дорогой человек

Саша думает, что это кризис среднего возраста, пускай в тридцать лет до него ещё жить и жить. В его жизни было много дерьма, начиная с отца и заканчивая проблемами со здоровьем у матери, — если все попытаться упомнить, легче будет повеситься от жалости к самому себе. Саша себя жалеть не умеет, умеет только любить — неловко так, немного нелепо, но от всей выстраданной души. Эта любовь у него проявляется в честности — врать он себе не умеет и не пытается уже давно, оттого и мысль про кризис кажется натянутой. Неправильно это как-то, вот и всё. У Саши, вообще-то, все хорошо: денег хватает не только на пожрать, девушка балует любовью и лаской, мама жива-здорова, подписчиков много, вроде как, популярность пошла в гору. И лучший друг есть. Добрый, чуткий, всегда рядом, с милой улыбкой и небольшими ямочками на припухлых щеках, которые с недавнего времени куда-то исчезли — похудел. Саша вздыхает, вертит телефон в руках — вспыхивает заставка: он с Кирочкой в Японии, улыбается, а где-то там, на заднем фоне, где-то совсем рядом — лучший друг. Илья. Илюша. Самый красивый — он, кажется, как-то так написал в телеграмме. Искренне написал, без задней мысли, потому что в Илюше всё, как надо: и красота, и душа, и улыбка его эта яркая и кроткая — он всегда так в глаза заглядывает, когда шутит или смеётся, будто спрашивает: смешно? Саша всегда с ним смеётся, хотя иногда — несмешно совсем, плоско и безвкусно. Просто с Илюшей по-другому никак. Время около двух, может, чуть меньше, он, вроде как, недавно закончил стрим и пошёл заварить себе чая. С ромашкой или мятой, как завещал один из предков — нервы лечить получается только народными методами. Илья всегда такой заваривает, когда думает, что пора себя в руки брать — кривится, но пьёт, ещё и Саше подсовывает. Ну, правильно — не одному же страдать. У них с давних пор обычно одно на двоих всё, так что Саша дурные привычки перенимает с тем же успехом, что и Илюша — его меланхоличную апатию, которая время от времени накатывает по старой памяти. Одно целое они, что ли? Как-то глупо совсем, но где-то глубоко в душе — приятно. По-логичному приятно, как будто иначе невозможно. Кружка стоит рядом, уже не горячая — тёплая, благоухает ромашкой и каким-то травяным сбором, который теряется на фоне горьковатого запаха, а он всё втыкает в столешницу и думает о кризисе тридцати лет. Такой вообще существует? Наверное, да, потому что другое объяснение — страшное и неприятное. Неприятное потому, что человеком херовым Саше быть не страшно — он много дерьма по молодости творил: и сердца разбивал, и лица, и вообще не брезговал всяким, когда ситуация скатывалась в беспросветную жопу. Хочешь жить — умей вертеться, и Саша ужом извивался, лишь бы желаемого достичь. Редко для себя, все для других — от этого и вина легче, и оправдание вроде есть. А сейчас как-то… Как-то не так. По-иному. Сейчас, если и быть гандоном, то для себя, а для себя он не привык. Для себя и не хочется, вроде бы, поэтому не страшно, правда, только вот мало ли что — сорваться ведь и из любви к себе можно. Тогда, правда, мерзким он станет в чужих глазах, а этого он, наверное, не выдержит. Кризис тридцати лет — хорошая отмазка для того, чтобы объяснить себе, почему хочется лучшего друга. Саша сначала думал, что клинит его так, от скуки. Они с Ильёй уже пять лет знакомы, и почему-то раньше он за собой такого не замечал. Нет, было что-то, да, точно было — его к Илюше с первой встречи магнитом притянуло, пацаны, тогда ещё не друзья, не товарищи, а просто незнакомцы, не могли нашутиться, хотя сами