лагерь закончится, а мы – нет.

Автобус дёрнулся на очередном ухабе, и Сал машинально придержал сумку, лежавшую на коленях. Ладонь скользнула по плотной ткани рюкзака, пальцы нащупали знакомый прямоугольный контур — кассетный плеер, пара самодельных микс-кассет, старый Polaroid, блокнот для скетчей. Всё на месте. Можно было бы снова отвернуться к окну и продолжать гипнотизировать пробегающие за стеклом стволы, но Сал заставил себя выдохнуть и разжать пальцы. Отец отвёз его на автовокзал в пять утра, долго мялся, словно хотел сказать что-то ещё, но ограничился неловким похлопыванием по плечу и дежурной фразой: «Позвони, как доберёшься». Сал позвонил — из автомата на промежуточной станции, когда их высадили на сорок минут и пахло жжёной резиной от тормозов и нагретым асфальтом. Голос отца в трубке звучал облегчённо, почти радостно, и от этого становилось только горше. Он ведь правда верил, что лагерь поможет. Что три недели у озера вытащат Сала из того кокона молчания, в который он закутался после перевода в новую школу. Может, и вытащат. А может, станет только хуже — Сал давно перестал гадать. Миссис Паккард, вожатая с усталым, но не злым лицом, встретила его у ворот, где под вывеской «Солнечный берег» толпились чемоданы и рюкзаки. Пока она вела его по утоптанной тропинке мимо основного корпуса, мимо столовой с облупившейся жёлтой краской, мимо умывальников и душевых, Сал разглядывал лагерь краем глаза. Пахло хвоей и сырой землёй, от озера тянуло прохладой даже в эту жару. В отдалении, за полем для костра, темнела стена леса, а левее, почти у самой воды, просматривалась покосившаяся пристань. Картинка просилась на снимок — зернистый, чуть размытый по краям, с тёмными соснами по бокам и светлым пятном неба в центре. Сал даже потянулся было к камере, но передумал. — Седьмой домик, значит, — миссис Паккард остановилась перед строением, которое выглядело так, будто его собрали из остатков трёх других домиков и покрасили в цвет засохшей травы. — Тут тихо, в основном. Лес рядом, до озера минут семь пешком. Твой сосед уже заселился. Ларри Джонсон. Он у нас каждое лето. Парень… своеобразный, но не злой. Если что — обращайся. На слове «своеобразный» она сделала крошечную паузу, и Сал сразу понял, что это означает. Своеобразный — это когда неудобный. Слишком шумный, слишком тихий, слишком странный. Что ж, по крайней мере, они с этим Ларри уже были в чём-то похожи. Он толкнул дверь. Та подалась с неожиданно громким скрипом, и с верхнего косяка посыпалась мелкая труха. В нос ударил запах старого дерева, пыли, дешёвого табака и чего-то ещё — едва уловимого, сладковатого, как жжёный сахар или ладан. Внутри было сумрачно: единственное окно наполовину загораживала ветка раскидистого дуба, и солнечный свет пробивался внутрь зелёными, чуть колеблющимися пятнами. Вдоль стен стояли две железные койки с панцирными сетками, между ними — колченогий стол, на котором уже валялись рассыпанные медиаторы и пара мятых фантиков. Над дальней койкой кто-то небрежно накинул чёрную футболку на спинку, а на полу сиротливо стояли армейские ботинки, стоптанные до безобразия. Хозяин этого художественного беспорядка обнаружился на своей кровати. Он лежал поперёк матраса, задрав длинные ноги в рваных конверсах на спинку кровати, и лениво перебирал струны гитары. Инструмент был потрёпанный, с корпусом, расписанным чем-то вроде чёрного маркера — угловатые буквы, то ли логотип группы, то ли собственный рисунок. Парень не сразу поднял голову. Сал успел рассмотреть тёмные, почти чёрные волосы, спадающие на лицо неровными прядями, острые коленки, торчащие из прорех джинсов, и длинные пальцы с обкусанными ногтями. Пахло от него всё тем же сладковатым дымом, и Сал почему-то подумал, что запах этот въелся в деревянные стены так же прочно, как и сам Ларри. Наконец парень соизволил заметить гостя. Повернул голову, скользнул взглядом снизу вверх — по пыльным кедам Сала, по вытертым джинсам, по