юки сейчас напоминает ручей — тихий, журчащий, но если присмотреться, в нём есть опасное течение. — А то вдруг слухи пустят и всё такое». Пауза. Юки собирается с духом. Пьер почти физически чувствует, как напряжение в комнате сгущается до консистенции мёда — липкого, сладкого, в котором можно утонуть. «В общем, — выдыхает японец, и этот выдох похож на прыжок с парашютом: назад дороги нет, только вниз. — Может, мы с тобой...» Он замолкает. Стыд становится физическим — Пьер видит, как Юки буквально съёживается, плечи поднимаются к ушам, голова втягивается, будто он ожидает удара, но продолжает. Потому что начал и если остановится сейчас, стыд убьёт его мгновенно. «Ну, попробуем?» Тишина. Такая, какая бывает только в комнатах, где умирают старые правила. «Мы не будем относиться к этому серьёзно! — тараторя выпаливает Юки, и его голос ломается. — В будущем останется как одна из наших шуток, просто эта зайдёт немного дальше». Он поёживается. Прячет лицо, опуская подбородок к коленям, но Пьер всё равно видит — видит, как горит кожа на скулах, как дрожат ресницы, как в уголках глаз собирается влага от страха. От того понимания, что сейчас он переступил черту, которую сам же нарисовал, и не знает, сможет ли вернуться обратно. А Пьер? Пьер сидит и смотрит на него. Смотрит и чувствует, как мир под ним превращается в зыбучие пески. Его лучший друг. Человек, который спал на его плече в самолётах, который кричал на него в боксах, который плакал после аварии в Монако, уткнувшись лицом ему в грудь, пока механики отворачивались из вежливости. Человек, который никогда — никогда — не смотрел на него так, как сейчас. Как смотрит? Пьер пытается найти слово. В его голове, переполненной метафорами и образами, всплывает сравнение... неправильное. Неуместное. Как на исповеди. Юки смотрит на него так, будто Пьер — единственный, кто может отпустить ему грехи, которые он ещё не совершил, но уже загадал совершить. Но есть в этом взгляде и что-то другое. Огоньки. Маленькие, жёлтые, танцующие на самом дне черноты. Любопытство. Чистое, животное, первобытное любопытство, которое не спрашивает «а правильно ли это?», а только «а что будет, если?». «А что будет, если я поцелую его в губы?» «А что будет, если проведу рукой по его позвоночнику?» «А что будет, если посмотрю на него без одежды — не в душевой, где все торопятся и никто ни на кого не смотрит, а в полной тишине, когда каждый вздох звучит как выстрел?» Пьер тут же прогоняет эти вопросы. Пытается запихнуть их обратно в ту часть сознания, которую называет «чулан», где хранится всё, что не должно видеть свет. Но дверца чулана сломана, и образы просачиваются сквозь щели. Остановись, — приказывает себе Пьер. Но мозг не слушается. Он подкидывает картинку: Юки закатывает глаза. Не от боли — от удовольствия. От того, что Пьер внутри него, и этот Пьер — не напарник, не друг, не тот, кого можно попросить передать воду на брифинге. Кто-то другой. Более тёмный, настоящий. «Дурак, — слышит Пьер свой голос как будто со стороны. — Ты хоть понимаешь, что ты мне сейчас предлагаешь?» Слова получаются слишком резкими. Слишком отрывистыми. Потому что в горле пересохло, и язык кажется чужим, резиновым, неспособным к произношению нежных звуков. Юки кивает. Уверенно. Слишком уверенно для человека, который минуту назад дрожал, как осиновый лист. «Да, понимаю». И снова смотрит. Пьер смотрит в ответ. Ищет. Роется в этих глазах, надеясь найти хоть один здоровый аргумент, хотя бы одну причину сказать «нет» и не пожалеть об этом потом. Но не находит. Только огоньки. Танцующие. Насмешливые. Трус,— шепчут они. — Ты боишься. Ты всегда боялся. Боялся признаться себе, почему на тебя так действует его смех. Почему ты запоминаешь, что он ест на завтрак. Почему, когда он ходит по номеру в одних трусах, потому что забыл шорты, ты отворачиваешься к стене. Пьер откидывается на спинку кровати. Кладет руки на лицо, трёт глаза — сильно, почти болезненно, словно надеется стереть увиденное. Красные круги перед закрытыми веками. Ощущение, что потолок над ним стал ниже, чем был минуту назад, и давит, давит, давит. «Нет, — говорит он. — Это уже перебор. Я, пожалуй, откажусь». Тишина. Когда Пьер убирает руки от лица и открывает глаза, он видит Юки, который уже отвернулся к стене. Футболка сползла обратно, скрыв живот. Плечи — напряжены, но спина прямая, гордая. В позе — то особенное японское достоинство, которое одновременно восхищает и бесит Пьера. «Я попросил. Мне отказали. Я не умру. Свет не померк. Просто... обидно». Пьер смотрит на эту спину. Широкие лопатки, которые проступают сквозь тонкую ткань. Изгиб позвоночника. Родинка на левой стороне шеи — не больше булавочной головки, которую он заметил ещё год назад и с тех пор случайно находит взглядом на каждой пресс-конференции. Ты сделал правильно, — убеждает он себя. — Вы друзья. Только друзья. Всё остальное — иллюзия, которую создают фанаты, потому что им скучно и хочется драмы. Ты не хочешь его. Ты хочешь... хочешь... Он не может закончить мысль. Потому что хочет. Хочет так, что сводит скулы.

***

С того подкаста прошло 3 дня. Уик-энд окончен. Пьер помнил вспышки: тренировка в пятницу, квалификация в субботу — седьмое место, лучше, чем он ожидал, но хуже, чем хотел. Гонка в воскресенье — финиш шестым, четыре очка, рукопожатие с Юки. Японец финишировал девятым. Не прорыв, но и не провал. После гонки он долго сидел в боксе, наклонив голову к коленям, и Пьер видел это через стеклянную перегородку. Видел, как механики подходили, хлопали по плечу, что-то говорили. Видел, как Юки кивал, но не поднимал головы. Пьер хотел подойти. Сделал даже два шага в ту сторону, но остановился. Он развернулся и ушёл в моторхоум один.

***

В номере было тихо. И это — после гонки, после бесконечных интервью и встреч — было главным. Пьер сидел на кровати, подогнув под себя ногу, и смотрел телевизор, висящий на стене напротив. Экран отбрасывал свечение на его лицо, подчёркивая усталость, которая въелась в черты глубже любых морщин. На экране мелькал фильм «Чёрная вдова». Он включил его бездумно, просто чтобы заполнить тишину. Скарлетт Йоханссон что-то взрывала на экране, спецэффекты заливали комнату фальшивым светом фейерверков, и Пьер почти верил, что это отвлекает. С утра была тренировка. Базовая, на поддержание тонуса — час на велотренажёре, растяжка, лёгкая кардио. Юки занимался рядом, молча, сосредоточенно. Потом — завтрак. Овсянка без сахара для Пьера, рис с овощами для Юки. Они ели за одним столом, но между ними будто выросла стена из закалённого стекла — прозрачная, но невидимая, сквозь которую можно смотреть, но нельзя коснуться. Программа на день была пустой. Мероприятие, ради которого они остались, назначено на завтра, на вторник. Какое-то спонсорское что-то, встреча с местными журналистами, фотосессия в дурацких шляпах, которые всегда выдают на таких ивентах. Пьер уже не вникал. Ему сказали «останьтесь», он остался. И теперь они сидели в номере. Солнце за окном клонилось к закату, заливая комнату оранжевым светом, который делал всё вокруг похожим на старую фотографию. Тени вытягивались, ложились на пол длинными полосами. Пьер не двигался. Он был дома. Насколько можно быть дома в гостиничном номере. Ванная дверь была закрыта. Из-за неё доносился шум воды — Юки снова застрял в душе. Это было частью их совместного быта, которую Пьер давно перестал замечать: японец мог стоять под водой по сорок минут, наслаждаясь каждой секундой, будто пытался смыть с себя не только пот и пыль, но и саму суть гоночного уик-энда — напряжение, адреналин, страх. Пьер когда-то спросил его: «Ты там не уснёшь?». Юки тогда рассмеялся и ответил: «Это единственное место, где я могу побыть наедине с мыслями». Глаза следили за экраном, но мозг уже давно отключился от сюжета. Он видел движения, взрывы, диалоги, но не понимал их. Мысли были заняты другим — тем, что случилось три дня назад, и тем, что не случилось после. Пьер не знал. Он не проверял соцсетей после интервью — выключил телефон и убрал в рюкзак, как будто это могло защитить его от последствий. Но он догадывался. Потому что уже через час после эфира его агент прислал только одно сообщение: «Ты охренел, Гасли?». Пьер потёр переносицу. На экране что-то взорвалось. Он даже не понял, что именно. Шум воды за дверью стих. Пьер услышал, как скрипнул кран, потом — тишина. Такая, какая бывает в ванной, когда человек выключил воду, но ещё не вышел: капли падают на кафель с ритмом метронома, пар клубится под потолком, зеркало запотело до состояния молочного стекла. Пьер ждал, не отдавая себе в этом отчёта. Его тело знало расписание Юки лучше, чем его разум: сорок минут в душе, пять минут на вытереться и намотать полотенце, потом — выход. Всегда так. Дверь открылась. Пар хлынул в комнату, клубясь у потолка, и на секунду Пьеру показалось, что он видит сон наяву — слишком сюрреалистичным был этот пограничный свет, эти оранжевые лучи, пробивающиеся сквозь белую дымку. Юки вышел. Полотенце — большое, махровое, гостиничное — было обёрнуто вокруг его бёдер. И Пьер прав: из-за роста — 159 сантиметров, которые Юки отчаянно отстаивал — оно висело на нём как короткое платье. Верхний край полотенца закрывал живот почти до груди, и весь Юки в этот момент напоминал ребёнка, который нарядился в одежду взрослого и теперь не знает, то ли ему смеяться, то ли смущаться. Волосы мокрые, тёмные, прилипли ко лбу и шее. С них стекали капли — Пьер видел, как одна из них скатилась по виску, задержалась на скуле, потом упала на ключицу. Капли сверкали в оранжевом свете, как маленькие янтари. Юки нёс в руках ворох одежды — домашние штаны, футболку, носки. Он шёл к своей кровати — той, что стояла в трёх метрах от Пьера, — и двигался с той особенной грацией, которая появляется у людей, когда они уверены, что на них никто не смотрит. Пьер смотрел. Не потому что хотел, он просто забыл отвести взгляд. Просто всё его внимание вдруг переключилось на то, как блестят капли на плечах Юки, как полотенце сидит на его бёдрах, как перекатываются мышцы под влажной кожей, когда Юки наклоняется за упавшим носком. Он даже не заметил, как японец подошёл к своей кровати, сел на край, начал одеваться — сначала футболка (белая, слишком большая, сползающая с плеча), потом штаны (серые, свободные, с завязками, которые он почему-то затягивал в два узла). Пьер смотрел в экран, он уже почти вернулся в фильм, почти заставил себя забыть о существовании другого человека в этой комнате. А потом силуэт полностью преградил ему экран. Чёткий, резкий, с влажной головой и торчащими в разные стороны прядями. Юки встал прямо перед кроватью Пьера — так близко, что француз видел край его домашних штанов на уровне своих глаз. Пьер поднял взгляд. Лицо Юки было другим. Не тем, которое Пьер видел последние три дня — отстранённым, вежливым, почти чужим. Вернулось что-то другое. То, что было в ту ночь, когда японец выпалил свой вопрос про парней. Сосредоточенность, решимость. Огонь в глазах — не лампочки любопытства, а настоящее пламя, которое сжигает мосты, не спрашивая разрешения. Юки стоял, расставив ноги на ширине плеч, руки висели вдоль тела, но пальцы были сжаты в кулаки — единственная трещина в этой броне уверенности. Он смотрел на Пьера сверху вниз (редкость, учитывая разницу в росте) и не моргал. Пьер откинулся на подушку, сложил руки на груди, принял позу «ну, давай, я слушаю». На лице — ни эмоций. Только лёгкий изгиб бровей, который мог означать что угодно: от интереса до усталости. Он не стал ничего спрашивать не потому что не хотел, а потому что знал: Юки сам скажет. Японец принадлежал к той редкой породе людей, которые не выносят тишины в разговоре. Если Пьер промолчит, Юки всегда заполнит паузу. Он начинал говорить быстрее, когда чувствовал, что собеседник не помогает ему вести диалог. Слова вылетали, обгоняя мысли, — иногда слишком смелые, иногда слишком глупые, но всегда — честные. Юки переступил с ноги на ногу. «В прошлый раз ты мне отказал, — голос Юки звучал ровно, но слишком быстро — так говорят, когда боятся, что их перебьют. — Но потом рассказал об этом на интервью». Пьер молча переваривал сказанное. Он пытался уловить связь между этими двумя фактами. «Ты о той просьбе переспать с тобой?», — переспросил он. Голос — максимально нейтральный. Пьер специально убрал из него всё: усталость, насмешку, любые намёки. Юки коротко кивнул. Пьер выдержал паузу. Посмотрел в потолок, словно искал там ответы. Потом снова перевёл взгляд на Юки. «Допустим. И