Per se

— Елена, ради всего святого, может, хватит?! У нас и так уже стерильно, как в операционной! Весь дом этой чертовой хлоркой пропах, скоро соседи полицию вызовут, решив, что мы тут трупы растворяем! Тётя Дженна стояла на пороге гостиной, поджав губы и с ужасом глядя на очередную бутылку чистящего средства в моих руках. — Это в каком месте тут чисто, тётя Дженна? — ледяным тоном поинтересовалась девушка, даже не повернув головы. — Чисто — это когда поверхности отражают реальность, а не маскируют столетнюю пыль. И раз уж тебе пришлось по моей указке купить ещё целый галлон хлорки, значит, дела в этом доме шли откровенно паршиво. Тёте ответить было нечего. Она лишь обреченно вздохнула и капитулировала в сторону кухни. Ну и правильно, молчание — золото. Следующие несколько дней у Джереми и тёти Дженны не было ни единой секунды продыху. Личный марафон по тотальной зачистке территории набрал такие обороты, что скрыться от него было физически невозможно. Дженна, правда, дома появлялась короткими набегами: то у неё лекции в университете, то копеечные подработки, то судорожные попытки дописать свою многострадальную докторскую. Теперь-то Елене стало кристально ясно, почему в оригинальном каноне сериала тётя ни черта не замечала у себя под носом. У неё просто не было времени сидеть в четырёх стенах и следить за душевными метаниями племянников. Елена её, если честно, даже понимала. У молодой тридцатилетней женщины была своя жизнь в Ричмонде: друзья, коллеги, карьера, перспективы. А вместо этого она в один кувырок превратилась в официального опекуна двух проблемных подростков. При том, что у них вообще-то имелся живой, здоровый, но вечно где-то шляющийся дядя Джон! От которого, сколько я себя помню в этом теле, после похорон ни ответа, ни привета. Чем этот скользкий тип занимался и где вообще обитал — тайна, покрытая густым провинциальным мраком. «Ну и ладно. Хрен с ним, с этим Джоном. Меньше родственников — меньше свидетелей», — цинично подумала Елена, с ожесточением намывая очередное зеркало в холле. Зато общими усилиями — и под её чутким деспотичным руководством — дом они отдраили так, что он буквально ослеплял своей чистотой. Нетронутыми оставались только спальня погибших родителей и личный кабинет Грейсона. Туда мы пока сознательно не совались. Слишком больно было даже смотреть на закрытые дубовые двери, да и Джереми при виде них сразу мрачнел и уходил в себя. Дженне по моей просьбе тоже пришлось знатно попотеть. Она организовала отправку тридцати коробок с барахлом в благотворительные фонды и даже устроила масштабную гаражную распродажу прямо на нашей лужайке, разом избавив фамильное гнездо от маминого дешёвого китайского глянца. Выяснилось, к слову, что коллекция фарфоровых пастушков и овец Миранды Гилберт была чуть ли не главным предметом зависти у местных сорокалетних теток из благотворительного фонда. На кой хрен взрослым женщинам сдались эти уродливые пылесборники — оставалось за гранью понимания, но раскупали они их с лицами детей, добравшихся до бесплатного диснейленда. Вырученные с распродажи доллары Елена честно, без капли стыда, отобрала у Джереми, когда тот попытался технично переполовинить кассу. — Ты совсем с ума сошла, Лен?! Это же грабеж! — взвился мелкий. — К этой сумме я доложу еще половину из своих сбережений и в конце лета полностью обновлю тебе гардероб, мелкий, — отрезала Елена, пакуя хрустящие купюры в кошелёк.— Ты подросток, растешь как сорняк под дождём. Ходить в этих унылых обносках я тебе больше не позволю. Джереми, конечно, знатно поворчал на тему того, что его родная сестра превратилась в домашнего тирана со шваброй и замашками криминального авторитета, но в глубине души точно был тронут. Ну, или просто понял, что спорить со старшей сестрой — дело гиблое и травмоопасное для психики. Всегда бы так.

