Какова твоя плоть на вкус?...

                                    "Германия полностью разгромлена!"       Казалось, после такого сообщения всему Советскому Союзу следовало бы утонуть в собственных слезах от счастья, может от горечи потерянных и умерших. Все кричали "Ура!", кидая в небо шапки, цветы, портфели, в общем, всё что попадалось под руку. Кровавое пролитие невинных и виных, наконец, закончилась и для каждого воплощения Города и его гражданина можно было вдохнуть полной грудью. Да в прочем, почему именно Города? И для Пригорода и для Села, и для Деревушки, в прочем для всех, чего уже растягивать буквы. Семьи будут ждать своих отцов обратно, родные же братьев, сестёр, дядь, тёть, да кого угодно, лишь бы вернулись. Парочки вскоре воссоединяться в крепком объятье, а далее в любимом и жарком поцелуе. Должно всё вернуться на свои места. Так ведь?              Но, одного молодого, на вид, человека, что-то тянуло внутри. Он стоял возле громкоговорителя и лично слушал оповещение. Видел гражданских и чуть не оглох от звуковой волны. Был в синем лёгком пиджаке и чёрных штанах, май ведь, жарковато в тот день было. Но выглядел он не так уж и здорово. Мешки под глазами, итощённое тело, а так же множество хвостиков ран и шрамов, что выпирали из-под одежды, но он стремился их скрыть со всеобщего обозрения. Сам своей персоной: Ленинград. Тот самый, что выдержал условно говоря 900 дней ада, под голодом, холодом и вечным обстрелом. Он всё ещё был худощав, но хоть не выглядел на живого мертвяка, не смотря на то, что его население давно начали кормить. Он был рад всем своим сердцем, подпрыгнуть и рвануться в объятья своих многострадальных граждан. Но его тело не слушалось. Лишь стояло, когда внутри него было полное бурление состоящие из эмоций и вскоре переходящее в грозный вихрь.       Лишь когда граждане немного успокоились и пошли к своим родным, кто был дома в это время, кто спешил обратно на работу поздравить коллег, кто в больницу да бы присмотреть и поздравить раненных. Александр же, помотал головой и прошипел, поправляя пиджак на боку. Боль от разрушений всё ещё преследовала его. Каждую ночь, вечер, утро и день. Он в любой момент мог проснуться от резкой боли где угодно и когда угодно. Когда-то кололо в боку из-за чего лежать и сидеть было проблематично, да в прочем двигаться. А когда-то голова из-за чего заниматься реэвакуацией было самым трудным на тогда, как казалось Саше. Боль в теле не единая проблема что терроризировало культурный город, точнее его воссоздание, или как там его другие называют? Неважно, он всё ещё чувствовал голод, хоть и было видно как его граждане оправляются от голода, кормятся и наконец крепчают. Как его жители радуются каждой новой стройке, новой реставрации и осознанием того, что их родной город: Ленинград, будет жить! Они гордились им, что укрыл их от смерти, хоть и не всех, они были благодарны ему за всё. Хоть и не знали, что воплощение их города ходит среди них и тоже оправляется.       Наконец когда огромная толпа людей разошлась и остались лишь единицы, что всё никак не могли совладать с эмоциями. Александр вдруг понял, что ему пора идти обратно, к себе домой. Там отоспаться и ждать ответа от Москвы, который после прорыва блокады его Города, не посетил его при первом же случае. Ленинград знал, что Московского сейчас передёргивают огромные изменения, тот стал более отстранённым, холодным и жестоким. Его прекрасные голубые глаза заменили противоположные, алло-красные почти как свежая кровь глаза. Да и тот часто бубнил у себя в кабинете что-то про долг Родине и о безопасности граждан, что иногда бесило северную столицу. Ему казалось что старого Мишу больше не найдёт в тех чуждых ему глазах. Но не отстранял его от себя, позволял бить, замахиваться, держать за шею. Даже после всего этого его Мишенька приходил обратно и извинялся, хоть и сухо, без вины, будто Ленинград сам виноват в этом. И сердце оставалось ждать и надеяться на то, что голубоглазый Москва вернётся к нему, и наконец раскаяться перед ним, достойно попросит прощения и расцелует во все места где касалась его жестокая рука.       Но из его потоков мыслей и надежд вывело его что-то чуждое, но похожее на то, что ему снилось в кошмарах. Запах мяса и крови. Совсем свежее и запах, как бы Александру не было ужасающе вспоминать об всех тех трупах, которые просто лежали на улицах, кто-то висел на прутьях, а кого-то разорвало и этот запах ударил Сашу прямо в нос, а после будто в грудь, который как раз и вырвал его из мыслей и заставил откашляться. Сознание и даже сам обладатель разума желал бы побыстрее убраться с того места, уйти в укромный переулок, спрятаться от ужасающего его запаха. Но почему-то он даже не пошевелился, а наоборот его ноги понесли его в тот злосчастный ларёк и достал немного рублей. Ещё остались после того как Москва отправил ему немного на физическую поддержку тела Александра.       