что с того?» Его тон не изменился. Но внутри — внутри всё сжалось. Он знал, что сейчас будет. Чувствовал это кожей, тем особым чувством, которое появляется перед грозой. Юки сделал шаг вперёд. Он подошёл к боковой стороне кровати Пьера — там, где француз лежал на правом боку, подогнув колени. Теперь он стоял вплотную к матрасу. Японец наклонился. Опустил руки на край кровати, сжав простыню так, что побелели костяшки. Их лица разделяли тридцать сантиметров. Пьер чувствовал запах шампуня — какой-то цитрусовый, с горчинкой, Юки менял его каждые две недели, потому что «скучно, хочу разнообразия». «Раз ты сам решил не забывать об этом, — голос Юки стал тише. Ниже. В нём появилась хрипотца — то ли от воды, то ли от напряжения. — То я продолжу напоминать». Он сделал паузу. Пьер видел, как двигается его кадык, когда Юки сглатывает. «Давай потрахаемся». Слова ударили Пьера в грудь с такой силой, что он физически почувствовал, как перехватило дыхание. Не от смысла — он ждал чего-то подобного. От прямоты, которая не оставляла места для игр. Японец не кокетничал, не заигрывал. Не спрашивал «может быть», «если ты не против», «было бы интересно» и это сбивало с толку больше всего. Пьер поморщился. Не от отвращения — нет, ни в коем случае. А от того, как неуместно, как нелепо звучали эти слова в комнате, залитой оранжевым вечерним светом, где на экране всё ещё шёл фильм, который уже никто не смотрел. «Ты реально от меня не отстанешь?», — спросил он. В голосе — не вопрос даже, а утверждение. Констатация факта, к которому он уже пришёл минуту назад. Юки снова кивнул. «Боже, — Пьер откинулся на спину. Распластался на кровати, раскинув руки в стороны, и уставился в потолок. Его поза выражала всё: усталость, обречённость, чувство бренности бытия, которое приходит, когда понимаешь, что судьба всё равно сделает по-своему, сколько ни сопротивляйся. — Ты невыносим». Юки не сдвинулся с места. Он стоял у кровати, глядя на распластавшегося Пьера, и в его позе не было ни капли жалости или нерешительности. «Ну разок, — голос японца изменился. Стал выше, плаксивее — он перешёл в режим нытья, который действовал на Пьера сильнее любых уговоров. — Пожалуйста». Пьер скосил глаза в его сторону не поднимая головы с подушки. «Если я сверху, — продолжил Юки, и в его голосе появилась деловая нотка, будто он обсуждал распределение мест в самолёте, — то будет даже проще». Пьер усмехнулся себе под нос. Потом усмешка стала громче, перетекла в хохот — короткий, как выстрел. «А не много ли ты хочешь? — он приподнялся на локтях, посмотрел на Юки с тем особенным выражением, которого японец боялся больше всего: снисходительная насмешка старшего, который знает, что младший скоро облажается. — Не дорос до такого». Он не уточнил, что имеет в виду. Двусмысленность была намеренной — Пьер хотел задеть, слегка, по-дружески, чтобы сбить этот странный, пугающий настрой решимости. «Я всего на пять лет младше, — парировал он. Голос — ровный, но в глазах — искра. — Нашёл, за что зацепиться». Пьер выдержал паузу. Посмотрел на Юки с головы до ног — демонстративно, как смотрят на провинившегося ребёнка, которого вот-вот отчитают. Потом его лицо расплылось в улыбке. «А я и не про возраст», — сказал он и расхохотался. Пьер смеялся, закинув голову на подушку, трясясь всем телом, и в этом смехе не было злорадства — только чистая, незамутнённая радость от того, что он снова может подкалывать Юки. Потому что подкалывать Юки за рост — это было их. Это было святое, незыблемое, то, что оставалось неизменным даже когда всё остальное рушилось. Эффект превзошёл ожидания. Лицо Юки вспыхнуло. Настоящий пожар, который залил щёки, уши, шею. Глаза сузились, брови сошлись к переносице, ноздри раздулись. Он выглядел так, будто готов был взорваться. «Ты придурок!», — выкрикнул Юки. И прежде чем Пьер успел среагировать, японец перекинул ногу через его бёдра. Одно движение — ловкое, отточенное тренировками, — и он уже сидел на Пьере. Бёдра сомкнулись вокруг ног француза. Юки оказался неожиданно тяжёлым. Пьер почувствовал давление на таз — всю массу сбитого, мускулистого тела, которое гонщики носят под свободной одеждой. Юки был маленьким, но крепким. Слабый удар пришёлся в грудь. Кулак — не настоящий, так, обозначение. «Ты придурок!», — повторил японец. Голос сорвался на фальцет от злости. Пьер не двигался. Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел на Юки сверху вниз — то есть снизу вверх, но ощущение было именно такое: свысока. В его позе не было ни капли сопротивления. Он принимал это — удары, крики, всю эту бурю — с терпением человека, который знает, что шторм продлится недолго. «Идиот!», — Юки ударил снова — на этот раз в плечо. «Дебил!», — в предплечье. «Французская ты...!», — в грудь, но уже совсем слабо, почти ладонью. Пьер лежал и улыбался. Не насмешливо — мягко, почти нежно. Он смотрел, как развиваются мокрые волосы Юки, как капли воды с их кончиков падают ему на лицо, на шею, на футболку. Как меняется выражение глаз: от ярости к обиде, от обиды к чему-то ещё, чему Пьер пока боялся подобрать название. Минута. Может, две. Удары становились всё слабее, всё медленнее, пока совсем не перестали быть ударами. Руки Юки просто лежали на груди Пьера — тёплые, влажные после душа, с пальцами, которые чуть подрагивали. «Ненавижу твою французскую морду, — пробормотал японец. Злость ушла, осталась только усталость — и что-то ещё, похожее на отчаяние. — Придурок...» «Уже повторяешься», — ровно ответил Пьер. Юки упёрся руками в живот Пьера — не агрессивно, а скорее для опоры — и продолжил смотреть на него. По-щенячьи упрямо, с вызовом в глазах. «Вот зачем оно тебе нужно вообще?», — спросил Пьер. Голос потерял насмешку, стал серьёзным, тихим. Юки замер. Посмотрел куда-то в сторону — на стену, на окно. Потом снова встретился взглядом с Пьером. «Хочется», — сказал он. Как будто это объясняло всё. И, видя, что Пьер не отвечает, добавил: «Мне слишком интересно, как это и что. А настолько доверяю я только тебе». Пьер смотрел на него и думал. Он думал о том, что любовь — это не всегда «хочу обладать». Иногда любовь — это «я разрешаю тебе сломать меня, потому что знаю, что ты соберёшь осколки». Он думал о том, что Юки прав. Они доверяют друг другу больше, чем кому-либо в этом мире. Больше, чем семьям. Больше, чем самим себе. А потом француз посмотрел в лицо Юки. Японец состроил гримасу — ту самую, которую Пьер в шутку называл «кот из Шрека». Глаза стали огромными, брови поднялись домиком, губы сложились в капризную дугу. В этом выражении было всё: и надежда, и страх отказа, и решимость, и невыносимая, щемящая нежность, которую Юки прятал за маской наглости. Пьер тяжело выдохнул. Воздух выходил из лёгких долго, унося с собой остатки сопротивления. Он почувствовал, как что-то в груди — не сердце, нет, что-то другое — разжало хватку, отпустило, сдалось. «Тебе придётся терпеть мои нежности», — предупредил Пьер. Голос — низкий, серьёзный, без намёка на шутку. Глаза Юки расширились — не от испуга, от удивления. Он не ожидал, что Пьер согласится. Готовился к долгим уговорам, к спорам, к отказам. А Пьер просто... сдался. «Хорошо», — быстро, почти испуганно пробормотал Юки и кивнул. Слишком резко, будто боялся, что Пьер передумает. «И долгую подготовку», — продолжил Пьер. «Окей», — снова кивнул Юки. На этот раз медленнее, вдумчивее. «И то, что завтра неприятно двигаться будет», — закончил Пьер. Он смотрел прямо в глаза, проверяя реакцию. Юки сглотнул. «Как-нибудь переживу», — сказал он. Голос чуть дрогнул, но не сломался. Они смотрели друг на друга. Сейчас — на этом маленьком островке времени между «никогда» и «навсегда» — не было места сомнениям. Пьер двинулся. Резко — по-спортивному, используя инерцию и силу корпуса. Он перевернул Юки, поменяв их местами за одно движение, которое заняло меньше секунды. Теперь он нависал сверху. Юки оказался на спине, руки прижаты к матрасу — Пьер не держал их, просто Юки сам замер в такой позе. Глаза — широкие, в них плескался целый океан: страх, доверие, ожидание, любопытство. Пьер выпрямился, встал на колени, разведя бёдра Юки шире, чтобы удобнее было сидеть. Его руки лежали по бокам от головы японца — не касаясь, но создавая клетку, границы, внутри которых сейчас находился только этот маленький, дрожащий человек в слишком большой футболке. «С тобой как, — спросил Пьер, и его голос опустился до шёпота. — Поосторожнее или наоборот?» Вопрос был задан ровно, без давления, без ожидания определённого ответа. Пьер действительно хотел знать. Потому что независимо от ответа Юки, он подстроится. Японец замялся. Пьер видел, как его щёки — только-только остывшие после вспышки гнева — снова начинают розоветь. Румянец поднимался от шеи вверх, заливая подбородок, скулы, кончики ушей. Японец смотрел куда-то в сторону — на стену, на свои собственные пальцы, которые вцепились в простыню. В его голове шла битва. Пьер почти слышал её — этот внутренний диалог, который Юки вёл с самим собой. С одной стороны — гордость. Он мужчина, гонщик формулы 1. Он не просит пощады, не ждёт снисхождения, не хочет выглядеть слабым. С другой — страх. Настоящий, животный страх перед неизвестностью, перед тем, что его тело может не выдержать, перед тем, что будет больно, и он не сможет это скрыть. Но всё же Юки был честным человеком. «Лучше осторожнее», — пробормотал он. Так тихо, что Пьер едва расслышал. Губы Юки почти не двигались — он будто пытался оставить слова внутри, но они вырвались помимо воли. Юки закрыл лицо руками. Это было не просто движение — это был крик. Беззвучный, но такой громкий, что Пьер почти оглох от тишины. Ладони японца прижались к щекам, пальцы вцепились в собственную кожу, будто он пытался стереть с лица всё — и румянец, и страх, и само существование в этой комнате, в этот момент, в этой позе. Футболка задралась во время переворота, обнажив полоску живота — там, где кожа светлее, почти белая, без загара, потому что гоночный комбинезон закрывает всё, кроме шеи и запястий. Пьер смотрел на эти руки. Руки, которые держали руль на скорости триста километров в час. Руки, которые сжимали кулаки в момент победы. Руки, которые дрожали после аварии. Сейчас они закрывали лицо от него. И это было неправильно. Это было настолько неправильно, что Пьер почувствовал, как что-то острое кольнуло в грудину. Не боль — сожаление. Он не хотел, чтобы Юки его боялся. Он не хотел, чтобы Юки прятался. Движение было быстрым — Пьер не думал, не анализировал, не взвешивал. Его руки сами рванулись вперёд, пальцы обхватили тонкие запястья и он прижал их к матрасу по бокам от головы японца. Юки вздрогнул. Всё его тело дёрнулось — короткий, спазматический рывок, как у животного, которое попало в капкан и ещё не поняло, что капкан не убивает. «Не зажимайся», — сказал Пьер. Голос — низкий, ровный, но без жёсткости. Скорее просящий, чем требующий. Он нависал над Юки, удерживая его запястья, но не с силой — просто фиксируя. Ладони Пьера были сухими и горячими, пальцы лежали на пульсирующих венах, и Пьер чувствовал, как бьётся сердце Юки — часто, испуганно, сбивчиво. Он смотрел ему в глаза. В то, что скрывалось за ними. Туда, где живёт настоящий Юки — не гонщик, не тот кто вечно смеётся и шутит, а человек. Уязвимый. Дрожащий. Готовый сбежать в любой момент, если Пьер сделает что-то не так. «Ты же сам говорил, что доверяешь мне», — продолжил Пьер. Тихо. Почти шёпотом. Юки дёрнул запястьями — не чтобы вырваться, просто проверить, как сильно его держат. Пьер не отпустил, но и не сжал сильнее. Так держат хрупкую вещь: достаточно крепко, чтобы не упала, но достаточно нежно, чтобы не разбить. Японец поджал губы. Этот жест Пьер знал. Юки поджимал губы, когда хотел казаться жёстче, чем был на самом деле. Когда боялся, что голос выдаст его — дрогнет, сорвётся, заплачет. Губы превращались в тонкую линию, почти белую от напряжения, и Пьеру всегда хотелось провести по ним пальцем, разжать эту хватку. «Если бы я тебе не доверял, — сказал Юки, и голос его прозвучал ровно — слишком ровно, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет, — меня бы тут вообще не было». И он повернул голову в сторону. Вот это движение сломало Пьера сильнее, чем любой крик или сопротивление. Потому что Юки не отвернулся от него — Юки отвернулся от себя. От того, что чувствовал. От румянца, который уже не мог контролировать. От собственных глаз, в которых, наверное, плескалось что-то слишком откровенное. Его профиль на фоне белой подушки выглядел как рисунок — чёткие