Новая масть

Трек, который попал в настроение этого ФФ: One Republic - All the right moves

***

Гермиона Джин Грейнджер совершенно точно знала о себе три вещи. Первое – она умная. Не просто умная для своего возраста, не просто начитанная – а чертовски умная, и точка. Она давно приняла этот факт: без оговорок, лишней скромности и оправдываться перед кем-либо за свое раздутое эго. Второе – она гриффиндорка до мозга костей. Это были не традиции, не право рождения и не просто место за столом в Большом зале – просто часть ее сущности. Гермиона с детства была храброй, честной и шла вперед даже тогда, когда было до безумия страшно. И все эти качества сполна проявили себя во время войны. Третье – Распределяющая шляпа никогда не ошибается. А что, если одно из составляющих этого уравнения в корне неверно?

***

Восьмой год обучения начался с того, что директор Макгонагалл вышла к кафедре с выражением лица человека, принявшего решение – не подлежащее обсуждению и окончательное. Гермиона хорошо его знала: именно с таким лицом она шла по коридорам Хогвартса после гибели Дамблдора, и именно с ним стояла, вскинув палочку, обороняя замок против армии Воландеморта. Худое и костлявое, оно создавало нужный драматический фон для любых слов ее любимой деканши. Когда Минерва объявила о повторном распределении, зал сначала наполнился полной тишиной, практически вакуумом, а потом взорвался возбужденными голосами учеников. Перераспределение было обязательным для старшекурсников, прибывших в Хогвартс на дополнительный, пропущенный из-за войны год обучения. Гермиона предположила, что это было своеобразной проверкой и шансом для некоторых учеников – ведь и война многим дала шансы сменить полюса. К тому же, человек мог просто измениться за последние два года, и если это так – шляпа даст ему возможность перейти на другой факультет, ведь распределяющая шляпа никогда не ошибается. Она внимательно следила за распределением, терпеливо сложив руки на столе. Полумна Лавгуд – Гриффиндор. Почти логично. Где Полумна – там есть нотка слабоумия и много отваги. Ханна Аббот – Когтевран. Не интересная ведьма, не интересный факультет, слегка высокомерно отметила Гермиона. Пэнси Паркинсон – Пуффендуй. Интересно. Видимо, эта стервозная девочка изменилась гораздо сильнее, чем сама хотела показать. Наконец, настала ее очередь. Она прошла вперед и одела шляпу. Та – моментально заговорила, выплевывая слова из пыльных складок: - Амбиции. Я вижу амбиции, вижу желание занять свое место и дикий огонь в тебе, девочка. Это всегда было в тебе, но теперь я отчетливо вижу. Слизерин! Холодный шок моментально обрушился на нее, облизывая своим ледяным языком внутренности. Гермиона медленно сняла шляпу и вернула ее Макгонагалл, обводя взглядом столы факультетов, чуть дольше задержавшись на Гарри и Роне. Гарри вскочил и собирался сказать что-то веское и громкое, а Рон потирал большие ладони, словно собирался кого-то срочно поколотить. Только интересно, кого: шляпу или Макгонагалл? Подруга просто посмотрела на них. Тем самым взглядом. Они послушно сели. Умница Гарри. Умница Рон. Меня не надо защищать. Никто больше не вырезает мерзкие словечки на моей руке. В ярких глазах Джинни светилась вся земная поддержка, в этот момент она как никогда напоминала Молли. Она уткнулась указательным пальцем в подбородок и быстрым движением вздернула его вверх. Гермиона улыбнулась ей одними глазами. Медленно подняла подбородок и пошла к слизеринскому столу. Она надеялась, что это выглядело эффектно и несокрушимо. Изнутри – несколько иначе. Земля грозилась уйти из-под ног – медленно и методично разверзаясь под ней невидимой пропастью, полной дементоров, высасывающих чувства и мысли. Опустилась на скамью, и на одну долю секунды чуть не утратила тщательно сдерживаемый контроль. Плечи едва дрогнули, но тут же вернулись на место. Выше нос, Грейнджер. Выше. Ведь ты же сама сказала – шляпа не ошибается. Вот и умничай теперь, в Слизерине.