Когда же олицетворение города зашло в ларёк, то приветливая молоденькая, хоть и уставшая и худенькая девушка поздравив Невского с днём победы и спросила что ему нужно, следя за взглядом изголодавшего покупателя. Александр легонько улыбнулся и тихо посмеявшись искренне поздравил юную девушку в ответ, а после его взгляд пал на кусок говядины. И в его голове что-то щёлкнуло. Он резко возжелал его. Словно картофель, который его отец, то есть Пётр Первый, привёз в Российскую Империю. Саша во время блокады часто желал лишь одного: заветного возного плода. Был готов отдать все свои карточки, да бы вкусить, хоть и сырого, но картофеля. Но мясо будто манило его сильнее, беспощадней, и тот тихо проговорил:       - Два килограмма говядины пожалуйста... -       Девушка кивнула, хоть и чуть занервничала. На её памяти пока мясо было дорогое, но многие жители брали немного, до килограмма, а тут целых два. Но отдав заветную еду Саше, та сказала цену и получив все деньги и даже больше, что имел при себе Ленинград и ушёл, буркнув что сдачи не нужно. Девушка желала вернуться, догнать покупателя, но сильно сомневалась и смотрела на чистые, почти даром отданные, ей деньги, не зная что делать.              Вот наконец Ленинград и потратил все свои остаточные деньги. Мясо же быстро стухнет, беспощадно он себя ругал. Как он Пригородам в глаза будет смотреть?! Он же не сможет их побаловать, ни леденцом, ни мороженным, ни газировкой. Он в этот момент упрекал себя, но тело почему-то шло дальше, не чувствуя всей боли в теле, что остаётся от разрушений. Но потом смирившись, что до прихода Москвы он маловероятно получит хоть что-то, ему ничего не оставалось делать кроме того, как навестить свои Пригороды и проверить их. Он скучал по ним, хотел примчаться в их разваленные города, крепко обнять, расцеловать их милые мордочки и расспросить обо всё, и самое главное внимательно выслушать.       Ах, Пушкин, Петергоф, Павловск, Гатчина, Конштант, Выборг! Все они вызывали в Ленинграде трепетное чувство. Когда он узнал о ударах по его Пригородам, он был готов лично пойти в бой, порвать всех причастных, добраться до Берлина и лично срубить копьём ему лицо, заставляя дёргаться в агонии. Но его поток ярости был прерван ещё не ударенными Пригороды, говоря что они справятся и Александру не стоило беспокоиться.       Стоило. После их слов и настали те 900 дней ада. Где везде была смерть, говорящая, что бы Ленинград сдался, и те издёвки в виде записок от финнов. Голод, холод и смерть довели Александра до того состояния, что он даже и не надеялся на то, что его оставят в живых. В груди болело словно раскладным ножом ударили прямо в самую середину. Хоть холодная кровь и не разливалась, он чувствовал как покидают его силы. Ему казалось что ещё день и он исчезнет. Он боялся что его города не станет, как возжелал Берлин, боялся что граждане не переживут такого, а он не сможет помочь, защитить. В то время после первый зимы он почти весь год пролежал на полу и кровати, замерзая и голодая, лишь иногда находя в себе силы обменять карточку на еду и отдать её соседке, а может ребёнку кому-то, или же голодающему и нуждающемуся. Он в еде не особо то и требовался, но вот его граждане... Но он выстоял, как и его жители и сейчас шёл к себе домой с мясом. Иногда во снах ему казалось как коченеют его руки и ноги, а боль возвращалась в грудь, будто переплетая внутри дыхательные пути, затрудняя дыхание на столько, что казалось что лёгкие горят в агонии, моля вздохнуть полной грудью, и наконец откашлять весь этот военный пепел, пыль и тучи, что закрывали чуть ли не каждый день небо Ленинграда. А щелчки Метронома звучали не только как сердцебиение, но и ещё как песнь, надежда словно его ещё слышат тысячи людей и могут укрыться от опасности...       тук!       Александр и не заметил как ударился в какого-то юношу. Чуть моложе его и когда Александр посмотрел на его лицо, вздрогнул, а после тихо промолвил:       - Конштант? -       И вот его один из самых любимых Пригородов, прямо перед ним! Не считая и секунды Саша крепко-на-крепко обнял свой Пригород. На что получил похлопывание по спине и плечам, а далее тихий, но строгий и ровный голосок:       - Невский, Прошу отпустите!... Дышать тяжеловато из-за того, что Вы так нагромоздились на меня!.. -       Александр резко утонул в извинениях, отпуская свою крепость на острове. Он гордился им. Был вечно благодарен, что в трудные и блокадные дни тот поддерживал его едой и своими людьми. Но как бы сам город не хотел бы расцеловать Костика, но остановил себя на мысли быть арестованным, за проявление излишней нежности. По этому Александр помотал головой, тихо говоря на последок:       -Прости, пожалуйста!.. Не хотел вредить, ты и так еле стоишь!.. Пошли ко мне быстрее!..-       Не давая островному Пригороду даже и пискнуть, как тот был схвачен, рванул в сторону своего дома, явно позабыв про мясо. Островной же тащился за своим городом, радуясь, что Саша такой оживлённый. Конштант лично наблюдал, как в город приезжают, мотивированные и горящие помочь городу, восстановить его из пепла и руин. Восстановить красоту его Пригородов, вернуть им жизнь.

