Per se

Я проснулась в чудесном настроении. Солнце светило в окно, птички пели, канон первого сезона казался глупой детской сказкой, которую можно легко обойти по обочине, а мое тело чувствовало себя просто великолепно. Ровно до тех пор, пока до моего носа не донеслось густое, выдержанное амбре из кучи грязной одежды на стуле и какой-то откровенной тухлятины. Я брезгливо поморщилась, свесилась с кровати и заглянула под неё. На меня сиротливо смотрел сморщенный, покрытый благородной серой плесенью огрызок от яблока. — Замечательно, — пробурчала я, усаживаясь на матрасе. — Просто потрясающе. Судя по залежам культурного слоя в углах, каноничная Елена Гилберт в быту была не просто грязнулей, а настоящим экологическим террористом локального масштаба. Но даже этот филиал городской свалки в отдельно взятой спальне не мог испортить мой боевой настрой и наивный план начать новую, идеальную, размеренную жизнь. Я уже мысленно нарисовала себе картину: я тихо занимаюсь бытом, присматриваю за братом, пью кофе на веранде и в упор не замечаю страдающих Сальваторе. Эти розовые мечты разбились стеклами внутрь ровно через десять минут, прямо в ванной. Я как раз умылась холодной водой и, взяв зубную щетку, уставилась в зеркало. Бац. В затылке противно клацнуло. В следующую секунду моя правая нога намертво приросла к кафелю, левая рука безжизненно вытянулась вдоль тела, а нижняя челюсть с глухим стуком упала вниз и застыла в форме идеального резинового кольца. Глаза при этом начали медленно разъезжаться в разные стороны, словно у хамелеона, который пытается одновременно следить за мухой и за подползающей змеёй. «Опять?! — панически завыл мой внутренний разум, пока я стояла в позе парализованной цапли, пуская слюну на раковину. — Какого хрена?! Это же был разовый глюк! Организм же очистился! Тысяча чертей, я не могу закрыть рот!» Приступ был максимально дурацким и держал меня минуты полторы. Всё это время я могла издавать только утробные звуки раненого тюленя: — Ыыы-ыыы... Гххх... Ы-ы-ы! Когда невидимый переключатель в затылке наконец щелкнул обратно, челюсть встала на место с таким громким хрустом, что я всерьёз испугалась за свои коренные зубы. Глаза с трудом сфокусировались на зеркале. — Твою мать, — прохрипела я, яростно вытирая рот полотенцем. — Это не глюк. Это системный, блин, сбой. Я подбитый Терминатор, которого заклинивает по расписанию! И угадай что, вселенная? Мне плевать! Время было около семи утра. То, что я проснулась раньше всех в этом доме, ничуть не убавило моего злого, боевого задора. Раз моё тело решило играть со мной в русскую рулетку, я отвечу ему старым добрым насилием над здравым смыслом. Я оглядела комнату взглядом сурового полководца перед решающим наступлением и приняла единственное логичное решение: сегодня в этом доме начинается генеральная уборка. Начнём с этой спальни, потому что жить в этом «дворце памяти» и по совместительству свинарнике было физически невозможно. Но сначала — завтрак и разведка фронта работ. Правда, перед выходом мне пришлось совершить тактический маневр. Я подошла к кровати, раскорячилась на полу в позе ломающегося трансформера, чтобы наконец достать тот злосчастный яблочный огрызок... и в процессе снова словила микро-паралич копчика, из-за чего минуты две просто тихо лежала лицом в ковёр, покрывая оригинальную Гилберт, её яблоки и всю её родословную отборным трехэтажным матом. Кое-как поднявшись и забросив тухлятину в ведро, я спустилась на первый этаж. В доме царила звенящая тишина. Дядюшки Джона уже и след простыл — улетел вместе со своими вещами, стоило солнцу взойти. Классный дядя, скатертью дорожка. Тётя Дженна, судя по отсутствию её тела на диване, переползла досыпать своё тяжелое похмелье в собственную спальню. Мне же было только лучше — никто не путался под ногами. Я вышла в центр первого этажа и поморщилась. Дом Гилбертов встретил меня так называемой «открытой планировкой». Гостиная, столовая и кухня были объединены в одно гигантское пространство. Терпеть не могу такие дизайнерские изыски — никакого ощущения приватности, сплошной проходной двор, где нельзя даже нормально закосеть глазом без свидетелей. Но делать было нечего. Куда ни кинь взгляд — повсюду царил бардак. Раскиданные журналы, немытые бокалы после вчерашних поминок, пыль толщиной в палец. Я направилась к кухне и принялась шмонать холодильник и шкафы на предмет нормальной еды. Результат поисков заставил меня застыть в глубоком недоумении. Весь огромный холодильник был до отказа забит пластиковыми контейнерами с полуфабрикатами и замороженной готовой едой из супермаркета. Готовые блинчики, лазанья в коробках, пицца, которую нужно просто сунуть в микроволновку. К покойным родителям, Грейсону и Миранде, в моей голове появлялось всё больше и больше закономерных вопросов. Нет, если судить по чужой памяти, они были неплохими людьми. Любили детей, не били их, покупали шмотки. Но вот бытовые нюансы вызывали искренний шок. Миранда Гилберт вообще не умела готовить. Мало того — она палец о палец не ударила, чтобы хотя бы попытаться научиться, и, что самое странное, сознательно не подпускала Елену к плите. Чистота в доме её тоже особо не волновала — пыль лежала веками. Она даже цветов во дворе ни разу в жизни не посадила! Я подошла к большому кухонному окну и посмотрела на задний двор. Идеальный зелёный газон, а по краям, вместо приличных роз или хотя бы петуний, густыми, жирными рядами росли лопухи. Огромные, сочные, мать их, лопухи! «Что вообще было в голове у этой женщины?!» Нырнув поглубже в дебри памяти Елены, я наконец наткнулась на разгадку и едва не завыла от абсурда. Миранда воспитывала дочь по какому-то извращенному подобию Скарлетт О’Хары. Из Елены упорно лепили типичную южанку конца восемнадцатого или девятнадцатого века. Такую благородную даму, которая должна сидеть дома в чистом платьице, не работать, иметь кучу служанок, нянечек, вести светские беседы ни о чём и картинно падать в обморок при любой опасности. Из неё целенаправленно растили профессиональную "даму в беде", которая в быту не способна даже яичницу пожарить без риска сжечь брови. Что примечательно — Джереми она так не растила. Младшего брата весь этот викторианский бред не коснулся. А отец? Дорогой доктор Грейсон Гилберт вообще клал болт на странные педагогические заскоки своей жены. По воспоминаниям, он вроде бы любил дочь, но Джереми интересовал его в разы больше. Отец постоянно проводил время с сыном, таскал его куда-то, о чём-то с ним шептался, а в остальное время просто сутками пропадал на своей загадочной работе в клинике, предоставив жене возможность засаживать двор лопухами и растить из старшей дочери тепличный овощ. Я захлопнула холодильник с такой силой, что зазвенели магнитики. — Ну уж нет, дорогая матушка, покойся с миром, но твоя Скарлетт О’Хара умерла на мосту Викери, — вслух произнесла я, доставая из морозилки коробку с химическими замороженными вафлями. — Дамы в беде закончились. Теперь в этом доме живу я. И первым делом я сожру эти пластиковые вафли, а потом выдерну все твои чертовы лопухи. В этот момент со стороны лестницы раздались тяжелые, шаркающие шаги. Банда Гилбертов постепенно просыпалась.