***

Первые дни она успокаивалась за единственно верным занятием, которое всегда ее спасало в непонятных ситуациях – за чтением. Читала много, методично. В гостиной Слизерина оказалось неожиданно тихо, хоть и непривычно холодно, что нисколько не добавляло уюта подземелью и вынуждало постоянно обновлять согревающие чары. Нет, здесь всегда было многолюдно – просто без лишнего шума. На нее поглядывали с искренним интересом, самые смелые изредка бросали в ее сторону ехидные подколки. Но, в отличие от Гриффиндора, никто не хлопал по плечу без предупреждения. Не кричали через всю комнату, а тихо шептались. Не приставали с просьбами помочь с домашним заданием. Не было привычных споров Гарри, Рона и Симуса о квиддиче. Не было назойливого щебетания Джинны и Лаванды под ухом. Было странно, но не неприятно. Первую неделю они почти каждый день встречались с Роном. Он обнимал ее в пустых коридорах, обеспокоенно заглядывая в глаза, задавая одни и те же вопросы. Нет, ее никто не обижает. Нет, она не будет жаловаться Макгонагалл. И Кингсли тоже писать не будет. Нет, она не считает это ошибкой. Временно успокаивая свою тревогу, он дарил ей нежный прощальный поцелуй и уходил. Она не врала ему, но вместе с тем признавала, что все гораздо сложнее. Всегда думая, что ее место на Гриффиндоре, рядом с Роном и Гарри, она уже забыла о том, как это – быть самой по себе. Гарри был немногословен. Он тоже подходил к ней, регулярно отправлял подбадривающие Патронусы, но действовал иначе, чем Рон. Гермиона была уверена, что он что-то предпримет. И он предпринял. Но она об этом узнала позже.

***

Третьего сентября Малфой уверенно сел напротив нее в библиотеке. Гермиона подняла голову. Рука машинально нащупала палочку. Старые рефлексы, отработанные за годы учебы и войны. Особенно войны. Особенно, когда Малфой рядом. - Не пялься так, Грейнджер, - сказал он, не поднимая глаз, - Я просто читаю. Добро пожаловать в Слизерин, все дела. Обращайся. Она смотрела на него ещё несколько секунд. Если и был в этом какой-то подвох, то она его не понимала. А Гермиона Грейнджер терпеть не могла таких ситуаций. Наконец, она вернулась к книге, пожав плечами. Так они просидели два часа. Потом он просто встал и ушел. Гермиона минут десять сидела, глядя в одну точку на странице, не улавливая ни единого слова. Происходящее не поддавалось логическую объяснению. Сидящим рядом Малфой – без наблюдателей, без оскорблений и очевидной цели. Это противоречило всем известным ей моделям поведения этого персонажа за семь лет наблюдений. Грейнджер любила науку и прекрасно понимала, что, если новые вводные противоречат гипотезе – значит, стоит эту гипотезу пересмотреть. На следующий день он снова сел напротив. В этот раз она не стала хвататься за палочку и убрала ее глубже в карман мантии. К завершению первой недели она поняла, что дело не в ней – это его способ что-то доказать. Но что именно – было непонятно. На десятый день она пододвинула ему раскрытый учебник по зельеварению на нужном параграфе. Молча, не глядя на него. Только идиот мог назвать происходящее дружбой. Скорее – молчаливая договоренность, которой не было названия. Но она была и никуда не собиралась исчезать.