***

      А вот и скромненькая квартира Александра... Но всё обходимое есть. Сам Город же заставил Константина сесть на диван, а сам пока далеко убрал мясо в холодильник, что недавно с запиской ему отправил Москва. Хоть как-то заботиться. Но сейчас Ленинград интересовал лишь его пригород и как только он не вертелся возле него, вечно уходя, да бы пополнить кувшин с водой и дальше слушать монолог Константина, попутно крепко его обнимая, когда тот говорил про военную деятельность. И конечно же в мордочку Конштанта летели многочисленные поцелуи, но не любовные, которые он вечно, ещё во время Империи, посылал Москве в письмах, а заботливые, будто заглушая думку боли в теле Пригорода.       Сам же Костик не был против резкой ласке и утешений, быть ему честным он даже скучал по ним. Саша всегда ценил своих братьев и сестёр, всегда стремился сделать их выше, повышая численность населения, а так же всячески украшая их, строя новые и реставрируя старые достопримечательности или же просто музеи. Будто вёл с Москвой немой бой, у кого дети или же родные будут лучше. Красная Столица всегда давала упёрт на военную деятельность, шпионаж и бдительность, но Северная Столица на красоту, ум, а так же их душу. Иногда Конштанту казалось, что когда их создавал Пётр, он лично дал Саше выковать их души и личности, что бы те не были друг на друга похожи, но и при этом сильно не различались, хоть и перепалки были.       И сейчас Константин здесь, у своего города дома, который так сильно обнимает его, что кажется что рёбра треснут от чуть большей силы, но получая похлопывания по груди тут же ослабевали. А жаркие и бодрящие поцелуи он принимал с ответным обожанием. Его хоть на расстрел вести будут, но никогда не сознается, той Красной и чересчур уж вредной и злой Москве, что вот так сидел у Сашки дома и те так общались, целовались и обнимались. Пригород и сам хотел броситься в поцелуи и объятья, но не мог. Он же крепость, военный! Тот кто должен бросить все силы что бы спасти свой город от разрушений, принять первым удар на себя, сделать его в разы слабее, чем враг хоть как-то посмеет тронуть Санк- Ленинград. Быстро поправил себя в мыслях Конштант.       И вот когда уже из слов остались лишь небольшие просьбы в виде принести ещё попить из-за того, что горло пересохло, то тут же получал заветную воду, а Саша спешил восполнить кувшин водой. И когда Александр в очередной раз убежал за водой, то на колени Костика запрыгнул кот, серый, но если всматриваться, он скорее серо-синий, а глаза прекрасные, голубые, словно вода в Неве Города на свете тёплого солнца. Конштант аккуратно взял котика на руки и принялся его гладить, тихо говоря:       - Нева... Ах ты проказник... Опять ушёл когда Александр не видел? Да и в зубах ничего не притащил... Опять солнечные ванны принимал? -       С насмешкой проговорил Пригород, принявшись гладить реку Города, а после отпустил, да бы кот опять принялся лежать на солнышке. Что тот и сделал. И спустя пару минут вбежал чуть запиханный Александр и налил новой воды для Конштанта в стакан, опять целуя его в щёку, приговаривая:       - Как же я вас всех люблю.... Не знаешь про других? -       Конштант лишь покачал головой и отвёл стыдливо взгляд. Он даже товарищей то и не видывал.       Александр всё понимая потрепал Костика по голове и сказал, что тот может переночевать у Города, если нет никаких дел, на что Конштант спохватился и явно смущённый излишней заботой Саши, встал и сказал, что у него ещё дела в своей крепости, а далее поклонился Ленинграду, положив руку на противоположное плечо, как раньше.... На что Саша тоже поклонился и опять дав глоток воды Конштанту попрощался с ним. И Город и Пригород не заметили как уже вечерело. Каждый из них ощущал бывалое тепло, которое ещё было до войны... До революции... Пока ещё жила империя.. И Ленинград с наплывших воспоминаний тяжко вздохнул и выдохнул, а после пройдя к себе в комнату взял одной из последних писем Москвы и принялся его перечитывать...

      "Пишет Московский М.Ю.

В связи с продвижением Советской Технологистики

Я посчитал нужным сделать Вам подарок.

Благодарения не нужны."

      Всё так же сухо, почти без эмоций, что чувствовал Ленинград, даже в словах, всё исключительно по делу. Но в Александра начало возвращаться что-то.... То что, казалось, он уже давно забыл.