в десна целовались чуть ли не каждый день. Илья улыбался — пай-мальчик, пупуня, — и позволял себя трогать, липнут к себе, и сам трогал, и лип, будто бы они вдруг оба с ума сошли от тактильного голода и не смогли насытиться. Для Саши это было странно — он не любил никого трогать, не любил, когда его трогают, а тут действительно — прорвало. Для Ильи, как оказалось, это — норма, хотя сильно тактильным его назвать было сложно. Саша смирился быстро, нашёл какое-то дурацкое объяснение — к хорошему быстро привыкаешь, к ласке тянешься, тем более, ну, это ведь Илюша. Главное, их обоих устраивало. Это потом, когда они провели бок о бок года полтора, работая и отдыхая, Илья ему в каком-то коридоре — то ли у себя, то ли на хате пацанов, то ли, может, вообще на какой-то съёмной локации, сказал: — Меня ещё ни к кому так не тянуло, как к тебе. Саша улыбнулся, хотя мысленно обмер внутри — он ведь, обдумывая их знакомство, их дружбу, отношения, пришёл к похожему. Только смелости и желания признать вслух не нашлось. Нашлось только плоское: — Как-то по-гейски, Илюх, — а, заметив расстроенный взгляд, коснулся плеча, сжимая, чтобы подбодрить и Илюшу, и себя: — Если б мы в аниме были, ты был бы обязан что-то про красные нити мне затереть. Глаза Ильи вновь вспыхнули, такие добрые, медовые, очень тёплые — Саша таких ни у кого не видел, — и спросил: — А ты веришь? Саша, конечно, не верил в подобную хрень — с Кирой они встретились точно не потому, что у них на пальцах была кем-то заботливо повязанная нить, — но язык почему-то не повернулся ответить честно. Вместо этого он мизинцем потянулся к расслабленной ладони и коснулся чужого, легко поддевая. — Тут, значит? — усмехнулся, глядя на то, как Илью заливает румянцем довольства. — Тогда — верю. Вот и порешили. У них ведь и правда это было: не нити, конечно, и не какая-нибудь кармическая связь, а что-то свое, иное. Саша себя ни с кем не чувствовал так, как находясь рядом с Ильёй. С ним всё ощущалось по-другому: и поездки, и съёмки, и тишина, и даже ссоры. Саша мог говорить откровенно, мог дурачиться и вести себя раскованно, мог молчать, обижаясь, и смеяться так громко, что соседи стучали по батареям с однозначным призывом заткнуться. Илья был своим, и принять это оказалось так просто и правильно, что Саша не сомневался в этом ни дня в своей жизни. Рядом с ним хотелось дышать, и он подсознательно знал, что Илья думает о том же. Лучший друг никогда не вмещало в себя то, что было между ними, но это слово хотя бы давало понять, что что-то всё-таки есть и это что-то можно обозначить хоть как-то. А потом Саша поймал себя на мысли, что Илюшу хочется поцеловать, и это явно было не тем, что делают с лучшим другом. Мысль была такой естественной, что Саша сначала не понял, что с ней не так. А что ещё с Ильёй делать, если не целовать? Все степени близости, доступные за пять лет, себя исчерпали, и Саше вдруг стало мало. Так мало, что во рту пересыхало моментально, когда он Илью видел. То ли от волнения, то ли ещё от чего — хер его разберёшь, только вот ломало до того жутко, что пару раз пришлось слиться со съёмок. Решение не самое умное, Илья ведь потом, как образцовый лучший друг, пришёл в ночи слушать исповедь: и чай ему с этой тупорылой ромашкой заварил, и за руку держал, блестя сопереживательно глазами, и улыбался так нежно, понимающе, поощряюще даже, мол, я все пойму, выслушаю и приму, ты только скажи, пока Саша думал лишь о том, как эту улыбку забрать себе. — Я и сам не понимаю, Илюх, — честно признался он, грея ладони о горячую чашку. — Как пойму — скажу. Пока давай