***

С Дафной все вышло случайно. Гермиона не особо искала компании в слизеринской гостиной. Не собиралась дружить, общаться, интегрироваться в местное общество. В конце концов, учеба скоро кончится, друзья у нее уже есть. Ее мучила бессонница. Шла третья неделя сентября, и было уже далеко за полночь. Тускло горящий подсвечник в общей гостиной, и сгорбленная фигурка под ним, на диване – Дафна Гринграсс с книгой. Они молча посмотрели друг на друга, после чего каждая вернулась к своей книге. Минут через сорок Дафна нарушила тишину, не поворачивая головы: - У тебя всегда такой вид, как будто ты сдаешь экзамен. Даже сейчас: в ночной рубашке посреди темной комнаты. Гермиона обдумала эту мысль. - Я привыкла, что за мной наблюдают. - Знаю, и я в том числе. - И что показывают твои наблюдения? – осторожно спросила Гермиона. Дафна отложила книгу в сторону и посмотрела на нее – оценивающе и без тени враждебности. - Человека, который ждет одобрения. Подтверждения, что он на правильном месте и делает правильные вещи, - она пожала плечами, - Черт, да ты невероятно умная и победила гребаного Воландеморта. А теперь – первая маглорожденная в логове слизеринцев. Хватит подстраиваться. Просто живи. Гермиона невольно улыбнулась ей, не прокомментировав ее слова. В них не было ничего обидного – просто констатация, как диагноз врача, который не собирался смягчать формулировки. Потом она думала об этом, пока не заснула. Гринграсс была права. Гермиона всегда ждала одобрения. От родителей, от одноклассников, от профессоров, от друзей. Да даже в таблице успеваемости факультетов и значке старосты она искала гребаное одобрение. Словно кто-то в конце концов подойдет к ней и прошепчет: «Все в порядке. Ты – на своем месте. Ты – принята». Уместная, одобряемая ведьма. Блистательная гриффиндорка. Умнейшая ведьма поколения. Неужели, ей и правда нужны были эти ярлыки? Теперь, когда она волею судьбы сменила масть с красной на зеленую, может, пора было уже перестать ждать и настало время получить самое важное одобрение в своей жизни – от самой себя? Зачем делить мир на цвета, а факультеты – на столы? Следующим утром она встала, оделась и пошла на завтрак – впервые не разворачивая внутренний монолог о том, как она выглядит за слизеринским столом. Вообще-то, точно также, как за соседним. Ведь столы, по сути, остаются прежними, меняется лишь она сама. Такая мелочь, которая будто бы даже и не произошла, но что-то в ней неуловимо изменилось.

***

Это произошло в октябре. В ту октябрьскую субботу они встретились с Роном на нейтральной территории – в одном из внутренних двориков замка. Заметно похолодало, и он пришел, замотанный в гриффиндорский шарф, очевидно заботливо связанный Молли – совершенно нормальная деталь, она и сама носила такой на протяжении семи лет. Но почему-то именно сейчас Гермиона заметила, как естественно смотрится на нем этот шарф – уверенно и привычно, гармонируя с его ярко-рыжими волосами. На ней же была слизеринская мантия. Вместе они создавали контракт. Отчего-то эта мысль больно резанула по сердцу. А может, дело не только в форме? Они разговаривали о разных мелочах – об учебе, домашних заданиях, гриффиндорцах, о Хагриде. Гермиона спрашивала, как дела у родителей и братьев. В какой-то момент Рон притянул ее к себе и обхватил руками ее лицо, приближаясь к ней вплотную и поцеловал – привычно, мокро, накрывая ее губы теплотой своих. Она ответила на его поцелуй, чтобы не обижать. Внутри же ощущала себя, как сожженная спичка – такая же бесчувственная и хрупкая. Когда он спросил, скучает ли она по Гриффиндору, ответила честно. - Скучаю по некоторым вещам. Например, по общей гостиной и ее беспорядочному уюту, по бесконечным разговорам по вечерам. И по определенным людям. - А по нам скучаешь? – смотря на нее слишком открыто и беззащитно спросил Рон. Вчерашняя Гермиона – та, которая должна была соответствовать ожиданиям, ответила бы по-другому. Но та, другая, которая только проснулась в ней, ответила неожиданно, даже для самой себя: - Я скучаю по нашему трио, но не по нам с тобой, Рон. Он молчал. На его честном, открытом лице отразилась боль – разливающаяся медленно, тягуче. Гермиона видела это, но не хотела смягчать, облегчать. - Ты изменилась, - растерянно проговорил он, словно констатируя свершившийся факт, с которым не понимал, что делать. - Да, - подтвердила она, - Изменилась. Рон ждал объяснений, извинений – судя по всему, чего угодно. Она просто встала и сказала, что они увидятся на следующей неделе. Рон лишь рассеянно кивнул ей и отпустил. Ей было больно, сердце билось отчаянно, до хруста в ребрах. Но это не была боль от разрыва. Возможно, он произошел не сейчас, а гораздо раньше? На самом деле тонкая нить, образовавшаяся между ними во время войны, уже давно порвалась, нужно было только признать это и убрать обрывки куда подальше. Это была боль от того, что она сделала невероятно больно своему близкому другу, и ее накрыл отчаянный страх от того, что, возможно, их дружбу уже не вернуть. Вот тебе и сменила масть. Проклятая шляпа.