мешковатой толстовке с капюшоном, задержался на протезе ровно на ту лишнюю секунду, которая отделяет обычное любопытство от неловкого разглядывания. И выдал лениво, с лёгкой хрипотцой: — Только не говори, что ты из тех, кто боится темноты. Сал не ответил сразу. Во-первых, он привык, что первая реакция на его лицо — всегда какая-то не такая. Кто-то отводит глаза, кто-то, наоборот, пялится слишком пристально, кто-то пытается шутить, чтобы скрыть неловкость. Этот парень явно относился к третьей категории, но в его голосе не было злости — скорее проверка на прочность. Мол, посмотрим, что ты за фрукт, сосед по домику на отшибе. Сал прошёл внутрь, стараясь не задеть гитару, которая валялась на полу в чехле, поставил сумку на свободную койку и сел. Скрипнули пружины. Он достал блокнот — простой, в мягкой обложке, с торчащими из него закладками и обрывками билетов, — открыл на чистой странице. И только потом, не поднимая взгляда, произнёс ровно, без вызова и без страха: — Темноты — нет. А вот идиотов в соседях — да. Тишина в домике стала такой плотной, что, казалось, можно было услышать, как пылинки оседают в солнечном луче. Сал уже приготовился к чему угодно — к вспышке раздражения, к новой колкости, к тому, что парень встанет и демонстративно выйдет, громко хлопнув дверью. Но вместо этого Ларри вдруг расхохотался. Смех у него оказался неожиданно громким, хрипловатым и каким-то… довольным? Словно он нашёл на помойке редкую пластинку и не мог поверить своей удаче. — А ты ничего, — протянул он, всё ещё ухмыляясь, и наконец сел, спустив ноги на пол. Гитара качнулась на его коленях, издав глухой дребезжащий звук. — Я Ларри. Ларри Джонсон. Обитаю тут каждое чёртово лето. И скажу сразу — с прошлым соседом мы не сработались. Он боялся пауков. И моей музыки. И меня, кажется, тоже. — Сал Фишер, — коротко представился Сал, не отрывая карандаша от бумаги. Он уже набросал край окна с дубовой веткой. — Пауков не боюсь. Музыку — зависит от музыки. — О, это мы проверим, — Ларри хитро прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на азарт. — У меня тут целая коллекция. От дэта до дума. И ещё парочка записей, от которых у нормальных людей волосы дыбом встают. — Я не нормальный, — заметил Сал так же ровно. Карандаш в его пальцах не дрогнул. Ларри смотрел на него ещё секунду, потом кивнул — то ли сам себе, то ли Салу — и снова откинулся на кровать, закинув руки за голову. На вид ему было лет восемнадцать, может, чуть больше. Долговязый, угловатый, с резкими движениями, которые плохо сочетались с его вроде бы расслабленной позой. Одежда вся чёрная и затёртая до дыр, на запястье — несколько верёвочных браслетов, на шее — тонкая цепочка с какой-то тёмной подвеской. В левом ухе поблёскивала серьга-гвоздик. Сал невольно отметил все эти детали — привычка подмечать мелочи выработалась у него ещё в детстве, когда слова были слишком опасны, а молчание требовало компенсации в виде наблюдательности. За окном загомонили — это очередная партия новоприбывших тащила свои пожитки к центральным домикам. Детский смех, окрики вожатых, хлопанье дверей. Седьмой домик стоял достаточно далеко, чтобы всё это доносилось сюда приглушённым, почти нереальным фоном. Здесь, на отшибе, у самой кромки леса, царила своя атмосфера — полумрак, запах старого дерева и странное, почти осязаемое ощущение границы. Будто за порогом домика начиналось уже не лагерное пространство, а что-то иное — дикое, тёмное, полное шорохов и неразгаданных тайн. — Ты поздно зарегистрировался, — сказал Ларри не то спрашивая, не то утверждая. Он теперь следил за Салом краем глаза, делая вид, что разглядывает трещину в потолке. — Обычно к этому времени все места уже разобраны. Тебя подселили ко мне, потому что больше некуда. Ну, и потому что я вроде как токсичный элемент, со мной никто не уживается. — Мне не привыкать, — отозвался Сал и перевернул страницу. Начал новый набросок — на этот раз контур