линии, резкий подбородок, длинные ресницы, которые дрожали. Кожа на шее горела, красные пятна спускались ниже ворота футболки, и Пьер вдруг понял: Юки краснеет всем телом. Не только лицом — всем. Грудью, плечами, руками. Его тело становилось розовым, как лепестки сакуры на рассвете. Пьер отпустил его запястья. Просто медленно разжал пальцы, давая свободу. Потому что понял: Юки не сбежит. Не после того, как сказал это. И руки Юки остались лежать там, где их оставили. По бокам от головы. Потому что он сам — может быть, неосознанно — выбрал остаться в этой позе. Открытой, уязвимой, доверяющей. Пьер медленно опустил руки. Пальцы скользнули по шее Юки — там, где белая ткань касалась ключиц. Кожа под пальцами оказалась горячей — не просто тёплой, а горячей, будто внутри японца горел костёр, который тот всю жизнь тушил, а сейчас пламя вырвалось наружу. «Подними руки», — тихо сказал Пьер. Не приказ, а просьба. Юки послушался. Медленно — как в замедленной съёмке — он поднял руки над головой, соединив запястья. Футболка натянулась на груди, открывая живот, рёбра, линию тёмных волос, уходящую ниже пояса. И Пьер стянул её. Ткань зашуршала, коснулась волос Юки и упала куда-то на пол, за кровать. Пьер выпрямился и жадно осматривал каждый сантиметр. Теперь между ними не было ничего, кроме воздуха — и этого тягучего, почти осязаемого напряжения, которое пульсировало в комнате, как второй сердечный ритм. Юки без футболки выглядел иначе. Не тем иначе, которое Пьер видел в бассейне или раздевалке — там всё было функционально, быстро, без остановки взгляда. Сейчас он мог разглядывать. Видеть то, что обычно пряталось под тканью комбинезона и футболок. Плечи — шире, чем казалось. Грудная клетка — узкая, но с чёткими контурами мышц, которые проступали под кожей при каждом движении. Ключицы — острые, с чёткими ямочками у основания шеи. Рёбра — Пьер видел их очертания, когда Юки делал вдох. И живот — плоский, с вертикальной полосой мышц, которая начиналась под грудью и уходила за резинку штанов. Кожа Юки была смуглой — не от природы, от солнца и тренировок на открытых трассах. Но были участки, куда солнце не добиралось: внутренняя сторона рук, низ живота, бока — там кожа была светлой, почти белой, с голубоватыми прожилками вен. И вся эта кожа — вся — была покрыта румянцем. Розовым, неровным, пятнистым, как цветущий сад после дождя. Юки съёжился. Не физически — он лежал неподвижно, раскинув руки по сторонам, но внутри. Пьер видел, как его плечи чуть приподнялись, как напряглись мышцы шеи, как пальцы вцепились в простыню. Он понимал: сейчас японец ведёт внутренний диалог. Пьер знал, о чём Юки не говорит. Он боялся показаться неопытным, смешным, слишком чувствительным. Он боялся, что Пьер посмотрит на него и увидит не того уверенного гонщика, который требует уважения, а испуганного мальчишку, который впервые остался наедине с чужим телом. Но Пьер уже видел и не отвернулся. «Ну же, — сказал он тихо. Так нежно, что сам удивился — откуда в его голосе взялась эта мягкость. — ты чего? Смотри на меня». Он повернул голову Юки к себе. Не грубо — кончиками пальцев, едва касаясь подбородка, ведя по скуле, останавливаясь на затылке. Ладонь легла на затылок, пальцы утонули в мокрых волосах. Юки открыл глаза. В них было всё. И страх, и надежда, и любопытство, и ещё что-то, чему Пьер не знал названия. Что-то, похожее на молитву. «Я не знаю, — прошептал Юки, и голос его дрожал — мелкими, неуверенными волнами. — Всё это как-то очень странно...» Пьер посмотрел в эти глаза. В эти чёрные, бездонные, напуганные глаза, и почувствовал, как в груди разливается что-то тёплое. Не похоть. Не нежность даже. Что-то большее. Желание — нет, потребность — защитить. Забрать этот страх себе, раздавить его, как окурок, и никогда больше не видеть в глазах Юки. «Просто перестань думать обо всём, — сказал Пьер. Его голос теперь звучал тише, чем шум кондиционера. — И плыви по течению». Пьер поцеловал его в нос. Маленький, короткий поцелуй — в кончик носа, который чуть вздрогнул от прикосновения. Так целуют любимых, когда нет слов. Юки замер. Его ноздри раздулись — он втянул воздух, будто пытался вдохнуть этот поцелуй, сохранить его в лёгких, в крови, навсегда. Румянец, который уже казалось достиг пика, стал ещё глубже. Из розового превратился в красный — цвет спелой вишни, цвет заката над Сузукой, цвет крови под тонкой кожей. Пьер держал лицо Юки в ладонях. Он чувствовал, как бьётся пульс под его пальцами — на висках, на челюсти, на шее. Как дрожат ресницы, касаясь его ладоней. Как Юки медленно — очень медленно — перестаёт быть комком напряжения и начинает... таять. Плавиться. Растекаться по матрасу горячей лужицей доверия. И это доверие давило на Пьера сильнее, чем любая ответственность, которую он когда-либо нёс. Сильнее, чем болид на стартовой решётке. Сильнее, чем победа. Потому что сейчас Юки отдал ему не тело — он отдал ему свою хрупкость. Свою уязвимость. Свой страх. Всё, что обычно прячут под броней. А броня Юки была тонкой. Пьер знал это и потому должен был быть идеальным. По крайней мере он попробует. Пьер медленно провёл ладонями вниз. От щёк — к шее, касаясь пульсирующей точки под ухом. От шеи — к плечам, обводя ключицы кончиками пальцев, чувствуя, как Юки вздрагивает от каждого прикосновения. От плеч — по рукам, по внешней стороне, до локтей, до запястий, до пальцев, в которых всё ещё была зажата простыня. Он разжал их. Осторожно, по одному. Соединил свои пальцы с пальцами Юки, переплёл, прижал к матрасу, потом отпустил — и снова провёл ладонями, теперь уже вверх, по внутренней стороне рук, где кожа была самой тонкой, почти прозрачной. Юки выдохнул. Первый нормальный выдох за всё это время. Не всхлип, не задержка дыхания — выдох. Воздух вышел из лёгких медленно, и вместе с ним, кажется, вышла часть страха. Теперь ладони Пьера лежали на его талии. Талия Юки была узкой — Пьер мог обхватить её пальцами, почти смыкая руки в кольцо. Ребра прощупывались под кожей, и Пьер вдруг остро осознал, какой хрупкой может быть человеческая плоть. Как мало нужно, чтобы сломать. Как много — чтобы сохранить. Юки казался сейчас сделанным из фарфора. Дорогого, старинного фарфора, который передаётся по наследству, и все боятся к нему прикоснуться, потому что трещина — и всё, реликвии конец. Он смотрел на Юки и чувствовал, как в груди разрастается то самое — то, что он называл нежностью, но что было намного больше. Любовью. Той самой любовью, которую он отрицал два года, прятал в чулан, запирал на семь замков. Любовью, которая не спрашивает «а можно ли?», а просто есть. Была всегда. Просто теперь он разрешил ей дышать. Для Пьера Юки выглядел так, словно к нему можно относиться только как к божеству. Не потому что он идеален, а потому что он реален. Потому что он здесь, сейчас, под своими руками — дрожащий, напуганный, открытый — и отдаёт Пьеру то, что никогда никому не отдавал. Француз провёл большими пальцами по резинке штанов. Движение было медленным — таким медленным, что его почти не существовало. Пальцы скользнули по краю, где резинка прилегала к животу. Большие пальцы — слева и справа — легли на выступающие тазовые кости, которые Пьер чувствовал даже через ткань. «Можно?», — спросил он шёпотом. Пьер смотрел в глаза Юки. Ему нужно было видеть. Нужно было знать, что японец всё ещё здесь, что он не ушёл в себя, не закрылся, не включил режим «делай что хочешь, я потерплю». Юки кивнул неуверенно, коротко. Так кивают, когда не уверены в ответе, но боятся сказать «нет», потому что «нет» — это конец, а конца они не хотят. Они хотят продолжения. Просто боятся признаться. Пьер потянул штаны вниз. Резинка перекатилась через тазовые кости — Пьер помог ей пальцами, освобождая путь. Ткань зашуршала по коже, по бёдрам, по коленям. Юки приподнял бёдра — автоматически, помогая, — и штаны соскользнули, упали на пол, оставив его в одних боксерах. Чёрных, облегающих, с логотипом спонсора на резинке. Пьер замер. Теперь Юки был почти полностью открыт. Только тонкий слой ткани разделял его тело и взгляд Пьера. Боксеры сидели на бёдрах низко, открывая выступающие тазовые кости, линию тёмных волос, спускающуюся от пупка. Юки дышал часто. Грудная клетка вздымалась и опускалась, рёбра двигались под кожей. Пальцы — снова вцепились в простыню, побелевшие костяшки. Это был верх его незащищённости. Пьер чувствовал это — не видел, нет, он видел тело, но чувствовал другое. Электричество в воздухе. Напряжение, которое можно было резать ножом. Ощущение, что один неверный шаг — и всё рассыплется, как карточный домик. Юки смотрел сквозь потолок. Сквозь этажи, сквозь крышу, в небо, в пустоту. Его взгляд был пустым и переполненным одновременно — в нём была вся вселенная страха, которая не помещалась в одного человека. Пьер видел его таким впервые. Не на трассе, где Юки кусал губы от злости на самого себя. Не на пресс-конференциях, где он отводил взгляд от сложных вопросов. А здесь, в комнате. На кровати. Под ним. И внутри Юки что-то сломалось. Пьер увидел это по глазам. Сначала зрачки расширились — стали огромными, чёрными, бездонными. Потом веки дрогнули, и в них появилось то, что Пьер назвал бы паникой, если бы не знал Юки лучше. Это был не страх. Это было понимание. Осознание того, где он и что сейчас произойдёт. Мозг Юки, который до этого момента работал на автопилоте, вдруг включился на полную мощность. А что, если я сделаю что-то не так? А что, если я отреагирую неправильно? А что, если он подумает, что я... А что, если я... Пьер почти слышал эти вопросы. Они висели в воздухе, материальные, тяжёлые, как свинцовые гири. Юки вдруг показался ему невероятно молодым. Не возраст — состояние. Внутри этого двадцатидвухлетнего мужчины, который гоняет на скорости за триста километров в час, вдруг проснулся подросток. Неопытный. Напуганный. Тот самый, который впервые раздевается перед кем-то и не знает, куда девать руки, ноги, взгляд, себя целиком. Пьер наклонился. Осторожно — как подходят к раненому животному, которое может укусить, но больше не может убежать. Он чувствовал, как воздух между ними становится плотнее с каждым миллиметром. Первый поцелуй — в левую щёку. Губы Пьера коснулись горячей кожи. Он ощутил солёный привкус — не слёз, пота, который ещё не высох после душа. Юки вздрогнул, но не отстранился. Второй поцелуй — в правую щёку. Теперь Пьер целовал медленнее, задерживаясь на каждом сантиметре. Он чувствовал, как под его губами расслабляются мышцы — те, которые держали лицо в маске «всё нормально, я справлюсь». Третий поцелуй — в лоб. Прямо между бровями, там, где у Юки обычно появляется вертикальная морщинка, когда он злится или сосредоточен. Сейчас морщинки не было — лоб был гладким, прохладным, и Пьер вдруг подумал: «Я целую его в лоб, как целуют в церкви икону. Как будто он святой. Как будто он — моя религия». Четвёртый — в нос. Снова в нос. Потому что это смешно, потому что это по-детски, потому что это — единственное, что может заставить Юки улыбнуться, когда кажется, что улыбаться уже невозможно. Пятый — в закрытое веко. Левое. Потом — правое. Пьер целовал их так нежно, будто под ними спали самые хрупкие сны, которые нельзя разбудить. Ресницы Юки щекотали губы — короткие, тёмные, влажные. Юки фыркнул. Звук был смешным — чем-то похожим на кота, который чихнул и сам этого испугался. Маленький, нелепый выдох через нос. А потом Пьер увидел краешки губ Юки — они начали загибаться вверх. Сначала едва заметно, потом больше, больше, и вот уже всё лицо японца расплылось в улыбке — робкой, неуверенной, но настоящей. Румянец остался. Страх остался. Но теперь к ним добавилось что-то новое — тепло. То самое, которое рождается, когда понимаешь, что тебя не съедят, тебя не сломают. Тебя любят. Пьер смотрел на эту улыбку и понял, что не может больше ждать. Он не думал, просто наклонился ниже — так, что их носы почти касались, так, что дыхание Юки смешивалось с его дыханием и становилось одним воздухом на двоих. И поцеловал его в губы. Это было нежно. Так нежно, что Пьер испугался — а вдруг Юки не почувствует? А вдруг его губы слишком сухие, а поцелуй слишком лёгкий, как крыло бабочки? Но Юки почувствовал. Его губы дрогнули под губами Пьера — мягкие, тёплые, чуть приоткрытые. Он не ответил сразу — замер на секунду, будто не веря, что это происходит. А потом Пьер почувствовал ответное движение. Неуверенное. Детское почти. Юки целовал его так, как учатся целоваться — боязливо, пробуя, ошибаясь, пробуя снова. И в этот момент Пьер понял: они