сойдёмся на том, что кризис. Илья рассмеялся тихо, чтобы не разбудить Киру, которая спала в спальне за стенкой, и пошутил мягко так, словно спрашивая разрешение: — Среднего возраста? Саша закатил глаза, медленно, наигранно, и цокнул языком: — Он самый. Вот доживи до моих лет, тогда и поговорим. Илья продолжил смеяться: его глаза превратились в сверкающие полумесяцы, ямочки очаровательно проступили на похудевших щеках, и Саша, не удержавшись, ткнул в одну пальцем. Илья дернулся, едва не разлив чай, обиженно посмотрел: — Горячий, Сань, ты чего, — и Саша понял, что, наверное, про кризис все же соврал. Никакой кризис не заставил бы его хотеть своего друга так, как хотел он. На самом-то деле, так было всегда. И мало было тоже — всегда. Не с первой встречи, конечно, но что-то около. Просто Саша предпочитал не замечать. Но, так или иначе, на кризис все спихивать куда приятнее и понятнее, поэтому Саша сейчас сидит на кухне с отвратительным на вкус ромашковым чаем и думает о лучшем друге. База тридцатилетнего мужика без пяти минут в браке. Телефон вибрирует в руках — звук он на ночь всегда выключает, чтобы никого не будить. Саша вздрагивает, смотрит на дисплей (вот бы не Кира), закусывает губу — Илюша. Сердце, предатель, останавливается на пару ударов, окрыленное, и начинает биться как заведенное. Спишь? Одно слово, боже, а Саша, словно дурак, сходит с ума от радости и облегчения. Позор. Нет, — отправляет короткое и вдогонку, пока три точки напротив не превратились в слова, досылает: — Два ночи. Что случилось? Потому что Илюша в два ночи видит десятый сон обычно, а сейчас почему-то что-то усердно набирает в их чате вот уже пару минут. Не спится. Саша почти смеётся от того, насколько это глупо и мило звучит. Что ты там за поэму стёр? Я не писал. Правда не спится. Саша всё же фыркает, отставляет чай подальше и растягивается на холодной столешнице грудью. Надо бы в кровать уйти, там удобнее, Киры всё равно нет, а с Ильёй ночные разговоры и до пяти, и до шести утра доходить могут. Пока не хочется — на кухне пахнет ромашкой, и сразу кажется, что Илья рядом. Илюша. Да кому ты пиздишь, Илюша Выкладывай Саша в такие игры уже играл — и сам, и с Ильёй. Тут главное — пресечь побыстрее, чтоб как отрезало, и тогда слова сами найдутся. Илья печатает так долго, что Саша успевает трижды пересчитать царапинки на стеклянной столешнице. Представляет, как тот сидит, хмурясь, и нервно дёргает чёлку, пока подбирает выражение. Это на вид он такой лёгкий на подъём, а на деле ещё подумать надо, кто из них тяжелее — оба иногда не вывозят. Не могу. Вот и всё, что он в итоге получает. Это и злит, и расстраивает, и веселит одновременно. Удивительный он всё же человек, его лучший друг. Они столько тайн и тревог на двоих поделили, что уже, кажется, и не счесть, а тут что-то такое, что Илюха сказать не может. Не то, что сказать, — написать. Саша заинтригован и всё же, всё же, чувствует разочарование — неужели за пять лет они не сблизились настолько, чтобы по любой херне друг другу мозги парить? Приходится себя вовремя осадить: он ведь тоже Илюхе не договаривает. Например, про то, что обниматься с ним любит до безумия, или что ласку от него ждёт, словно бродячий кот какой-то. У Илюши это так естественно получается — нежничать. Наверное, сам даже не замечает, как к нему люди стягиваются просто потому, что Илюша — это Илюша и никто другой. Таких, вроде, называют солнцем, но Илья для этого слишком робкий, слишком правильный, слишком внимательный. В груди растекается тепло — так всегда случается, когда Саша его начинает хвалить