гитары, опирающейся на колено. Ларри хмыкнул. Потянулся к тумбочке, выудил оттуда пачку сигарет, покрутил в пальцах, но закуривать не стал — только понюхал и сунул обратно. Жест был машинальный, почти бессознательный. — Ладно, Фишер. Правила общежития такие, — он начал загибать пальцы с наигранной серьёзностью. — Первое: если я играю на гитаре после отбоя, ты не жалуешься вожатым. Второе: если тебе снятся кошмары и ты орёшь во сне — разбуди. Я всё равно сплю как убитый, но лучше разбуди. Третье: на моей половине стола может валяться всякий хлам, но он мой, и я сам решаю, когда убирать. Четвёртое... — А у тебя есть что-то кроме правил? — перебил Сал, и на этот раз он всё-таки поднял взгляд от блокнота. Один живой глаз — голубой, с сероватым отливом — встретился с тёмными, почти чёрными глазами Ларри. Тот осёкся на полуслове. Пауза затянулась, но снова — не неловкая, а какая-то изучающая. Потом Ларри улыбнулся — на этот раз не оскалом, а чуть мягче, уголками губ. — У меня есть кофе, — сказал он. — Растворимый, паршивый, но горячий. И чайник мы с прошлого лета припрятали под половицей, если миссис Паккард не нашла. Так что цивилизация нам не грозит. Сал не удержался — коротко, почти беззвучно фыркнул. Это было больше похоже на выдох, чем на смех, но Ларри заметил. И по тому, как блеснули его глаза, Сал понял: этот странный, лохматый, пахнущий сладким дымом парень только что поставил где-то в голове галочку. «Поддаётся контакту. Можно работать дальше». Остаток дня прошёл в суете расселения и первом общем сборе. Всех собрали у главного кострища — огромного круга, выложенного замшелыми камнями, где пахло золой и многолетней историей чужих летних вечеров. Миссис Паккард зачитывала правила: не купаться после отбоя, не уходить в лес без старших, не портить инвентарь, уважать друг друга и далее по списку. Сал стоял в заднем ряду, натянув капюшон поглубже, и разглядывал собравшихся. Дети младшего отряда, шумная стайка подростков, несколько человек его возраста — лица плыли мимо, не задерживаясь в памяти. Ларри где-то впереди, в окружении двух-трёх таких же лохматых типов, что-то вполголоса рассказывал и жестикулировал гитарой. Видимо, травил одну из тех «жутких баек», на которые был горазд. Вечером, когда солнце уже зацепилось за верхушки сосен, а озеро подёрнулось оранжевой рябью, Сал вернулся в седьмой домик первым. Внутри было тихо, только ветка дуба поскрипывала за окном. Он сел на свою койку, достал Polaroid и, подумав, сделал снимок комнаты — косой свет, гитара на кровати Ларри, мятые фантики на столе, два силуэта в одном пространстве, даже если второго пока не было в кадре. Камера зажужжала и выплюнула карточку. Сал взял её за белый краешек и положил на подоконник — проявляться. В это мгновение дверь распахнулась, и в проёме возник Ларри — взъерошенный, с гитарой в одной руке и термосом в другой. — Ну что, Фишер, — он плюхнулся на свою кровать так, что пружины жалобно взвыли, — готов к первой ночи в самом жутком домике этого богами забытого лагеря? Говорят, тут по ночам слышно, как кто-то скребётся под полом. И это не крысы. Сал пожал плечами, но Polaroid убрал в сумку — бережно, словно там уже лежало что-то важное. — Если скребётся, значит, не одиноки, — ответил он. Ларри усмехнулся и начал настраивать гитару. Первые аккорды поплыли по домику — низкие, чуть расстроенные, но странно уютные. За окном окончательно стемнело, и лес вокруг седьмого домика ожил своей ночной жизнью — где-то вдалеке ухнула сова, ветер пробежался по верхушкам деревьев, озеро едва слышно плескалось о камни. Два незнакомых друг другу человека сидели на скрипучих койках в старом домике на отшибе и слушали, как на мир опускается первая лагерная ночь. И каждый про себя думал, что это лето, кажется, будет не таким уж плохим. Или как минимум — интересным. *** Утро в седьмом домике наступило не с рассветом, а с грохотом. Сал проснулся от того, что стены задрожали — в буквальном