перешли черту. Не ту, которую обсуждали. Не «секс ради интереса», не «шутка, которая зашла дальше». Другую. Ту, за которой нет возврата в «просто друзей». Ту, которая называется «слишком поздно отступать, потому что ты уже там, где хотел быть всё это время». Это уже не было экспериментом. Это было интимно. Настоящим, глубоким, выворачивающим душу наизнанку интимом, который не спрячешь за словами «просто попробовать». Пьер чувствовал, как губы Юки постепенно расслабляются, как он начинает отвечать — всё смелее, увереннее, откровеннее. Как его пальцы — те, что ещё минуту назад сжимали простыню, — поднимаются и касаются плеч Пьера, скользят по шее, зарываются в волосы на затылке. Юки не просто принимал поцелуй, он в нём участвовал. А Пьер — Пьер тонул. В этом поцелуе, в этом запахе, в этом ощущении чужой кожи под своими пальцами. В том, как Юки притягивает его ближе, как их тела соприкасаются — грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам. И где-то на задворках сознания Пьер подумал: «Это любовь. Всё это время была только любовь. Я просто боялся назвать её своим именем». Он не знал, чувствует ли Юки то же самое. Но по тому, как японец отвечал на поцелуй — жадно, отчаянно, будто боялся, что Пьер исчезнет, если он разожмёт руки, — Пьер догадывался, что не один в этом безумии. Юки чувствовал эту волну. Огромную, тёплую, всепоглощающую — она шла от Пьера, от его ладоней, губ, дыхания, взгляда. Она омывала разум Юки, смывая страх, сомнения, вопросы. Она успокаивала, глушила мысли — те самые, которые роились в голове как пчёлы в потревоженном улье. Поцелуй не кончался. Он длился секунду? Минуту? Час? Пьер потерял счёт времени. Мир за пределами этой комнаты, за пределами этой кровати, за пределами губ Юки — перестал существовать. Не было отеля, не было Имолы, не было ничего. Был только этот момент — растянутый, как резина, которая вот-вот лопнет, но всё никак не лопается. Пьер отстранился первым. Не потому что хотел — потому что нужно было вдохнуть. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, и голова шла кругом от кислородного голодания. Он упёрся лбом в лоб Юки, чувствуя, как их дыхание смешивается — горячее, сбивчивое, живое. «Ты как?», — прошептал Пьер. Голос сел — он звучал хрипло, почти неузнаваемо. Юки не ответил. Его глаза были закрыты — ресницы дрожали, под ними блестела влага. Он выглядел так, будто только что пережил землетрясение и теперь пытался понять, уцелел ли. Потом он открыл глаза. И Пьер увидел в них то, что заставило его сердце остановиться — а потом забиться с удвоенной силой. Никакого страха. Только доверие, желание. Только — если Пьер не ошибался в своём прочтении чужих глаз — что-то, очень похожее на любовь. «Ещё», — прошептал Юки. Пьер не заставил себя просить дважды. Он поцеловал его снова — и на этот раз поцелуй был глубже, откровеннее. Язык скользнул по нижней губе Юки, прося разрешения, и Юки открыл рот — впуская, принимая, желая. Пьер провёл языком по его нёбу — и Юки выгнулся, пальцы вцепились в его плечи, из горла вырвался звук — не стон, нет, что-то среднее между вздохом и мурлыканьем. И Пьер вдруг остро, почти болезненно осознал: он не сможет остановиться. Даже если захочет. Даже если Юки попросит. Он уже перешёл точку невозврата — ту, где разум отключается, и остаётся только тело, только кожа, только этот маленький, дрожащий человек под ним. Он оторвался от губ Юки и посмотрел на него. Влажные глаза, припухшие от поцелуев губы, румянец, спустившийся на грудь. Юки выглядел так, будто его только что создали — заново, из глины и огня, и он ещё не знал, каким получился. Пьер провёл пальцем по его губе — нижней, чуть припухшей. «Ты так красиво краснеешь», — сказал он. Это вырвалось само собой — без фильтра, без контроля. Юки зажмурился снова. От того, что его хвалят за то, что он не может контролировать. За то, что он есть. «Заткнись», — пробормотал он. Но в голосе не было злости. Только смущение и... удовольствие. Лёгкое, как первое прикосновение солнца после долгой зимы. Пьер усмехнулся. Спрятал улыбку у него в шее — в том месте, где пульс бился чаще, чем у колибри. Поцеловал эту точку — и почувствовал, как Юки вздрогнул, как его пальцы сжались на плечах Пьера. «Не бойся, — прошептал Пьер в его кожу. — Я здесь. Я всё контролирую». Поцелуи Пьера скользнули ниже — от губ к подбородку, от подбородка к шее. И там, на этом тонком, напряжённом участке кожи, где пульс бьётся ближе всего к поверхности, он задержался. Губы Пьера были мягкими — удивительно мягкими для человека, который проводит часы в шлеме, сжимая челюсти от напряжения. Они касались шеи Юки с той особенной нежностью, которая бывает только у тех, кто боится сломать. Но следом за губами приходили зубы — лёгкое, почти неуловимое прикосновение резцов к коже. Пьер прикусывал — едва-едва, чтобы остался след, но не осталось боли. А потом — тут же — язык. Влажный, тёплый, он зализывал укус, превращая короткую вспышку непривычного ощущения в долгое, тягучее удовольствие. Юки замер. Это было странно — так странно, что мозг отказывался классифицировать ощущения. «Больно?» — Нет. «Приятно?» — Не полностью описывает. Скорее — непривычно. Каждая клетка кожи на шее, казалось, проснулась после долгой спячки и теперь кричала: «Ещё! Что это было? Дай ещё!». Он не знал, что шея может быть эрогенной зоной. Ну, то есть знал — теоретически, да и на девушках. Но никогда не проверял на себе. Его шея всегда была просто шеей — частью тела, которая соединяет голову с туловищем, которая болит после аварий, которую массирует физиотерапевт жёсткими, профессиональными пальцами. Сейчас она стала чем-то другим. Стала проводником. Антенной, которая ловила сигналы от губ Пьера и передавала их напрямую в позвоночник, в таз, в кончики пальцев. Пьер медленно спускался ниже. Наслаждаясь каждым миллиметром. Его губы оставляли влажную дорожку от ключицы к грудине, от грудины к рёбрам. Он целовал каждую косточку, каждый промежуток между ними, будто читал ребрами Юки какую-то древнюю книгу, написанную на неизвестном языке. Юки сжал челюсти. Зубы скрипнули — он не заметил, так сильно было напряжение. Его руки всё ещё лежали по бокам от головы, но пальцы уже не сжимали простыню — они вгрызались в матрас, проминая ткань, находя точку опоры в этом падении. Пьер провёл руками по груди Юки. Ладони — горячие, шершавые от мозолей, которые оставил руль — легли на соски. Сначала просто прикосновение — подушечками пальцев, едва касаясь. Юки выдохнул — этот выдох был похож на вздох утопающего, который наконец нашёл воздух. Потом пальцы сжались. Легко, почти невесомо. Но чувствительность — о, эта новая, обострённая до предела чувствительность — превратила лёгкое сжатие в электрический разряд, который ударил от груди прямо в низ живота. Юки дёрнулся. Не от боли — от неожиданности. Его бёдра приподнялись от матраса на долю секунды, и он сам не понял, зачем это сделал. Тело действовало быстрее мозга. Пьер заметил это движение. Улыбнулся — уголками губ, тонко, почти незаметно — и повторил. Сжал сильнее. Потом покрутил — большими пальцами, описывая маленькие круги вокруг напряжённых вершин. Юки почувствовал, как тепло разливается по груди, спускается ниже, превращаясь во что-то липкое, тягучее, неудобное. Боксёры стали тесными. Он не хотел думать об этом — но тело не спрашивало разрешения. А потом Пьер прекратил. Убрал пальцы, отстранился. И Юки хотел застонать от потери — но не успел, потому что вместо пальцев пришёл язык. Пьер медленно провёл им по левому соску — от основания к вершине, влажно, горячо, невыносимо медленно. Юки выгнулся. Всё его тело изогнулось дугой — лопатки оторвались от матраса, таз приподнялся, голова откинулась назад, открывая шею для новых поцелуев, которые так и не последовали. Потому что Пьер был занят другим — он втянул сосок в рот, обхватил губами, и язык продолжил свои бесконечные, сводящие с ума круги. Следом — лёгкий укус. Почти невесомый. Но Юки почувствовал его всем телом — от макушки до пяток. Что-то сжалось внизу живота — туго, как пружина. И он не сдержался. Звук вырвался сам — не стон даже, а скулёж. Тонкий, жалобный, почти собачий. Юки никогда не слышал от себя такого. Он не знал, что способен издавать подобные звуки. Его пальцы впились в плечи Пьера. С силой — такой, что, наверное, останутся синяки. Но Пьер не отстранился. Наоборот — застонал в ответ, вибрацией отдаваясь в грудь Юки, и этот звук был низким, горловым, и от него у Юки потемнело в глазах. Пьер целовал дальше. Вниз — по грудине, по животу, где мышцы подрагивали под каждым прикосновением, как натянутые струны. Прямоугольники пресса, которые Юки накачивал с таким упорством, сейчас сокращались непроизвольно, выдавая напряжение, которое он не мог контролировать. Пьер чувствовал это — каждое подрагивание, каждую дрожь. И ему нравилось. Не власть — нет. Другое. Доверие, которое читалось в том, как тело Юки отвечало на каждое его прикосновение. Как оно растворялось, забывало о защите и просто чувствовало. Руки Пьера легли на резинку боксеров. Движение было медленным — он давал Юки время. Время сказать «нет», если нужно, оттолкнуть его руки, если страх пересилит. Юки поймал его запястья. Не грубо — но быстро. Его пальцы обхватили руки Пьера выше кистей, сжали, остановили. Пьер замер. Навис над Юки, глядя в его глаза — расширенные зрачки, блестящая влага, румянец, который теперь не сходил с лица, даже когда Пьер не целовал его. В этом взгляде было всё: и желание, и страх, и что-то ещё, чему Пьер не сразу нашёл название. Требовательность. «Меня уже всего раздел, — сказал Юки. Голос дрожал — но не от страха. От напряжения. От той самой несправедливости, которая заставила его остановить Пьера. — А сам...» Он замолчал. Потому что дальше слова были не нужны. Он не договорил, но Пьер понял. Конечно, понял. Юки лежал перед ним почти голый — только чёрные боксеры, которые уже промокли в нескольких местах. Его кожа была открыта, уязвима, выставлена на обозрение. А Пьер — Пьер всё ещё был одет. Футболка, штаны. Разница между ними была как между сушей и морем: один в броне, другой — беззащитный. Юки чувствовал эту разницу. Не то чтобы он хотел, чтобы Пьер страдал — нет. Но ему нужно было равенство. Нужно было знать, что они оба в этой уязвимости вместе. Что он не единственный, кто открылся. Пьер выпрямился. Рывком стянул футболку через голову. Ткань зашуршала, зацепилась за уши, но он нетерпеливо дёрнул, освобождаясь. Футболка упала на пол. Теперь его торс был открыт. Широкие плечи, которые выдерживают бешеные перегрузки. Сильные руки, покрытые тонкими светлыми волосами. Грудная клетка — мощная, с чёткими контурами мышц. И шрамы. Маленькие, белые полоски на рёбрах — от аварии в 2018. Ожог на плече — от выхлопной трубы, когда он слишком близко подошёл к болиду в боксах. Юки смотрел и не мог отвести взгляд. Потому что тело Пьера было не просто телом — оно было картой. Историей. Каждый шрам рассказывал о том, через что этот человек прошёл. И Юки вдруг остро, почти болезненно осознал: он знает историю каждого шрама. Но никогда раньше не видел их так близко. Так откровенно. Пьер не остановился. Руки опустились к поясу, пальцы нашли резинку домашних штанов, и он стянул их одним движением. Ткань скользнула по бёдрам, по коленям, упала на пол. Пьер перешагнул через неё и вернулся на место. Теперь они были равны. Оба — только в том, что осталось. Пьер — в боксерах, которые не скрывали того, что происходило с его телом. Юки — своих, чёрных, влажных. Японец смотрел. Он не мог не смотреть — его взгляд скользил по груди Пьера, по животу, по линии тёмных волос, спускающихся от пупка, по тому, как ткань боксёров натягивалась, выдавая желание, которое Пьер даже не пытался скрыть. Юки сглотнул. В горле пересохло — так бывает, когда долго не пьёшь. Но он пил — час назад. Это была другая сухость. Сухость желания. Сухость от того, что ты видишь то, чего никогда не видел, и не знаешь, куда деть эту новую, огромную информацию. Он хотел коснуться: пальцами, губами, языком. Хотел узнать, каков Пьер на вкус, на ощупь, на звук — когда он рядом, когда он здесь, когда он его. Но не успел, потому что Пьер поцеловал его. Снова — жадно, глубоко, врываясь языком в рот, как в долгожданную гавань после шторма. И этот поцелуй был другим — не тем, нежным, успокаивающим. А тем, который говорит: «Я больше не могу ждать». Юки ответил. Он научился за эти несколько минут — или за вечность? — как отвечать. Как двигать языком в такт движениям Пьера. Как