для себя. Мол, посмотрите, какой он чудесный, у меня просто не было шансов не. Что не — сам ни вслух, ни про себя не проговаривает. Просто не — вполне исчерпывающий ответ на незаданный вопрос. Быть честным не всегда означает говорить всю правду. Илья больше ничего не пишет, и молчание в чате кажется неправильным. Саша ногтем ковыряет одну из царапин, гладит подушечкой гладкую поверхность, испещренную мелкими выбоинками то тут, то там. Писать что-то не имеет смысла — раз Илюша не продолжил сам, значит, окончательно в себя ушёл. Закрылся. Саша сам так часто делает, когда не хочет обсуждать, а выговориться надо, иначе потом аукнется. Илюше его раскрутить на откровение — на раз-два, чем постоянно и пользуется, только вот у любой монеты все же две стороны. Саша его знает как облупленного, поэтому нажимает на значок трубки в углу и слушает протяжные гудки, слишком громкие для ночной тишины московской квартиры. Илья не берёт. Сначала быстро сообщает: я в спальне, Каролина спит. Саша ухмыляется и перезванивает. Есть ли ему дело до Каролины? Вообще-то, конечно, есть, всё-таки девушка лучшего друга, но сейчас некоторые вещи не терпят сантиментов и расшаркиваний. Квартира, в конце концов, огромная, можно и уйти в один из укромных уголков. Илья сбрасывает и второй звонок, а на третий уже сдаётся и устало здоровается: — Сань, ты охренел? Саша украдкой смеётся и прижимает телефон к уху плотнее. — А что, успел уснуть за пять минут? На той стороне слышится недовольное пыхтение, осторожно закрывается дверь — наверное, действительно ушёл подальше, может, даже в гардероб. Гардероб у него не меньше Сашиной хаты по ощущениям, с тёплым светом и удобными банкетками. Самое то для интимных разговоров. — Может, и успел. — А, может, и нет. Думаю, что нет, раз всё же ответил, — мягко поддразнивает Саша, не повышая голоса. Асмр почти что, Илюше, вроде, такое нравится. — Выкладывай. Илья вздыхает. Вздох тяжёлый и безрадостный, такое от него редко услышишь, значит, дело серьёзное. Саша даже со стола себя соскребает, чтобы сесть поудобнее и постараться не упустить ни единого слова. — Сань, это издевательство какое-то, — тем временем укоряет Илья, и голос его дрожит то ли от напряжения, то ли от обиды. — Я же сказал: не могу. — Написать не можешь. Про разговор речи не шло, — справедливо указывает Саша; уголки губ невольно тянутся вверх, потому что он знает: ещё немного, и крепость падёт, не выдержав напора. Илья подозрительно долго молчит, дышит тоже через раз, и вот это начинает напрягать. Саша отхлёбывает пресловутую ромашку, морщится недовольно от горького вкуса, ждёт ещё немного и уточняет, начиная перебирать версии: — Ты в порядке? Не заболел? Или утомился? — Не в этом дело, — отмахивается Илья, но Саша чувствует, как часть напряжения уходит, расслабляя натянутого, словно нить, друга. — Это не рабочая херня. — А что тогда? С Каролиной проблемы? Илья опять тянет с ответом, и вот это уже интересно. Саше не нравится то, как в груди стягивается странное предвкушение — он никогда не ревновал к Каролине, даже тогда, когда вдруг поймал себя на очевидно не самых правильных желаниях, просто… просто без неё стало бы проще. И за эти мысли он себя немного ненавидит, потому что, если Илья узнает (а он может, точно может, они ведь оба друг для друга словно открытая книга), он не простит. Хотя, может, и простит, но Саша знает, что такое не забывается. Потерять доверие человека, которого нет ближе, — вот, что действительно пугает. — Илюш, с ней? — голос немного едет, хотя, казалось бы, всего три слова. Саша умеет себя