смысле. Низкий, утробный гитарный рифф, искажённый шипением дешёвой кассетной записи, заполнил пространство, проникая, казалось, прямо в кости. Магнитофон Ларри — старенький, с прозрачной крышкой, сквозь которую виднелось вращение бобин, — стоял на подоконнике и изрыгал из себя ту самую «коллекцию», о которой вчера шла речь. Что-то из раннего дэт-метала: скоростные барабанные сбивки, рычащий вокал, бас, от которого вибрировала жестяная кружка на столе. Сал приподнялся на локте. Солнце ещё толком не взошло — за окном висел сероватый предрассветный сумрак, тот самый час, когда воздух кажется густым и неподвижным, а озеро за деревьями дышит туманом. Он бросил взгляд на соседнюю койку. Ларри, как ни в чём не бывало, лежал на спине, закинув руки за голову, и в такт музыке чуть заметно покачивал ступнёй. Глаза закрыты, на губах лёгкая полуулыбка — блаженство, да и только. Сал ничего не сказал. Просто сел, потянулся к сумке, извлёк из неё наушники — большие, старенькие, с поролоновыми амбушюрами, протёртыми до ткани, — и надел поверх головы. Подсоединил плеер, нажал клавишу play. Там, на его собственной микс-кассете, заиграло совсем другое: спокойный пост-панк, басовая партия, которую он вчера разбирал по табам перед сном. Звук ложился поверх металлического рёва из динамиков Ларри, создавая в голове странный, диссонирующий микс. Но Сала это устраивало. Он привык существовать в условиях шума — будь то гул чужих голосов, крики на школьном дворе или вот такой утренний саундтрек от соседа, который явно хотел проверить его на прочность. Ларри открыл глаза через пару минут, видимо, ожидая реакции. Обнаружив Сала сидящим на койке в наушниках и увлечённо листающим блокнот, он нахмурился. Что-то в этом спокойствии его задевало — сильнее, чем если бы Сал начал возмущаться. — Эй, — громко, перекрикивая музыку, позвал он. — Утро доброе! Сал не шелохнулся. Ларри сел, потянулся к магнитофону и выключил его. Тишина обрушилась так резко, что в ушах зазвенело. Сал, всё ещё не поднимая головы, снял наушники и спросил: — Всё? А я думал, это только первый трек. — Серьёзно? — Ларри смотрел на него с тем же выражением, что и вчера: смесь раздражения и охотничьего азарта. — Тебе что, нравится Cannibal Corpse на завтрак? — Мне нравится тишина, — ответил Сал, переворачивая страницу блокнота. — Но я не требую её от других. Если тебе нужно орать по утрам — ори. Я переживу. Это было сказано так буднично, так лишённо всякой претензии, что Ларри опешил. Он ожидал конфликта, спора, скандала — чего угодно, кроме этого ровного, почти безразличного согласия на его условия. Сал не собирался с ним воевать. И это почему-то злило больше всего. — Ты всегда такой? — спросил Ларри, поднимаясь и натягивая через голову ту самую чёрную футболку, что висела на спинке кровати. На ткани проступал выцветший логотип какой-то группы — название состояло из нечитаемых острых букв, похожих на колючую проволоку. — Какой? — Никакой. Как робот. Сал на мгновение перестал рисовать. Опустил карандаш, поднял взгляд. Его живой глаз — светло-голубой, почти прозрачный в утреннем свете, — встретился с тёмными глазами Ларри, и на секунду тому показалось, что за этим взглядом прячется что-то острое, спрятанное глубоко, как лезвие в бархатном чехле. — Я не робот, Джонсон, — произнёс он тихо. — Я просто не танцую под чужую дудку. И под чужую гитару тоже. Ларри хотел что-то ответить — на языке уже вертелась колкость, — но осёкся. Что-то в интонации Сала заставило его замолчать. Вместо этого он фыркнул, схватил с тумбочки расчёску (которой явно не пользовался по прямому назначению, судя по состоянию его волос), покрутил её в пальцах и швырнул обратно. — Ладно, один-ноль в твою пользу, Фишер. Но это только начало. Он вышел, хлопнув дверью громче, чем следовало. Сал проводил его взглядом, потом перевёл глаза на страницу, где прямо по центру уже проступал набросок: лохматый парень с гитарой, сердито сдвинутые брови, длинные