дышать через нос, когда рот занят другим. Как не умирать от удовольствия, когда Пьер отстраняется на секунду, чтобы перевести дух, а потом возвращается. И когда Пьер снова потянулся к резинке боксёров — на этот раз Юки не остановил его. Ткань скользнула вниз — по бёдрам, по ногам, открывая то, что скрывалось под ней. Юки приподнял таз, помогая, и через секунду боксёры присоединились к остальной одежде на полу. Остался только воздух и взгляд Пьера. Француз смотрел. Жадно. Откровенно. Так, как смотрят на произведение искусства, которое никогда не увидят в музее, потому что оно слишком личное, слишком интимное, слишком сокровенное. Взгляд Пьера скользил по телу Юки — от шеи к ключицам, от ключиц к груди, от груди к животу, и ниже, туда, где стояло, напряжённое, горячее, то, что не могло лгать. Юки хотел исчезнуть. Раствориться. Провалиться сквозь матрас, сквозь пол, сквозь землю — лишь бы не чувствовать этого взгляда на своей коже. Глаза горели, щёки горели, шея горела — казалось, сейчас кожа начнёт плавиться, как воск. «Хватит так смотреть», — пробормотал он. Голос прозвучал жалко — так жалко, что он сам себя возненавидел за эту слабость. Но Пьер не отвёл взгляд. Наоборот — его губы растянулись в улыбке. Не насмешливой, а нежной. Почти благоговейной. «Ты слишком прекрасен, — сказал он. — Aimé». Последнее слово прозвучало как музыка — мягкое, округлое, с ударением на последний слог. Юки не понял его — французский не был его сильной стороной. Но он понял интонацию. Понял, как Пьер произносит эти буквы. И ему стало стыдно ещё больше. Он отвёл взгляд. Уставился в потолок, где медленно кружил вентилятор, разгоняя тёплый воздух. Сейчас он ненавидел себя за то, что не понимает французского. За то, что не может спросить «что это значит?». Но тут же Юки почувствовал касание на бедре. Пьер начал медленно — от колена, по внутренней стороне, там, где кожа была самой тонкой, почти прозрачной. Ладонь — горячая, чуть шершавая — скользила вверх, заставляя волоски на ноге вставать дыбом. Юки замер. Он чувствовал каждую линию на ладони Пьера, каждый завиток отпечатка пальца. Чувствовал, как тепло от его руки разливается по бедру, поднимается выше, перетекает в пах, в живот, в грудь. Пьер остановился. За пару сантиметров до того места, где Юки хотел его прикосновений больше всего. Остановился и просто держал ладонь — тяжёлую, горячую, обещающую. Тело Юки предало его. Бёдра дёрнулись — сами, без команды, без разрешения. Приподнялись от матраса на долю секунды, пытаясь дотянуться до руки Пьера, заставить её двигаться дальше, туда, где пульсировало, требовало, кричало о внимании. Юки захотел закрыться. Инстинкт был сильнее разума — он начал сводить колени, сжимать бёдра, создавая барьер между своей уязвимостью и взглядом Пьера. Его ноги почти встретились — оставалось всего несколько сантиметров, — когда рука Пьера легла на его колено. Мягко. Не останавливая — скорее напоминая. «Не надо», — тихо сказал Пьер. И в этом не было приказа. Была просьба. Было «пожалуйста, позволь мне смотреть». Юки замер. Его ноги остались разведёнными — нешироко, но достаточно, чтобы Пьер мог видеть всё. И это всё сейчас горело, пульсировало, требовало. Пьер убрал руку. Встал с кровати — одним плавным, кошачьим движением, которое Юки видел сотни раз на трассе, когда Пьер вылезал из болида. Только сейчас он был не в огнеупорном комбинезоне, а в одних боксерах, и каждое движение обнажало мышцы, которые перекатывались под кожей. Француз отошёл к чемодану. Юки слышал, как щёлкнули замки, как зашуршала ткань, как Пьер рылся в вещах — быстро, уверенно, зная, что ищет. Через несколько секунд он вернулся с двумя предметами в руках. Смазка — тюбик, уже начатый. Пьер путешествовал с ней всегда — Юки видел её раньше, в ванной, и не придавал значения. Думал, для массажа. Или для... нет, не думал. Он запрещал себе думать. Презервативы. Три штуки в квадратной упаковке — Пьер оторвал один, положил остальные на тумбочку рядом со смазкой. Юки смотрел на них. Они лежали на деревянной поверхности — маленькие, незамысловатые, почти смешные в своей функциональности. И в то же время — страшные. Потому что они превращали абстрактное «давай попробуем» в конкретное «сейчас это войдёт в меня». Юки снова инстинктивно сжал ноги. Колени подались навстречу друг другу, и теперь его бёдра были плотно сомкнуты, создавая защитную стену. Пьер не сказал ни слова. Он просто положил руки на колени Юки — ладони легли на выступающие кости, пальцы обхватили их с внешней стороны. И начал тянуть. Медленно, без усилий. Он не прилагал силы — только давил, едва-едва, сигнализируя: «позволь мне». Колени Юки не поддавались — держались, напряжённые, упрямые, как сам японец. «Расслабься, — промурлыкал Пьер. Голос его был низким, вкрадчивым — таким, каким уговаривают диких животных взять еду с руки. — Я же тебе не наврежу». Юки посмотрел на него. Пьер сидел перед его коленями, смотрел снизу вверх, и в его глазах не было ничего, кроме нежности. Ни нетерпения, ни раздражения, ни досады от того, что Юки тормозит. Только терпение и... любовь? Нет, Юки не мог назвать это любовью. Слишком громкое слово для того, что происходило. «Я пытаюсь», — сказал он. И в его голосе было столько отчаяния, что Пьер почти почувствовал его вкус. «Я знаю, — ответил Пьер. — Ты справляешься. Просто... доверься мне. Не телу — мне». Юки вздохнул. Глубоко — так, что лёгкие наполнились до предела, а потом медленно, со свистом выпустил воздух. И вместе с воздухом — часть напряжения. Его мышцы начали расслабляться — не все сразу, не полностью, но достаточно, чтобы Пьер смог раздвинуть его колени ещё на несколько сантиметров. «Вот так, — прошептал Пьер. — Молодец». И под слабым давлением ладоней ноги Юки разъехались — нешироко, но теперь между ними были не сантиметры, а ладонь Пьера, которая могла свободно двигаться. Пьер не бросился сразу к цели. Он знал, что спешка сейчас — худшее, что можно сделать. Юки был как натянутая струна — если дёрнуть слишком резко, она лопнет. Нужно было ослаблять её постепенно, миллиметр за миллиметром. Поэтому он поцеловал колено Юки. Губы прижались к выступающей косточке — твёрдой, почти острой под тонкой кожей. Пьер провёл по ней языком — коротко, по-кошачьи, — и почувствовал, как нога Юки дрогнула. Потом поцелуи стали спускаться ниже. От колена — по внутренней стороне бедра, туда, где кожа становилась тоньше, нежнее, чувствительнее. Пьер целовал каждый сантиметр — не пропуская ни миллиметра. Его губы оставляли влажные дорожки, которые тут же высыхали от жара кожи. На середине бедра Пьер остановился. Кожа в этом месте была особенно тонкой — под ней просвечивали голубоватые прожилки вен, и когда Юки напрягался, можно было увидеть, как мышцы перекатываются под поверхностью. Пьер прикусил. Не сильно — так, чтобы остался след. Зубы сжали кожу, потянули, отпустили. И тут же — язык, зализывающий, успокаивающий, превращающий укус в ласку. Юки дёрнулся. Всё его тело отреагировало на этот укус — бёдра подскочили от матраса, пальцы вцепились в простыню, из горла вырвался звук — короткий, сдавленный всхлип. Пьер повторил, теперь уже чуть выше. Чуть ближе к паху. Ещё один укус — и снова язык. И ещё — и снова подрагивание бёдер. Каждый укус заставлял тело Юки реагировать — мышцы напрягались, потом расслаблялись, напрягались, расслаблялись, как прилив и отлив. Его ноги пытались сжаться — инстинктивно, защищая самое уязвимое место. Но разум был сильнее: Юки вспоминал, что он решил это сделать, что он хочет этого, что он доверяет. И он расслаблялся. Пьер чувствовал, как тело Юки под ним постепенно теряет жёсткость, как мышцы становятся податливее, как дыхание — то частое, паническое — начинает выравниваться, входить в ритм. Он целовал бедро Юки, вдыхая запах его кожи — лайм из геля для душа, смешанный с чем-то другим, более глубоким, более личным. Запахом возбуждения, желания. Запахом самого Юки. И Пьер хотел большего. Не сейчас — но скоро. Он знал, что нужно дать Юки время. Нужно, чтобы его тело привыкло к прикосновениям, перестало воспринимать их как угрозу. Нужно, чтобы он захотел так же сильно, как Пьер. Потому что сейчас — глядя на дрожащие бёдра, на вздымающуюся грудь, на закрытые глаза и прикушенные губы — Пьер понимал: он не сможет остановиться на полпути. Он не сможет просто попробовать и забыть. Это уже не эксперимент. Это — начало чего-то, что изменит их обоих навсегда. Юки открыл глаза. Посмотрел на Пьера — сверху вниз, сквозь полуопущенные ресницы. Его взгляд был затуманенным — не от слёз, от желания. В нём не было страха — только ожидание. Только вопрос: «Ну? Что дальше?» Пьер мягко улыбнулся. «Не торопись, — прошептал он. — У нас вся ночь». И снова припал губами к бедру Юки — чуть выше, ещё выше, оставляя дорожку из поцелуев и укусов, которая вела к одной единственной цели. Оставив последний лёгкий поцелуй на бедре Юки — там, где кожа уже покраснела от укусов и влаги, — Пьер приподнялся. Движение было плавным, почти невесомым. Он не хотел нарушать ту хрупкую тишину, которая установилась между ними — тишину, наполненную дыханием, биением сердец и тем особым электричеством, которое возникает только перед самым важным. Рука Пьера потянулась к тумбочке. Пальцы нащупали тюбик смазки, которая помнила прикосновения самого Пьера. Много раз в других номерах, других городах, с другими людьми. Но сейчас — впервые — Пьер держал её в руках с чувством, похожим на благоговение. Щелчок крышки разорвал тишину. Звук был резким, слишком громким в этой комнате, где даже шепот казался криком. Юки дёрнулся — не телом, ресницами. Они взметнулись, как крылья испуганной птицы, открывая глаза, которые секунду назад были закрыты. Эти глаза смотрели на Пьера. В них не было страха — пока нет. Только напряжение и ожидание. Только вопрос, который Юки не мог задать вслух, потому что боялся услышать ответ. Пьер выдавил смазку на пальцы — холодную, прозрачную, с лёгким запахом силикона и чего-то нейтрально-стерельного, как в больнице. Он растёр её между подушечками — указательным, средним, безымянным — круговыми движениями, нагревая, превращая холод в тепло. Он знал, как это важно. Холодная смазка может сломать настроение, заставить тело сжаться в защитный комок. А тёплая — войти незаметно, раствориться, стать частью прикосновения. «Просто расслабься», — сказал Пьер. Голос его был тихим, вкрадчивым, как шаги по мягкому ковру. И в конце он добавил слово, которое знал, что Юки не поймёт — но это было и не важно. Французский был его языком интимности, языком, на котором он разговаривал с самим собой в самые уязвимые моменты. «Tout-petit». Не потому что Юки был маленького роста — хотя это тоже. А потому что сейчас, в этот момент, он смотрел на Пьера глазами ребёнка, который впервые идёт по тонкому льду и не знает, провалится или нет. Юки кивнул. Неуверенно — так кивают, когда не уверены, но хотят, чтобы собеседник поверил в их уверенность. Его челюсть была сжата — желваки ходили под тонкой кожей, выдавая напряжение. Пьер наклонился не спеша. Он знал, что нельзя торопиться — спешка сейчас убьёт всё. Каждое движение должно быть выверенным, предсказуемым, безопасным. Он коснулся указательным пальцем сжатого мышечного кольца — того места, где тело Юки замыкалось в защитный круг, не пуская никого внутрь. Но не давил. Пальцы Пьера легли на этот вход — не как таран, а как ключ, который сначала просто вставляют в скважину, прислушиваясь, не провернут ли замок. Он гладил. Круговыми движениями — медленными, почти сонными, — проводя по самому краю, привыкая, знакомясь. Юки вздрогнул. Всё его тело отреагировало на прикосновение — мышцы сжались, закрываясь ещё плотнее. Это было неконтролируемо, рефлекторно. Тело Юки защищалось от вторжения так, как умело — сжимаясь. Но в тот же миг, когда он стиснулся в отчаянной попытке сохранить целостность, Пьер сделал нечто, чего Юки никак не ожидал. Он опустил голову. Язык Пьера — влажный, горячий, настойчивый — прошёлся по члену Юки от основания к головке. Медленно. Так медленно, что Юки чувствовал каждый миллиметр пути: как язык огибает ствол, как касается напряжённой вены, как добирается до головки и задерживается там, описывая маленький круг. Юки опустил взгляд. Смотреть на это было невозможно — и невозможно было не смотреть. Его глаза встретились с глазами Пьера — француз смотрел на него снизу вверх, из-под полуопущенных век, и этот взгляд был... пожирающим. Да, именно так. Пьер пожирал его взглядом — голодным, жадным, почти