пугать, когда нужно. — Если с ней, то разберёмся. Ссоры — глупости, пройдут. — Саш, — вдруг горит Илья, едва дожидаясь конца. — Не с ней. — Мешается немного, будто неуверенный в том, что сказал, поправляет: — Или с ней. — Поссорились? — Нет. Сердце в груди ухает куда-то вниз. Это не надежда — надежда ощущается не так, — а глухая, бездонная пропасть, к краю которой Саша до ужаса боится подходить. Ладони потеют, корпус телефон съезжает ниже, чем следует, но Саша в первую очередь хороший друг, а потом уже трус. — Вы расстались? — спрашивает он, пока в голове набатом отдаётся дурное 'пожалуйста, скажи нет, Илюша, пожалуйста, скажи нет'. Потому что если Илюша скажет да, Саша не сможет в самоубеждение — отрицать реальные факты он не в силах. Илья сглатывает, по ощущениям забивается куда-то в куртки или рубашки — ткань шуршит по динамику, пуфик ножками поскрипывает по ламинату, а потом выдыхает: — Нет. Пока нет. Не знаю. Горечь не успевает растечься по языку — честно признаться, оба варианта паршивы по-своему и лучше бы Илья не отвечал на вопрос прямо, а отшутился, как делал всегда, когда Саша переходил черту. Но, видимо, не в этот раз. В этот раз Саша, похоже, попал в точку. Он упирается локтями в столешницу, чужое дыхание из трубки совпадает с пульсирующей в голове кровью — он почти не слышит, как говорит пересохшими губами: — Илюша, приехать? Потому что если надо — приедет. Успокоит, если надо, обнимет — не только ведь Илюше с ним нянчиться. Как машину вести будет, когда перед глазами белая туманная полоса, — другой вопрос. И как в руках себя держать — тоже. Как-нибудь справится, не впервые. А вот такое слышит от Ильи — вполне себе да. — Бля, Сань, херня это всё, — выдыхает Илюша с каким-то непонятным отчаянием. Пять слов сказал, а по ощущениям — по кирпичикам разрушает мир: вот-вот рухнет и погребёт под собой — не выберешься. Видно, перенервничал, вот и кроет теперь. Саша им даже гордится, наверное, потому что сам так не смог — одно дело других вытаскивать из-под завалов, другое — себя. — Не расстанемся мы. Это так, кризис. Саше вдруг становится смешно настолько, что он вынужден зажать рот рукой, а когда это не помогает — вновь прибегнуть к остывшей ромашке, которая вяжет рот и сбивает с мыслей, съедая усмешку. Кризис у него. Хуизис. Правильно говорят, что горе от ума — только такие в два ночи посыпают голову пеплом. Может, они реально за пять лет срослись? Не зря же одновременно почти обоих ёбнуло. Илюша боромочет что-то вроде 'прекрати ржать, Саш, я серьёзно', и тот, фыркая, открещивается: — Не смеюсь я, а так. Подавился. Что за кризис-то? Проблемы какие? Илья тонко улыбается на другом конце трубки — у Саши на его улыбки радар, он их видит даже тогда, когда Илья не рядом, и может представить, как очаровательно вновь появляется ямочка, которую нестерпимо вдруг хочется немного по-детски чмокнуть. — Ты это называешь кризисом тридцати лет, — говорит он с едва заметной неуверенностью. — Но мне, как бы, наверное, рано. Это нормально, Сань? Внутри Саши в этот момент умирает что-то, что-то важное и большое, настолько большое, что даже больно становится, будто ему кусок из грудины вырвали. Саша старается посмеяться, но выходит откровенно плохо. Одно дело самому себя хаять и стебать, а другое — слышать со стороны, что он немножко с конспирацией проебался, и о проблеме давно уже известно третьим лицам. Хотя какое там третье лицо — Илюша ведь уже давно на первом месте обосновался. Остаётся лишь надеяться, что причина самосаботажа не так ясна, как Илюша это преподносит. — Нормально что? — в итоге