***

Тео Нотт появился в поле ее зрения постепенно, что было вполне естественным, ведь теперь они делили общую гостиную и занятия. Его присутствие было похоже на то, как в хорошо знакомой комнате появляется новый предмет: сначала ты его едва замечаешь, а потом едва можешь вспомнить, как жил без него. Оказавшись в новой обстановке, Гермиона цепко фиксировала всех окружающих ее людей. Более-менее привыкнув к постоянному присутствию Малфоя, Гринграсс и Забини, она обратила свое внимание и на Нотта, который сначала появлялся в их обществе редко. Он всегда был где-то рядом, но никогда не подходил близко. Не разговаривал с Гермионой и не обращался к ней напрямую, не делал ничего, что можно было бы расценить, как попытку наладить контакт. Просто существовал рядом, где-то на одной орбите, тихий, но не замкнутый. Скорее, это был его личный способ присутствия. Однажды вечером Дафна и Пэнси устроились на диване, перемывая кости пуффендуйским парням, а Гермиона – читала, и в какой-то момент обратила внимание на него. Нотт расположился в кресле у камина, объясняя что-то младшекурснику с пергаментом в руках. Неожиданно для себя, принялась разглядывать его, зная, что он не видит. Обратила внимание на растрёпанные темные волосы, вьющиеся, едва ли не более непослушные, чем у нее самой, точеные скулы, выразительные темно-синие глаза с зелеными искрами и мягкую улыбку, которая невероятно преобразила его обычно сдержанное лицо, пока он что-то увлеченно объяснял. Она не могла сказать, что это что-то для нее значило, но в груди появилось новое, неизвестное ей ранее ощущение. Внезапно он повернул голову, врезаясь глазами в его взгляд. Грейнджер нахмурилась и отвернулась к книге. В середине октября произошел эпизод в библиотеке. Она взяла в руки слишком большую стопку книг для, наплевав на существование левитирующих чар. Книги закрыли весь обзор, и, нечаянно зацепившись за книжную полку, один том соскользнул, потянув за собой все остальные. Несколько секунд она с тоской смотрела на устроенный бардак, коря себя за преступную халатность в отношении книг. Вдруг взгляд уцепился за чьи-то идеально начищенные ботинки. Нотт наклонился к ее ногам и методично, не торопясь, собрал все книги в ровную стопку. Не сказав ни единого слова. Она смотрела в его глаза, утонув на секунду в сокрушительной синеве. Он протянул ей книги и ушел. «Странный», - подумала она. И ушла, думая о произошедшем еще несколько минут. Ведь он ей даже ничего не сказал, не улыбнулся, не ждал благодарности. Сделал и ушел. В последующие недели она несколько раз ловила пронизывающий взгляд на себе. Он не отводил глаз – смотрел на нее спокойно, внимательно, без капли смущения и навязчивости. Как человек, который привык наблюдать и не пытался это скрывать. Происходящее слегка ее раздражало.