звериным, но при этом — странно — нежным. Как будто Юки был не едой, а чем-то священным, что можно только пробовать на вкус, но нельзя проглатить целиком. Губы Пьера обхватили его головку. Тепло — влажное, плотное, всеобъемлющее — охватило самую чувствительную часть. Француз втянул его в рот, создавая вакуум, и начал посасывать — ритмично, неспешно. Юки не смог сдержать стон. Звук вырвался из горла помимо воли — низкий, горловой, полный удивления и удовольствия. Чужие губы, чужой язык, чужое тепло — это было другое измерение. И в этот момент, когда Юки отвлёкся на ощущения в одной части тела, другая часть — та, о которой он старался не думать, — предательски расслабилась. Палец Пьера, который до этого просто гладил сжатое кольцо, пользуясь моментом, соскользнул внутрь. Медленно. Осторожно, по сантиметру, давая телу привыкнуть. Юки почувствовал это сразу. Ощущение было странным — чуждым, неправильным, неудобным. Как будто внутрь него, туда, где никогда ничего не было, засунули что-то инородное. Не больно — нет, пока не больно. Просто непривычно. Тело не знало, что делать с этим новым гостем, и реакция была единственной возможной: сжаться, вытолкнуть, избавиться. Ноги Юки дёрнулись, пытаясь сомкнуться. Инстинкт был сильнее разума — колени потянулись навстречу друг другу, бёдра напряглись, создавая барьер. Но между ними была голова Пьера — его широкие плечи, его согнутая спина, его присутствие, которое не позволяло ногам сомкнуться полностью. Пьер не отстранился. Он продолжил ласкать ртом, углубляя ритм, заставляя Юки забыть о том, что происходит снизу. Язык вился вокруг ствола, губы сжимались, создавая давление, и с каждым движением внимание Юки переключалось обратно на удовольствие. Палец внутри двигался медленно — Пьер не торопился. Он ждал, когда мышцы привыкнут, когда сопротивление ослабнет. Он чувствовал это по тому, как пульсируют стенки вокруг пальца, как они постепенно перестают сжиматься с панической силой и начинают пульсировать в ритме сердечных сокращений. Только когда он вобрал большую часть длины Юки в рот — глубоко, так, что головка упёрлась в нёбо, а нос коснулся лобка — он протолкнул второй палец рядом с первым. Юки почувствовал боль. Не острую, а тихую, фоновую, как зубная боль, которая не мешает жить, но постоянно напоминает о себе. Ощущение, что его тело раздвигают изнутри, что границы его существа расширяются, и это было страшно. Но рот Пьера — боже, этот рот — заглушал всё. Француз работал языком, вбирая его глубже, выходя почти полностью и снова насаживаясь, и с каждым движением боль отступала, забитая ощущениями более сильными, более древними, более правильными. Пьер стал прокручивать пальцами внутри. Круговые движения — медленные, вязкие, как патока. Он искал то место — маленькую точку, которая у мужчин отвечает за удовольствие. Вслепую, только по ощущениям, по тому, как напрягаются стенки, когда он касается определённых участков. И нашёл. Как будто нащупал спусковой крючок внутри тела Юки. Пальцы Пьера нажали на простату — мягко, пробуя, — и Юки застонал. Высоко. Пронзительно. Так, как никогда раньше не стонал, потому что этот стон шёл не из горла — он шёл из того места, где тело встречается с душой. Ощущения переполняли его. Они были везде — во рту, где язык Пьера описывал круги вокруг головки; внутри, где два пальца растягивали его, массировали, давили на нужную точку; в коже, которая горела от прикосновений; в мышцах, которые дрожали от напряжения. Руки Юки — позабыв о стеснении, о контроле, о том, что «так не делают» — сами собой вцепились в волосы Пьера. Пальцы зарылись в тёмные, чуть влажные пряди, сжали, потянули. Без слов приказывая: глубже, возьми глубже, я хочу чувствовать тебя целиком. Пьер подчинился. Он вобрал Юки до основания, глаза заслезились — от рефлекса, от напряжения, от желания. На ресницах выступила влага — маленькие прозрачные капли, которые делали его взгляд ещё более пронзительным. Юки опустил взгляд и увидел это. Увидел, как Пьер с прикрытыми глазами старается вбирать его полностью, как его кадык двигается, подавляя рвотный рефлекс, как блестят слёзы на его ресницах. И внутри что-то перевернулось. Это был не просто секс, это была жертва. Пьер отдавал ему что-то, что не вернуть. Часть своего контроля, часть своей гордости — потому что для гонщика, для альфа-самца в мире, где слабость не прощают, стоять на коленях перед другим мужчиной и брать его в рот — это акт уязвимости, который нельзя объяснить простым «мне интересно». Пьер делал это, потому что хотел. И потому что хотел, чтобы Юки чувствовал себя хорошо. Пальцы внутри продолжали работу. Пьер растягивал его — аккуратно, нежно, но настойчиво. Он чувствовал, как мышцы постепенно поддаются, как сопротивление ослабевает, как стенки становятся более податливыми, влажными от смазки. Когда давление почти исчезло — осталась только лёгкая пульсирующая тугость, которая уже не сопротивлялась, а отвечала на каждое движение, — Пьер медленно вставил третий палец. Юки выгнулся. Всё его тело изогнулось дугой — лопатки оторвались от матраса, голова откинулась назад, рот открылся в беззвучном крике. Из горла вырвался скулёж — высокий, жалобный, полный боли и удовольствия одновременно. Он принимал. Третий палец был пределом — чувствовалось, как кожа натягивается, как мышцы протестуют, как тело кричит «больше не могу» и «не останавливайся» одновременно. Но Пьер не останавливался. Он продолжал сосать — ритмично, глубоко, заглатывая его почти полностью, когда пальцы входили глубже, и выходя, когда пальцы выходили почти наружу. Синхронность движений создавала непрерывную волну удовольствия, которая накатывала на Юки снова и снова. Стоны становились всё громче. Юки перестал их сдерживать — не мог, не хотел. Он чувствовал, как напряжение внизу живота растёт. Как сжимается что-то внутри, как приближается край — тот самый, за которым нет ничего, кроме ослепительной вспышки. И в какой-то момент стало слишком. Три пальца внутри, рот Пьера, который вбирал его целиком, язык, ласкающий головку, — Юки почувствовал, что теряет контроль. «Пьер, — выдохнул он, и в его голосе была мольба. — Стой, я почти...» Он попытался отстраниться. Руками — слабо, без силы — толкнул голову Пьера, пытаясь высвободиться из этого плена губ и языка. Ему нужно было остановиться, взять паузу, иначе он... Но Пьер не остановился. Он сделал наоборот — вобрал его до самого основания, до хрипа, до слез. Горло расслабилось, принимая всю длину, и Пьер замер на несколько секунд, позволяя Юки почувствовать эту глубину. Голос Юки сорвался. Высокая нота — почти женская, — застыла в воздухе, как струна, на которой играют смычком. Взгляд его помутнел — зрачки расширились, закрыв почти всю радужку, и он смотрел уже не на Пьера — сквозь него, сквозь потолок, сквозь время. И кончил. С надрывным, хриплым стоном, который перешёл во всхлип — не от боли, от облегчения. Тело выгнулось дугой, бёдра затряслись, пальцы вцепились в волосы Пьера с такой силой, что, наверное, вырвали несколько волос. Француз чувствовал, как горячая, чуть солоноватая жидкость заполняет его рот. Он глотал, не поднимая головы, не прерывая контакта, пока Юки кончал и кончал, пока последние судорожные толчки не затихли. Пьер поднял голову. Смотрел на Юки сверху вниз — на его бешено вздымающуюся грудь, на растрёпанные волосы, на разметавшиеся по подушке руки, на закрытые глаза с дрожащими ресницами. На губы — припухшие, влажные, приоткрытые, из которых вырывалось хриплое дыхание. Юки выглядел так, будто его переехал грузовик. И выглядел прекраснее, чем когда-либо. Японец открыл глаза. В них всё ещё стояла пелена — та самая, которая бывает после очень сильного оргазма, когда мир кажется ненастоящим, а звуки доносятся издалека. Он смотрел на Пьера — на влажные губы, на блестящие слёзы на ресницах, на довольное, почти кошачье выражение лица. И пробормотал — всё ещё задыхаясь, всё ещё не веря, что это произошло: «Придурок... зачем ещё и проглатывать?» Голос сел — звучал ниже обычного, с хрипотцой. В нём не было злости — только недоумение пополам со смущением. Пьер издал тихий смешок полный нежности. Он облизал губы — медленно, смакуя. «Прости, не удержался». Юки повернул голову на бок. Ему нужно было отдышаться. Тело гудело — каждая мышца, каждая клетка, каждая частица, казалось, звенела на одной высокой ноте. Он смотрел на стену, на дешёвую картинку с итальянским пейзажем, на пятно от влаги на обоях, — куда угодно, только не на Пьера. Но Пьер не дал ему отдохнуть. Пальцы внутри — которые он забыл, которые стали частью его тела за это время — снова пришли в движение. Медленные, тягучие круги и выход. Юки услышал этот звук — тихое, влажное хлюпанье, когда пальцы Пьера покинули его тело. И стыд захлестнул его с новой силой — горячей волной, которая поднялась от груди к лицу, заливая щёки, уши, шею. Юки зажмурился. Теперь его лицо было полностью скрыто — глаза закрыты, голова отвернута, одна рука лежит на лбу, создавая тень. Он хотел провалиться сквозь землю, исчезнуть, аннигилироваться. Но Пьер не дал ему времени на самобичевание. Француз выпрямился — медленно, потому что спина затекла от долгого пребывания в неудобной позе. Он потянулся к поясу своих боксёров — единственной одежде, которая на нём оставалась, — и стянул их. Медленно, не спеша. Ткань скользнула по бёдрам и через секунду боксёры присоединились к остальной одежде на полу. Юки не смотрел, но он чувствовал. Чувствовал, как кровать прогнулась — Пьер пересел, как на его колени упала тень — француз навис над ним. Чувствовал его присутствие — горячее, настойчивое, требовательное. Потом он услышал звук — знакомый, но в этом контексте почти пугающий. Шуршание фольги. Юки открыл глаза. Он смотрел, как Пьер раскатывает тонкую резину по своему члену — уверенно, привычно, без стеснения. Движения были отработанными — Пьер делал это тысячи раз. Но сейчас каждое движение казалось замедленным, почти священным. Потом рука потянулась к смазке. Ещё щелчок крышки, ещё порция прохладной жидкости. Пьер смазывал себя — долго, тщательно, не пропуская ни миллиметра. И вот тогда Юки посмотрел вниз по-настоящему. Не краем глаза, не боковым зрением — а напрямую, как смотрят на угрозу, оценивая её размеры. Член Пьера был... огромным. Юки не был наивным — он видел Пьера в душевых, знал, что у него большой член. Но видеть и представлять внутри себя — это разные вещи. Сейчас, глядя на эту длину, на эту толщину, на то, как презерватив обтягивает каждый миллиметр, Юки почувствовал, как паника сдавливает горло. «Пьер, — голос его сорвался на шёпот. — Он не влезет». Глаза Юки снова наполнились паникой — не той, лёгкой, с которой он шутил минуту назад. А настоящей, глубокой, животной паникой человека, который смотрит на опасность и не знает, как её избежать. Он ожидал чего-то... меньшего. Ну, среднего. Нормального. А тут — тут было не нормально. Тут было «как это вообще может поместиться внутри человека?». Пьер посмотрел на него. В этом взгляде не было насмешки или раздражения. Только нежность и обещание, что всё будет хорошо. «Эй, — позвал он тихо. Голос — мягкий, как шерсть. — Тише. Всё будет хорошо». Он втиснулся между ног Юки — не грубо, но настойчиво, раздвигая колени японца шире, освобождая себе место. Но не опустился в него. Он наклонился к лицу, нависнув сверху, создавая кокон из своего тела, своего тепла, своего присутствия и поцеловал Юки. Тягучий, медленный поцелуй. Без напора, без спешки. Губы Пьера двигались мягко, лениво, как волны в штиль. Он целовал Юки так, будто у них впереди была вечность — и больше ничего. Одна его рука легла на щеку японца — большая, горячая ладонь, которая накрыла половину лица. Большой палец гладил скулу — нежно, успокаивающе. Юки чувствовал этот поцелуй всем телом. Чувствовал, как напряжение в плечах начинает отпускать. Как паника, сжимавшая горло, отступает под напором этой нежности. Как где-то глубоко внутри, там, где страх живёт в самом тёмном углу, зажигается маленькая свеча доверия. Пьер отстранился на миллиметр. Их губы почти касались. «Я не сделаю тебе больно, — прошептал он. — Обещаю». И Юки поверил. Потому что он слишком далеко зашёл, чтобы отступать. Потому что — если быть честным до конца — он хотел этого. Не только секса, а этого — Пьера над собой, Пьера внутри себя, Пьера, который смотрит на него так, будто он — единственный человек в мире. «Ладно, — выдохнул Юки. — Давай». Пьер замер над Юки, чувствуя, как под его ладонью бьётся пульс — слишком часто, слишком