мотает он головой, комкая этикетку на чайном пакетике. — Упасть в пучину отчаяния, не достигнув тридцатки? Тогда херово. — Все хуже, — поправляет Илья шёпотом, и Саша не может не согласиться с ним — действительно ведь хуже. — Мне кажется, я тебя люблю. Окак. В один миг мир вокруг переворачивается и перестаёт существовать таким, каким был до этого тридцать лет. Крепость падает, вот только не та, что надо. Сашу прошибает так, что на миг становится страшно: ощущение такое, будто бы из него душу вытянули. Чашка с ромашкой сиротливо балансирует на краю — стол отчего-то дрожит и шатается, может, от землетрясения. Москва, на задворках сознания проносится ехидное, вообще-то на семи холмах стоит, а не на тектоническом разломе. В Москве землетрясений не было, нет и никогда быть не может. Зато есть Илюша. И дрожащие руки вместо стола. И паническая мысль: Илюша, блять, какого хуя? И вторая, робкая и не менее пугающая: больше ничего Саше не нужно. Остальное идёт нахуй далеко и надолго — лучше Илюша не скажет. Перед глазами на мгновение становится темно — то ли он сам глаза закрывает, то ли давление подскакивает, и голова идёт кругом, свинцом наливая язык и тело. Саша уговаривает себя рассмеяться или отпустить шутку, в крайнем случае — признаться в ответ, добавив пресловутое в конце: «как иначе, ты же мой лучший друг», но не может себя заставить, совсем не может. Лгать Илюше — свинью самому себе подложить, сказать правду — так он, вроде, и не знает, какая она, эта откровенность на откровенность. Или знает. Точно знает, как всегда знал, что между ними что-то своё, иное. Поэтому выбирает самый отвратительный и трусливый из вариантов: промолчать. Илья не торопит, притворяясь, будто не понимает, что это и есть ответ. Мычит что-то в трубке, нервное и натянутое, бьёт по динамику пальцем — или не по динамику, а по корпусу, Саша просто вслушивается в каждый шорох, словно оголенный нерв. Когда молчание затягивается, всё же говорит нарочито спокойно: — Скажи, что мне только кажется, и мы забудем. Даёт пути к отступлению, будто не он только что сделал то, на что Саша решался пять лет и так и не решился произнести вслух. При всем уважении к Илюше Саша такое забыть не сможет. Он выпрямляется, смотрит на барометр на стене — давление повышенное, что, вообще-то, многое объясняет. Почему-то прилива эйфории нет, скорее, усталость или, может, разочарование, совсем крошечное и незначительное — почему Илья опять его опередил? Саша ведь умеет в серьёзные разговоры, Саша ведь трусом никогда не был. А сейчас ссыт, словно к виску пистолет приставили, а барабан полностью заряжен — без шансов. И рука, которая пистолет держит, не Илюхина даже — его собственная. — Саш… — У тебя свадьба скоро, — замечает он сухо, сам удивляясь тому, насколько это глупо звучит. Не в тему. Но, вообще-то, в тему. — С Каролиной. Всё-таки из них двоих гандоном должен оставаться один, и это явно не роль Илюши. — Хочешь, отменю? Илюша, вероятно, с этим не согласен. Саша вздыхает, разворачивается неловко, чтобы посмотреть в окно, на фонарь, и всё-таки скидывает этот несчастный чай на пол. Флегматично думает, что ромашкой будет вонять долго ещё, сколько бы он с тряпкой не корячился, что от этой ромашки у него, наверное, до конца жизни будут кошмары, медленно перерастающие во что-то, от чего стягивает в груди и внизу живота, что котёл в аду, его маленький, жутко неудобный, вонючий, раскаленный котёл, будет пахнуть именно так — сбором с ебучей ромашкой. Илюша ждёт, что он ответит. И он отвечает: — Это кризис, Илюш. Пройдёт. Всё-таки он, действительно, в