***

Всё изменилось в один из душных, серых будних дней. Дженна рано утром уехала в Ричмонд по делам своей докторской, оставив Елену с братом хозяйничать в одиночку. Та, вооружившись полиролью, тряпкой и твердым намерением довести начатое до конца, наконец набралась смелости и зашла в кабинет Грейсона Гилберта — хотя бы для того, чтобы смахнуть вековую пыль со стола. Переставляя тяжелые картонные папки с медицинскими отчетами и историями болезней пациентов, я случайно зацепила архивный скоросшиватель со своим собственным именем. «О, а это что? Мои анализы? — промелькнула мысль. — Грейсон же был местным светилом медицины. Может, по блату организовывал семье бесплатные ежегодные медосмотры?» Видимо, нет. Внутри папки вместо стандартных графиков вакцинации и справок из начальной школы обнаружились всего два пожелтевших от времени листка. Свидетельства о рождении. Свидетельства о рождении Елены Гилберт. Елена взяла их в руки, пробежала глазами по строчкам, и в глазах резко потемнело. В первом документе черным по белому значилось: родители — Грейсон и Миранда Гилберт. А вот во втором, дублирующем, со штампом неофициального архива... отец — дядюшка Джон Гилберт, мать — некая Изобель Флемминг. «Точно! — внутри словно разорвалась ментальная бомба. — В сериале же было что-то такое! Елена то ли приемная, то ли её отдали Грейсону на воспитание... Эх, голова моя дырявая, попаданческая! Почему всё по-настоящему полезное в ней не задерживается?! Знала бы, что окажусь в "Дневниках вампира", записывала бы каждый сюжетный поворот в блокнотик!» В голове со скрипом заворочались обрывки воспоминаний о первом сезоне канона, оставляя после себя лишь глухой, звенящий ступор. Взяв в руки эти бумажки и на неслушающихся,на ватных ногах Елена вышла на кухню. Тяжело рухнула на деревянный стул, обхватив голову руками. Документы легли на стол прямо передо ней, безжалостно глядя на официальными печатями. И в эту самую секунду её многострадальное, бракованное тело решило, что эмоционального шока мне для одного дня явно маловато. Бац. В затылке противно, со свистом клацнул невидимый тумблер. Спина намертво заклинила в согнутом положении под углом в девяносто градусов, шею судорожно перекосило влево, а нижняя челюсть со стуком заклинило, лишая меня возможности даже нормально вздохнуть. Елена застыла над столом в позе скрюченного, разваливающегося пополам Квазимодо, уставившись правым глазом в полированную столешницу. И именно в этот идеальный, кинематографичный момент на кухню уныло забрел Джереми. Увидев, что его новоявленная сестра — которая за последние дни заработала репутацию злобной, гиперактивной мегеры со шваброй — сидит согнутой в три погибели и буквально утыкается носом в стол, он мгновенно растерял весь свой подростковый пофигизм. Брат быстро подошел ближе, бросил испуганный взгляд на разложенные перед моим лицом официальные бланки, мгновенно вчитался в имена... и на его лице отразилось полное, леденящее понимание. Он понял всё. В этот момент Елена, отчаянно пытаясь пошевелить хотя бы мизинцем на руке, чтобы показать, что просто ментально сломалась и плачет, выдала сквозь заклинившие зубы слабый, утробный хрип: — Ыыы-ыыы... Гхх... О-о-о-ыыы... В глазах Джереми этот леденящий душу звук, подкрепленный скрюченной позой, выглядел как самые настоящие, искренние и безутешные рыдания сломленной горем девушки. Бедный парень ведь понятия не имел, что на самом деле этот утробный хрип был мысленным, невероятно злым и многоэтажным матом в адрес здоровья оригинальной Елены Гилберт, всей её дефектной биологии и этой дурацкой вселенной в целом! Джереми в панике опустился на корточки рядом, осторожно, почти бережно положив руку на каменное, заклинившее плечо: — Елена... Лен, тихо. Пожалуйста, не надо. Ну и что, что там написано? Мне абсолютно плевать на эти гребаные бумажки. Слышишь меня? Ты всё равно моя сестра. Да, ты в последнее время стала злобной, невыносимой мегерой, которая отбирает у меня карманные деньги и заставляет драить унитазы, но ты моя кровь. Ты моя единственная семья. Елена же сидела, уткнувшись лицом в стол, чувствуя, как внутри, вопреки заклинившему телу, разливается странное, теплое и очень сильное чувство. Мелкий был абсолютно прав. Мы с ним уже давно вышли за рамки тупых канонных сценариев. И его признание, что он считает меня семьей, несмотря на все мои тиранические замашки, чертовски сильно грело душу. Через минуту невидимый тумблер в голове наконец щелкнул обратно. Челюсть со щелчком встала на место, спина нехотя разогнулась, и девушка смогла нормально вздохнуть. Посмотрев на взволнованного брата, Елена шмыгнула носом, аккуратно свернула свидетельства о рождении и спрятала их глубоко в карман джинсов. — Дженне ни слова, — хрипло произнесла она, вытирая лицо ладонью. — Ей только этих мексиканских страстей и семейных тайн сейчас для докторской не хватало. Пусть спит спокойно. — Согласен, — мрачно кивнул Джереми, усаживаясь на соседний стул и заметно расслабляясь. — Меньше знает — лучше храпит на диване. Оставшийся день мы провели на кухне, безжалостно перемывая косточки нашему любимому дядюшке Джону. Они пили крепкий чай, злились и искренне недоумевали: этот хлыщ, оказывается, был ее биологическим отцом, но за все семнадцать лет ни разу не удосужился признаться! Никогда не проводил со мной время, не интересовался нашей жизнью и вообще хрен знает где катался по своим призрачным делам. Классный папаша, нечего сказать. Просто подарок судьбы с бантиком. Елена слушала ворчание брата, и внутри постепенно укладывалась буря, которая поднялась, стоило увидеть эти злосчастные свидетельства о рождении. Честно говоря, когда она сидела согнутой над столом, ее накрыл самый настоящий, глухой страх. Елена ведь в этом мире всего несколько дней. Чужое тело, чужой город, дурацкие приступы паралича и полное непонимание, как жить дальше. Потерять сейчас ещё и Джереми, спровоцировав его на подростковый бунт этой правдой об усыновлении, было бы ментальным финишем. Но то, как легко и по-взрослому мелкий принял этот трэш, принесло такое дикое облегчение, что души Елены словно отпустило какую-то натянутую пружину. Ему было плевать на бланки и чужие имена. И пускай они сидели на кухне, пахнущей хлоркой, два абсолютно растерянных подростка с кучей проблем и хреновым наследством, Елена впервые за эти дни выдохнула.