громко. Пальцы на щеке японца ощущали, как под кожей перекатывается напряжение, как желваки сжимаются и разжимаются, как мелкая дрожь пробегает по скуле. Юки закрыл глаза. Ресницы дрожали — тёмные, влажные, они метали тени на верхнюю часть щёк, создавая иллюзию, что под ними прячутся слёзы. Пьер просто смотрел. Смотрел на этого человека — такого маленького под ним, такого хрупкого, такого отчаянно смелого, который решился на то, на что многие не решаются за всю жизнь. Не просто на секс с мужчиной. На доверие. Настоящее, абсолютное, безоговорочное доверие — отдать кому-то своё тело, зная, что оно может сломаться. Пьер провёл большим пальцем по скуле Юки — ещё раз, медленнее. Кожа под пальцем была горячей, влажной от невысохшего пота, чуть солёной на вкус, каким Пьер ещё не пробовал. Он вжался в Юки всем телом — грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам. Их кожа касались в тысяче мест сразу, и Пьер чувствовал, как его собственное сердце стучит в унисон с сердцем Юки — бешено, сбивчиво, одинаково. Рука Пьера скользнула вниз — по шее, по ключице, по груди, по животу — и легла на бедро Юки, чуть выше колена. Пальцы сжали мышцу — не больно, просто обозначая присутствие. «Ты доверяешь мне?», — спросил Пьер. Голос его вибрировал в груди, и эту вибрацию чувствовал Юки — всем телом, каждой клеткой. Японец кивнул. Всё ещё не открывая глаз. «Тогда дыши со мной, — сказал Пьер. — Вдох». Юки вдохнул. Грудная клетка расширилась, соприкоснувшись с грудью Пьера. «Выдох», — горячий, солоноватый, с запахом желания. «Ещё раз». Они дышали вместе — синхронно. С каждым вдохом напряжение в теле Юки отпускало по чуть-чуть. С каждым выдохом плечи опускались ниже, бёдра расслаблялись, пальцы разжимались, отпуская простыню. Пьер чувствовал это — как меняется тело под ним. Как мышцы становятся податливее, как кожа теплеет, как исчезает та жёсткая, колючая оборона, которую Юки выстроил вокруг себя за годы жизни в мире, где слабость — приговор. И когда он понял, что Юки готов — не телом, телом уже давно, — а душой, — он начал двигаться. Бёдра Пьера качнулись вперёд — медленно, плавно, как маятник. Головка члена коснулась входа — того самого места, которое Пьер готовил так долго и так тщательно. Он надавил. Головка вошла — медленно, всего на сантиметр. Пьер чувствовал, как мышцы Юки сжимаются вокруг неё — не сопротивляясь, а встречая. Как живая, тёплая, влажная плоть обхватывает его, узнаёт, принимает. Юки закусил губу. На вкус — железо и кровь. Он прокусил кожу — не специально, просто не заметил, так сильно сжал челюсти. Это было странно. Ощущение заполненности, которое он никогда раньше не испытывал. Как будто внутри него поселилось что-то живое, что-то чужое, что-то, что принадлежало не ему, а Пьеру. Пьер вошёл всего на пару сантиметров и остановился. «Терпимо?», — спросил он. Лоб его блестел от пота — ему тоже было нелегко. Сдерживаться, когда всё внутри француза кричит «быстрее, глубже, сильнее», было тяжелее, чем пилотировать болид под дождём без промежуточных шин. Юки кивнул. Глаза его были широко открыты — в них застыло удивление. Удивление от того, что это происходит. Что это возможно. Что его тело, оказывается, способно на такое. Пьер вошёл глубже. Теперь уже наполовину. Он чувствовал, как член упирается в стенки, как они раздвигаются, поддаваясь, как горячо и тесно внутри. Тесно — так тесно, что Пьер забыл, как дышать. Юки выдохнул. Этот выдох был похож на сдачу — не поражение, а признание. Пьер замер, давая время привыкнуть. Привыкнуть к весу его тела сверху, к запаху их смешанных потов, к ощущению члена внутри, которое с каждой секундой становилось всё менее чужим. «Пьер», — прошептал Юки. Голос его звучал глухо — из-за сжатого горла, из-за напряжения. «Да?» «Поцелуй меня». И Пьер поцеловал. Так, чтобы Юки забыл, что происходит внизу. Чтобы он чувствовал только губы, только язык, только то, как Пьер дышит ему в рот, смешивая их дыхание в один непрерывный поток. Когда Юки расслабился — по-настоящему, окончательно, всем телом и душой, — Пьер вошёл до конца. Одним плавным, медленным, неумолимым движением. Юки вскрикнул в поцелуй — коротко, приглушённо. Его пальцы вцепились в спину Пьера — ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы следов. Ноги обхватили бёдра француза — инстинктивно, удерживая, не пуская, чтобы Пьер не вышел, не оставил пустоту. Пьер замер полностью внутри. Он чувствовал каждую мышцу Юки — как они пульсируют вокруг него, как сжимаются и разжимаются в бесконечном ритме. Он чувствовал тепло — невыносимое, обжигающее тепло, которое могло растопить лёд. Он чувствовал доверие — такое полное, что у него перехватило дыхание. «Ты молодец, — прошептал Пьер. — Так хорошо справляешься». Юки коротко всхлипнул. «Двигайся, — попросил он. Голос сломался на середине слова, но смысл остался целым. — Уже всё нормально». Пьер послушался. Медленно — так медленно, что почти незаметно. Он вышел наполовину — чувствуя, как член скользит по тугой, влажной плоти, как мышцы Юки сжимаются, не желая отпускать. И вошёл снова — так же медленно, так же плавно, так же невыносимо аккуратно. Юки выдохнул. Этот выдох был длинным — как самая долгая прямая в Монако — и в конце он превратился в стон. Тихий, сдавленный, полный удивления: оказывается, это может быть приятно. Не просто терпимо — приятно. Пьер искал ритм — тот самый, общий, который подходит им обоим. Медленные, глубокие толчки — почти всё тело, от бёдер до плеч. Каждый толчок заставлял кровать скрипеть — тихо и ритмично. Каждый толчок выбивал из Юки новый звук — то стон, то всхлип, то нечленораздельное слово на японском, которого Пьер не понимал, но чувствовал смысл. «Ещё», — простонал Юки. Пьер дал ему «ещё». Глубже. Ритмичнее. Он чувствовал, как тело Юки под ним меняется — из напряжённого становится текучим, как вода в реке, которая нашла своё русло. Бёдра японца двигались в такт — сначала неуверенно, потом всё смелее, отвечая на каждый толчок. Юки смотрел на Пьера. Он смотрел, как Пьер движется над ним — как перекатываются мышцы на его плечах, как блестит пот на груди, как сжимаются челюсти от усилия контролировать себя. Как его глаза — тёмные, глубокие — смотрят в ответ, и в них нет ничего, кроме желания и нежности. Желание и нежность. Два чувства, которые не должны были уживаться в одном человеке, но они уживались. Они переплетались, как их тела, создавая что-то новое, что-то, у чего не было названия. «Пьер», — прошептал Юки. Имя прозвучало как молитва. «Что такое?», — голос Пьера сел, стал хриплым, низким. «Ты...», — Юки замолчал, не зная, как закончить фразу. Пьер наклонился ниже — так, что их носы коснулись, а дыхание смешалось в одно. «Что я?», — спросил он и толкнулся глубже — случайно или намеренно, Юки не понял. Японец застонал — громко, откровенно, уже не стесняясь. Его руки обвили шею Пьера, пальцы сжались на затылке, притягивая ближе, чтобы не видеть, чтобы не думать, чтобы только чувствовать. «Ты слишком много для меня, — прошептал Юки в губы Пьеру. — Слишком». Француз не ответил. Он просто поцеловал его — так, как целуют перед смертью, как целуют перед тем, как сказать то, что нельзя отменить. И продолжил двигаться. Пьер ускорился — не специально, просто тело подчинялось какому-то древнему, первобытному ритму, который был старше любых мыслей. Юки не выдержал этого темпа. Одна его рука — та, что лежала на спине Пьера, — скользнула вниз, нащупала матрас возле своей головы, и ладонь легла на простыню раскрытой, как у человека, который ищет опору в шторме. Пальцы растопырились, вцепились в ткань, но ткань не давала нужного чувства стабильности — она была слишком мягкой, слишком податливой, слишком не надёжной. Пьер увидел эту руку. Увидел, как дрожат пальцы, как побелели костяшки, как напряжены сухожилия. И понял, что Юки нужна не опора — ему нужен он. Не ткань, не матрас, не подушка. А Пьер. Его рука, его присутствие. Француз поднял руку и накрыл его ладонь своей. Пальцы переплелись — медленно, почти церемониально. Ладони соединились, прижались друг к другу, и Пьер почувствовал, как пульс Юки бьётся в его запястье — слишком часто, слишком громко, слишком живо. Он сжал ладонь — не сильно, но уверенно, давая понять: Я здесь. Я держу тебя. Пьер чуть сместил угол. Он приподнял бёдра, наклоняясь иначе, и следующий толчок вошёл под другим углом, глубже, острее, точнее и попал по простате. Он понял это по тому, как тело Юки выгнулось дугой — мгновенно, как будто через него пропустили электрический разряд. Голова откинулась назад, открывая шею, рот раскрылся в беззвучном крике, и если бы Пьер не держал его за руку, Юки, наверное, вцепился бы в простыню с такой силой, что порвал бы её. Каждый следующий толчок попадал туда же. И с каждым ударом тело Юки отвечало — сжималось, пульсировало, кричало без слов. Юки прижался к Пьеру. Не просто лежал — прижался всем телом, как будто хотел слиться с ним, стать частью его, исчезнуть в этом тепле, в этом движении, в этом бесконечном «сейчас». Его свободная рука обхватила шею Пьера, пальцы зарылись в волосы на затылке, и он притянул француза ближе — так близко, что между ними не осталось воздуха. Он громко и отрывисто простонал. Так, что звук, наверное, разнёсся по всему коридору. Пьер почувствовал, как вибрация этого стона проходит сквозь его грудную клетку, отдаётся в позвоночнике, спускается ниже, смешиваясь с собственным удовольствием. «Тише-тише, — прошептал он, но в голосе не было ни упрёка, ни раздражения — только улыбка, которую Юки не видел, но чувствовал. — На нас пожалуются соседи». Он был прав. Стены в отеле были тонкими — достаточно, чтобы слышать, как сосед чихает, как открывается дверь лифта, как кто-то говорит по телефону на итальянском. А уж стоны Юки — такие громкие, такие откровенные — наверняка были слышны на полэтажа. Но Пьер не сбавлял ритма. Он говорил «тише», но его бёдра продолжали двигаться с той же скоростью, с той же глубиной, с той же неумолимостью. Его слова расходились с движениями, и Юки знал, что это значит: Пьер не хочет остановиться. Не может. Юки повернул голову. Он уткнулся лицом в подушку — в ту самую, белую, гостиничную, которая пахла стиральным порошком и чужими снами. Подушка приглушила звук — следующий стон вышел придавленным, глухим, но всё равно слишком громким для позднего вечера в тихом отеле. Шея Юки открылась полностью. Изгиб был прекрасным — от затылка до плеч, линия, которую скульпторы называют лебединой. Кожа на шее была тонкой — под ней просвечивали голубоватые прожилки вен, бился пульс, который Пьер видел, даже не касаясь. Пьер наклонился. Губы коснулись шеи — там, где пульс бился чаще всего. Он поцеловал — нежно, почти воздушно, — а потом втянул кожу в рот, создавая вакуум, оставляя след. Красный, бордовый, почти фиолетовый — засос, который не скроет даже высокий воротник. Клеймо, кричащее «Моё». Юки вздрогнул. Не от боли — от того, как это ощущалось. Засос за засосом — Пьер украшал его шею, как ёлку, как холст, как то, что хочет сохранить навсегда. Пьер чувствовал как горячая, влажная кожа Юки прижимается к его прессу, как член японца зажат между ними, как каждое движение создаёт трение, которое заставляет Юки стонать в подушку. Он не мог полностью видеть лица Юки — только профиль. Но он чувствовал всё. Каждую дрожь. Каждый всхлип. Каждый раз, когда Юки сжимался вокруг него, приближаясь к грани. Пьер взял его за подбородок. Пальцы скользнули по челюсти — осторожно, но настойчиво. Он повернул голову Юки к себе, лицо показалось из подушки — раскрасневшееся, влажное, с припухшими губами и полузакрытыми глазами. Он жадно поцеловал его. Не оставляя места для воздуха, для мыслей, для чего-либо, кроме этого поцелуя. Язык ворвался в рот Юки, встречаясь с его языком, сплетаясь, танцуя. Губы давили на губы, и Пьер чувствовал, как Юки отвечает — отчаянно, почти агрессивно, как будто боялся, что это последний поцелуй в его жизни. Теперь стоны Юки не уходили в подушку. Они тонули в поцелуе — глухо, приглушённо, вибрацией передаваясь от рта к рту. Пьер чувствовал их на своих губах — дрожь, которая начиналась где-то глубоко в груди Юки и заканчивалась там, где их языки встречались. Поцелуй прервался. Пьер отстранился, чтобы вдохнуть — воздуха не хватало, лёгкие горели, и в ушах шумело от того, как бешено колотилось сердце. В этот момент, когда их лица разделяли всего несколько сантиметров, а дыхание смешивалось в один горячий, влажный кокон, — Юки заскулил. Почти по-щенячьи. Звук, который Пьер никогда не