первую очередь лучший друг, а потом уже — трус. Хотя, кажется, в нынешнем контексте это значит одно и то же. Илья смеётся, хотя смех его дрожит и звучит странно из-за помех на линии связи: — Уверен? Саша думает, что это все какая-то наёбка. Что так не бывает и что ему всё-таки с Ильёй надо поговорить. Не так, как сейчас, а с глазу на глаз. Посмотреть на него внимательно, может, отвесить пару лёгких затрещин, сказать: не дури, Илюша. Не вводи во искушения, блять. Если Илюша приедет, Саша знает, что произойдёт. Всё-таки кризис тридцати лет — не столько проблема Ильи, сколько Сашина. Он ведь знает, что не пройдёт, а потому без стеснения врёт: — Тебе ещё рано. Вырастешь — поймёшь. — Пойму? Наверное, — эхом повторяет Илья. Больше ничего не говорит, просто затихает и слушает, как Саша встаёт со стула и идёт за мопом. Или тряпкой — тут уж что быстрее под руку попадётся. То, что они несколько долгих, тягучих минут молчат, пока Саша корячится на карачках, вытирая разлившийся чай, вполне закономерно. Неудобно капец, потому что приходится зажимать телефон плечом, но не сбрасывать же. Есть какой-то внутреннее чутье, что нельзя, так что работаем с тем, что есть. Поэтому Саша не думает, чтобы Илья его окончательно не прочёл, не продавил, — в голове пустота и одно проклятое запоздалое слово: хочу, Илюша, а Илья, наверное, тоже не думает, только вот в его башке явно извилин чуть больше, а терпения — меньше. Поэтому, когда Саша устало приваливается к дверце шкафчика, забрасывая тряпку в мойку, хотя, по-хорошему, лучше бы её в мусорку швырнуть и сжечь, чтоб не напоминала, Илья говорит: — Нет, Сань, не пойму. И не херня это. Упрямый иногда такой, что придушить хочется. И поцеловать. Блять, это просто невыносимо — Саше кажется, что его разорвёт от противоречий, если он хоть слово скажет против. Или за. Каролину жалко. И Киру. И Илюшу тоже жалко. Только себя уебать об стену хочется, а не пожалеть. Ебучий кризис. Он кивает, пусть Илья не увидит, смотрит на влажный пол и покрасневшую ладонь. Несколько минут тишины, заполненные методичными движениями тряпки по полу, бьют по мозгам в двойном размере — Саша даже не знает, за что хвататься в первую очередь. Но решать что-то надо. — Если я скажу нет, ты уйдёшь? — спрашивает в итоге, зарываясь пальцами в волосы. Только сейчас замечает, насколько колотит тело — его, наверное, от нервяка ещё никогда так не трясло, как сейчас. — Нет, Саш, — слишком мягко и слишком быстро отвечает Илюша и наверняка улыбается этой своей трогательной, печальной улыбкой. — Ты же сам знаешь: красные нити, все дела. Мне главное, чтоб рядом. От такого нельзя отказаться, понимаешь? Понимает. Пять лет уже понимает, а легче от этого не становится. Только хуже и хуже с каждым днём. И вместе с тем — лучше. Ярлык ярлыками, а переёбывает здорово. Может, пора найти иное слово для их отношений. Какое-то более правильное и понятное. Честное, пусть и болезненное. Саша себя знает. Саша не умеет себя обманывать, только недоговаривать иногда. Он знает, что будет, если он Илье не откажет. Если он с Ильёй согласится, потому что у них всегда так: хочется одного и того же. Это закономерно и естественно, как и все то, что касается их отношений. Лучшие друзья, как никак. Себя Саша выбирать тоже не умеет — за него это делают другие, зато быть мерзким, низким человеком — ещё как. Поэтому Саша, выдыхая, расслабляется и не спрашивает — просит: — Илюш, приедешь? Поговорим. На том конце трубки Илья, кажется, всхлипывает. Ну, ничего — Саша найдёт, как его утешить, и заставит улыбнуться. Горе-то у них одно на двоих.