***

Она много раз слышала о слизеринских вечеринках, но впервые стала их полноправным участником. Забини постарался на славу – во всем чувствовался присущий ему размах. Громкая музыка, разгоряченные тела, море огневиски. Слизеринцы, в отличие от гриффиндорцев жили каждый день, как последний, и в такие моменты ни капельку не стеснялись проявления эмоций, забывая об обычной сдержанности. В этот вечер Гермиона поняла, что что-то изменилось в ее отношении к происходящему. Когда заскочивший на вечеринку Гарри ушел, она расслабленно выдохнула – слишком чужим он казался здесь. А она сама? Ей было комфортно здесь, надо было это честно признать. Она позволила себе немного выпить, отпуская тревоги и волнения последних недель. Пьяно и неловко танцевала с Малфоем. Да, с тем самым Малфоем, который долгие годы был ее врагом номер один. Но огневиски, который у Забини был действительно хорошим, сгладил и эти шероховатости. В тот момент, когда он притянул ее ближе к себе и что-то прошептал про Нотта, первой реакцией было вопиющее возмущение. Второй – болезненное, почти физическое осознание того, что уже несколько раз за вечер она искала глазами именно Нотта. От мысли о нем у нее, разгоряченной алкоголем, по коже пробежали мурашки. Малфой хитро подмигнул ей и ушел к Паркинсон. Он намекнул ей на внимание Нотта в своей обычной, похабной, и мало чем напоминающей повадки аристократа манере, словно сообщая ей очевидный факт, который она не замечала. Но в том-то и дело, что замечала. И это ее беспокоило. Гермиона осталась стоять здесь, посреди гостиной, полной слизеринцев и одной псевдо-пуффендуйки – людей, которых она всего два месяца назад считала если не врагами, то, как минимум, оппонентами, и в голову ударило четкое осознание того, что ей здесь действительно хорошо. Изменила ли она своим принципам или они изменились сами, под натиском обстоятельств? Потому что здесь, в этом чужом, холодном месте, в подземельях, практически на дне озера, среди этих молчаливых и острых людей, она нашла что-то, близкое для себя. Она подняла бокал и чокнулась с подошедшей к ней Дафной.

***

Рон написал ей три дня назад. Это было очень длинное, по его меркам письмо – написанное неровным почерком, с зачеркнутыми словами и оставленными повсюду кляксами. Много слов, но главное – он готов ждать и очень скучает. Он готов привыкать к ней новой. Рон Уизли всегда был честным и настоящим, она знала его, как саму себя. Долгие годы он был настолько органичным продолжением ее жизни, что она долго не могла понять, где заканчивается ее собственная и начинается их общая история. Она перечитала письмо дважды и отложила в сторону. Послышался шорох за спиной, который странно сочетался с потрескиванием поленьев в камине. Не оглядывалась. Она точно знала, что Нотт стоит у окна, и, вероятно, смотрит на нее. Время. Ей нужно время для того, чтобы во всем разобраться. Чтобы понять, любит ли она Рона и не слишком ли она поспешила, расставшись с ним. И для того, чтобы понять, почему каждый раз, входя в гостиную Слизерина и скидывая мантию, она первым делом ищет взглядом дальний угол у окна.

***

А потом Дафна Гринграсс собрала всех на игру. Очутиться в чистокровном слизеринском кругу для нее было уже почти естественным. Гермиона услышала правила игры и легко приняла правила – она любила честность, но немного удивилась, что ее любили и слизеринцы. В тот момент, когда Малфой угадал ее реакцию во время своего хода и спросил, довольна ли она, как проходит ее учебный год, она ответила, не таясь – про тот страх, который испытывала, когда впервые делала что-то сама и для себя. Не для Гарри или Рона. Повернувшись, она увидела взгляд Нотта, направленный на нее. И прочитала в его глазах тихий огонь, который прожигал насквозь. Потом загадала ему действие и слушала, как он говорит про то, что устал наблюдать, про отца, про то, что наконец-то готов действовать. На этих словах она замерла. Внутри что-то сдвинулось с места, и на секунду ей показалось, что здесь нет никого – только она и Тео. Она мысленно перекатила на языке его имя, которое согрело ее своим теплом изнутри, как золотистый отблеск стоящей перед ними свечи.