слышал от него — такой уязвимый, такой открытый, такой просящий. «Пьеееер..., — голос сорвался на середине имени, превратив его в мольбу. — Пожалуйста». Юки смотрел в глаза француза. В этих чёрных глазах стояло что-то огромное — то, что не помещалось в слова, что не укладывалось в понятия «хорошо» или «плохо». Пьер мягко улыбнулся. «Конечно, soleil». Он опустил руку вниз. Между их телами — туда, где член Юки был зажат, горячий, напряжённый, пульсирующий. Пальцы обхватили его и начали двигаться в такт толчкам. Юки закрыл себе рот рукой. Свободной — той, что не была сплетена с рукой Пьера. Ладонь прижалась к губам, пальцы вцепились в щёку, приглушая стон, который вырвался из горла помимо воли. Это было слишком. Слишком много ощущений сразу — тепло, влага, движение, всё это бесконечное, непрерывное, всепоглощающее наслаждение. Стон был громким даже сквозь ладонь. Пьер продолжал двигаться. Его рука на члене Юки работала в ритме — не быстрее и не медленнее, чем его бёдра. Он чувствовал, как член японца пульсирует в его ладони, как он становится твёрже, как напряжение внизу живота Юки растёт с каждым движением. Юки чувствовал приближение разрядки. Оно накатывало волнами — сначала далёкое, как горизонт в море, потом ближе, ближе, пока не превратилось в стену воды, готовую обрушиться в любую секунду. Всё его тело сжалось — мышцы живота напряглись, бёдра замерли, дыхание остановилось. И когда удовольствие стало невыносимым — таким огромным, что оно не помещалось внутри, что грозило разорвать его изнутри, — Юки впился зубами в плечо Пьера. Сильно, но не специально — просто не мог иначе, просто нужно было за что-то зацепиться, чтобы не улететь, не раствориться, не исчезнуть навсегда в этой бесконечной белой вспышке. И кончил. Тело выгнулось дугой — плечи оторвались от матраса, таз приподнялся, и Пьер почувствовал, как горячая, липкая жидкость выплёскивается на его пальцы, живот, грудь. Член Юки пульсировал в его руке и с каждой пульсацией из японца вырывался приглушённый стон, который тонул в плече Пьера. Пьер чувствовал, как внутри Юки всё сжалось — невероятно туго, как кулак, как тиски, как то, что хочет удержать его навсегда. Он продержался ещё несколько толчков. С низким, горловым стоном, который он даже не пытался сдержать, он излился. Потому что сдерживаться больше не было сил. Пьер обмяк. Он упал на Юки — не специально, просто тело перестало слушаться, мышцы отключились, и единственное, что он мог, — это лежать. Лежать на этом маленьком, горячем, дрожащем теле, чувствуя, как оно поднимается и опускается с каждым вздохом. Они оба не двигались. Время перестало существовать, растворилось в запахе пота и секса, в тяжести тела на груди, в спокойном, равномерном стуке двух сердец, которые наконец синхронизировались. Юки лежал и смотрел в потолок. Мысли в его голове были вязкими, медленными, как патока. Только одно чувство, простое и огромное, как океан. Вес Пьера на нём был самым правильным ощущением в его жизни. Не давил — держал. Не мешал — успокаивал. Не душил — защищал. Но Пьер пошевелился. Медленно — как человек, который не хочет прерывать момент, но понимает, что нужно. Он приподнялся на локтях, осторожно высвобождаясь из объятий Юки. Француз вышел медленно, аккуратно — так, чтобы не причинить боли. Член скользнул по влажным стенкам, и Юки вздрогнул — не от боли, от пустоты, которая образовалась внутри. Мир, который был заполнен Пьером на сто процентов, вдруг сдулся. Пьер завязал презерватив — ловко, привычно — и бросил в мусорную корзину у кровати. Он лёг рядом. На бок, лицом к Юки. Одну руку положил под голову, другой хотел дотронуться, но не решался. Между ними было расстояние — маленькое, всего в несколько сантиметров, но оно казалось огромным после того, как они были единым целым. Пьер рассматривал Юки. Взгляд скользил по лицу — по влажным ресницам, по раскрасневшимся щекам, по припухшим губам, по следам от поцелуев на шее. По тому, как медленно поднимается и опускается грудь, как расширяются и сужаются зрачки, пытаясь сфокусироваться на чём-то одном. Тишина давила. Пьер заговорил первым — не потому что хотел, а потому что тишина становилась невыносимой. «В душ пойдёшь?», — пробормотал он. Голос звучал устало — так говорят, когда выдохлись, энергия кончилась. Пьер прикрыл глаза — не до конца, оставляя щёлочку, чтобы видеть реакцию. Юки скорчил страдальческую, капризную гримасу — ту самую, «кот из Шрека», за которую Пьер его обожал. Только сейчас к капризу добавилась усталость — такая глубокая, что она, наверное, чувствовалась в костях. «Не хочу сейчас ничего, кроме как спать», — сказал Юки. Голос был низким, хриплым — сорванным стонами. И в этой хрипоте было что-то интимное, что-то, что принадлежало только им двоим. Пьер кивнул, не открывая глаз, и номер снова погрузился в тишину. Мысли ели Юки изнутри. Тихо, но настойчиво, как черви, которые грызут яблоко, оставляя его красивым снаружи и пустым внутри. Всё это было только ради интереса, да? Юки прокручивал назад — их разговор, ночь, интервью, утро. Все «мы не будем относиться к этому серьёзно», «останется как одна из наших шуток», «просто попробовать». Он сам это сказал, сам предложил эти правила. Но теперь, лёжа на влажной от пота простыне, чувствуя, как ноет тело в местах, о которых он раньше не знал, он вдруг понял: правила больше не работают. Не потому что кто-то их нарушил. А потому что игра закончилась, а они всё ещё на поле, и никто не знает, как уходить. Пьер наверное не ожидает ничего большего. Юки повернул голову осторожно, почти незаметно. Как будто боялся, что громкое движение разрушит эту хрупкую, притворную тишину, за которой они оба прятались. Пьер лежал рядом. Ресницы опущены — длинные, тёмные, они отбрасывали тени на скулы, придавая лицу выражение умиротворённости, которого Пьер не позволял себе на публике. Юки смотрел на его губы. Чуть припухшие — от поцелуев, от укусов, от всего, что было между ними. Верхняя губа — тоньше нижней, с чёткими очертаниями. Пьер никогда не пользовался бальзамом, и его губы всегда были чуть сухими, чуть шершавыми — но сейчас они блестели, влажные, живые. Юки захотелось поцеловать его. Не как раньше — в пылу, в страсти, когда тела двигались сами и поцелуй был частью ритма. А по-другому: медленно, нежно. Просто потому что губы Пьера были рядом, потому что воздух между ними пах лаймом и сексом. Юки сжал пальцы в кулак. Нет. Нельзя. Это была сделка — секс без обязательств, эксперимент, шутка, зашедшая чуть дальше. Поцелуи в губы были частью сделки — они возбуждали, ускоряли, приближали разрядку. А этот поцелуй — нежный, медленный, бесцельный — это уже не сделка. Это уже чувства, а чувства не были частью плана. Пьер медленно открыл глаза. Секунду он щурился — привыкал к полумраку, к близости лица Юки, к тому, что японец смотрит, не отводя взгляда. А потом его зрачки сфокусировались, и он увидел огромную грусть в глазах Юки. Не ту, которую можно спрятать за улыбкой или перевести в шутку. Настоящую — глубокую грусть, которая живёт в людях, которые не умеют просить о том, что им нужно, потому что боятся услышать «нет». Пьер напрягся. Всё его тело — мышцы, которые только начали расслабляться, снова пришли в тонус. Рука на простыне дёрнулась — захотела коснуться, успокоить, но замерла на полпути, не зная, разрешено ли. «Что-то случилось?» Голос был тихим — таким тихим, что, казалось, слова не долетают даже до собственных ушей. В этом было всё: и страх, и надежда, и отчаянное желание понять, что он сделал не так. Пьер боялся. Не боли, не отказа — нет. Он боялся, что переступил какую-то невидимую черту, что его нежность была лишней, что поцелуи — слишком интимными, что взгляды — слишком откровенными. Боялся, что Юки сейчас скажет: «Это была ошибка», — и разрушит всё, что они построили за эти часы. За эти годы. Юки долго молчал. Так долго, что Пьер успел прокрутить в голове сотню вариантов, каждый хуже предыдущего. А потом японец заговорил — тихо, почти шёпотом, как будто каждое слово давалось ему с боем. «Я же сейчас должен уйти на свою кровать, да?» Вопрос повис в воздухе. Нелепый, неуклюжий, детский почти. Но за ним стояло то, что Юки не мог сказать прямо: «Мы сделали это. Секс окончен. Теперь по правилам я должен вернуться на своё место, сделать вид, что ничего не было, и завтра утром мы снова напарники, которые просто переспали ради интереса. Так ведь? Это правила?» Но ему никуда не хотелось уходить. Не хотелось пересекать разделяющие их метры, не хотелось ложиться на холодную, нетронутую простыню, не хотелось закрывать глаза и чувствовать только собственное дыхание, а не чужое. Пьер смотрел на него. В его взгляде промелькнуло что-то — облегчение? удивление? радость? — и тут же исчезло, спрятавшись за маской мягкости, которую Юки научился читать за годы. «Если ты не хочешь, — сказал Пьер, и каждое слово было отдельным обещанием, — то не должен». Он протянул руки и они скользнули под спину Юки, обхватили рёбра, притянули ближе. Резко — но не грубо, как притягивают то, что принадлежит тебе по праву, но боятся сломать. Юки упал в объятия прямо лицом в шею Пьера. Тело — горячее, расслабленное, податливое — прижалось к телу француза, как пазл, который наконец нашёл свою пару. Сначала сердце Юки забилось быстрее. Часто-часто, как колибри, которое залетело в грудную клетку и теперь бьётся о рёбра, пытаясь вырваться. Он чувствовал, как пульс отдаётся в висках, в пальцах, в том месте, которое всё ещё помнило Пьера внутри. Но потом медленно сердце стало успокаиваться. Потому что тепло Пьера было везде. Оно обволакивало, укрывало, забирало страхи и сомнения, превращая их в маленькие, нестрашные тени на стене. Потому что руки Пьера лежали на его спине — тяжёлые, уверенные, чуть шершавые — и гладили, не переставая, по позвоночнику, от шеи до поясницы. Потому что запах Пьера — тот самый, особенный, который Юки не мог описать словами — заполнил его лёгкие и остался там, навсегда, как татуировка. Юки прижался ближе. Так, будто хотел спрятаться от всего мира — от завтрашнего мероприятия, от спонсоров, от командных радио, от мыслей о том, что будет, когда они проснутся. Спрятаться в Пьере, как в норе, где безопасно, где тихо, где нет ничего, кроме дыхания и тепла. Наверное, это действительно было самое правильное, что он чувствовал за всю жизнь. Не гонки, не победы, не подиумы — всё это было ярко, громко, ослепительно. Но это — этот момент, тихий и тёмный, когда мир за окном перестал существовать, когда остались только два тела, два сердца, два дыхания — это было правильно. Не хорошо и не плохо. Просто правильно. Спокойствие уводило его в сон. Мягко, как волны, которые уносят лодку в открытое море. Юки чувствовал, как тяжелеют веки, как расслабляются мышцы, как дыхание становится ровнее, глубже, плавнее. Мысли замедлялись — сначала перестали быть словами, потом образами, потом просто тёплым, бесформенным шумом на заднем плане. И вскоре — Пьер не заметил, когда именно, — Юки засопел. Тихо, почти беззвучно. Только чуть более глубокий вдох, чуть более долгий выдох, и лёгкая вибрация в носу, которая у некоторых людей появляется во сне. Пьер приоткрыл глаза. Он не спал — не мог уснуть, зная, что Юки не спит, зная, что японец смотрит на него, думает, мучается. Но сейчас — сейчас можно было расслабиться. Он смотрел на Юки. Лицо японца было расслабленным — все морщинки напряжения разгладились, губы чуть приоткрылись, ресницы лежали на щеках ровными тёмными веерами. Он выглядел моложе — намного моложе, чем на трассе, где каждое движение было выверенным, каждое слово — контролируемым. Пьер осторожно — боясь разбудить — провёл рукой по волосам Юки. Они были всё ещё влажными — не от душа, от пота. Тёмные пряди путались под пальцами, пахли лаймом и чем-то ещё, тёплым, живым. Пьер убрал выбившуюся прядь — ту, что упала на лоб и щекотала бровь, — за ухо. Движение было таким естественным, таким привычным, будто он делал это сотни раз. Но он впервые гладил спящего Юки по волосам. Впервые чувствовал себя в праве на такое. Пьер наклонился. Губы коснулись лба Юки — там, где кожа была гладкой и прохладной. Поцелуй был лёгким, как крыло бабочки. В этом поцелуе не было страсти — только бесконечная нежность. «Спокойной ночи», — прошептал Пьер. Он прикрыл глаза, рука осталась на затылке Юки — пальцы запутались в волосах, не желая отпускать. Тело расслабилось, вжимаясь в тело японца, и Пьер почувствовал, как сон накрывает его — тёплый, густой, непроглядный. В комнате снова стало тихо.