***

В конце игры свеча погасла, а гостиная вернулась к своему привычному шуму, но ей не хотелось двигаться с места. Нотт подошел к ней сам. - У тебя вид человека, который решает уравнение с десятью неизвестными. Она прикусила губу, пытаясь сдержать вдруг охватившее ее волнение. - Но неизвестных не так много. - Сколько? - Одно. Он молча смотрел на нее несколько долгих секунд. - Я знаю ответ, - сказал он просто, протягивая ей руку. Гермиона встала. Они были близко – ближе, чем требовала ситуация. В голове возник образ Рона – верного, настоящего, своего. Думала о том, что вопреки всему, она стоит здесь. Тео наклонился – медленно, давая ей время. Возможность убежать. Она не посмела отстраниться, едва держась на ногах от охватившего ее трепета. Сначала просто прикосновение губ – оценивающее, тихое. Потом – сокрушительный удар губ о губы, жадно и по-настоящему, окутывающий горячей волной их тела, так, как бывает только тогда, когда долго сдерживаешься, не позволяя себе лишнего. Но когда получаешь это – оно оказываешься не лишним, а необходимым, как воздух. Чувства заполнили каждый пробел в теле, каждую нервную клетку и каждую строчку рваного пульса. Тео нежно обнимал ее за плечи, притягивая к себе ближе. От его сдержанности не осталось и следа, как и от тлеющей спички внутри нее. Ведь она сама загадала ему действие. Гермиона шумно застонала в его губы, опьяненная всем – его дыханием, прикосновениями, запахами и грубой нежностью губ. - Ай да Малфой, ай да дракклов сын, - раздалось со стороны дивана. Они резко отпрянули друг от друга. Щеки Гермионы горели, сердце колотилось, как бешеное. - Простите, уже ухожу, просто забыл огневиски, - откланялся наглец, довольно запустив пятерню в волосы и сжимая в руке мятый конверт. Нотт смотрел на нее – снова спокойно и сдержанно, как человек, который сделал свой ход и теперь ждал ответного. Его выдавали лишь горящие ярким огнем глаза. Синее закатное море, в котором она уже боялась захлебнуться. Она смущенно смотрела на него. - Мне нужно ответить на письмо, - просто сказала она. - Я знаю. - Это не меняет, того, что… - Это меняет все, Гермиона. Одно неизвестное, так? Ты умная – и точно решишь эту задачку. - Мне нужно подумать. - Это не проблема. Я подожду.

***

Конец 8 курса, Ночной Хогвартс-экспресс. Купе было маленьким и тёплым. За окном — заснеженные поля, тёмное небо, далёкие огни. Снег в мае – как удивительно. Она крепче ухватилась за руку, лежащую на ее талии, словно боясь ее потерять. Это было так просто и правильно. Будто и не было этих душевных метаний, всех этих недель и месяцев. Она так и не стала настоящей слизеринкой – была слишком честной и открытой. Пришлось подстраиваться – под нелепые и не всегда уместные шутки Малфоя, под шумные вечеринки Забини, частота которых под конец года стала просто скандальной, под вечные сплетни и подколы Пэнси и Дафны. Но и гриффиндоркой она больше не была, так уж вышло. Весь этот год она чувствовала себя правильной книжкой на правильной полке. Не подходящей под нее идеально, но, когда нужно, меняющей обложку и размер под новые вводные. Теплые, такие родные пальцы обхватили ее подбородок и слегка приподняли его – для поцелуя. Она всегда любила держать голову высоко. Просто теперь у нее был помощник.