пальцы на грифе. Он сам не заметил, когда успел это нарисовать. День прошёл под знаком холодной войны. После завтрака — жидкой овсянки и переслащенного чая, которые подавали в общей столовой под гул десятков голосов, — Ларри притащил в домик компанию. Трое таких же долговязых и шумных, как он сам, в потёртых джинсах и с такими же футболками с логотипами групп. Сал уловил их имена краем уха: Трэвис, кажется, и ещё двое, чьих лиц он толком не разглядел из-под капюшона. Они оккупировали кровать Ларри, расселись на полу, достали колоду замусоленных карт и начали резаться во что-то шумное, с криками «да ты мухлюешь, Джонсон!» и взрывами хохота. Сал сидел на своей койке, скрестив ноги, и продолжал рисовать. Он закончил портрет Ларри и перешёл к пейзажу: озеро, лодка у причала, тёмный лес на дальнем берегу. Карандаш шуршал по бумаге, и этот звук был единственным, что он добавлял к общему шуму. Пару раз кто-то из компании Ларри бросал на него косые взгляды — Сал чувствовал эти взгляды кожей, научился распознавать их за годы практики, — но никто не решался заговорить первым. — Это тот самый парень? — негромко спросил один из них, и Сал услышал, хотя вопрос явно не предназначался для его ушей. — Которого к тебе подселили? — Ага, — отозвался Ларри, перетасовывая карты. — Молчаливый, как могила. И такой же жуткий. Сал не дрогнул. Карандаш продолжал двигаться по бумаге ровными, уверенными штрихами. — А что у него с лицом? — спросил тот же голос, на этот раз ещё тише. — Это типа протез? — Не твоё дело, — неожиданно резко ответил Ларри, и за столом на секунду повисла тишина. Сал моргнул. Этого он не ожидал. Вчера Ларри сам разглядывал его с бесцеремонным любопытством, а сегодня вдруг встал на защиту перед приятелями. Впрочем, может быть, это было просто проявлением территориального инстинкта: «не лезьте в мой домик со своими вопросами». Или что-то ещё — Сал пока не мог разобраться. К вечеру компания рассосалась. Ларри остался один — лежал на кровати, закинув ноги на стену, и лениво перебирал струны гитары, извлекая из неё что-то медленное и мрачное. Сал к тому времени закончил три рисунка и начал четвёртый. За окном садилось солнце, и домик снова наполнялся тем зеленовато-золотистым светом, который делал его почти уютным. — Эй, Фишер, — позвал Ларри, не прекращая игры. — А ты правда не боишься ничего? Пауков, темноты, маньяков с топорами? — Маньяков с топорами боюсь, — серьёзно ответил Сал. — Но они редко заходят в летние лагеря. Обычно им подавай заброшенные отели. Ларри хмыкнул. Ему определённо нравилось, когда Сал отвечал вот так — неожиданно, с чёрным юмором, который мог оценить только человек, сам выросший на фильмах ужасов и жутких историях. — Справедливо. А призраков? Тут, говорят, бродит один. Девочка, которая утонула в озере лет тридцать назад. Якобы можно увидеть её в тумане, если выйти на пристань после полуночи. Сал отложил карандаш. Эта тема была ему интересна — он вообще питал слабость к городским легендам и странным историям. Ещё с детства, когда мать рассказывала ему на ночь сказки, которые были чуть мрачнее, чем следовало. — Как её звали? — спросил он. Ларри повернул голову, явно удивлённый тем, что наживка сработала. — Не знаю. Легенда не сохранила имя. Только детали: белое платье, мокрые волосы, тихий плач. И говорят, если она попросит тебя помочь найти куклу, которую уронила в воду, нельзя соглашаться. Утянет на дно. — Классика, — кивнул Сал. — Почти как «Женщина в белом» или «Плакальщица у моста». У каждого водоёма должен быть свой утопленник. Это базовый набор. Ларри сел, спустив ноги на пол. Глаза его блестели — теперь уже не азартом противостояния, а чем-то другим. Настоящий интерес. — Ты шаришь в этом? В страшилках? — Немного, — Сал пожал плечами. — Собираю. У меня есть тетрадь с историями из разных мест. Городские легенды, деревенские байки, лагерные страшилки. Если знаешь хорошую — расскажи. — Ого, — Ларри ухмыльнулся, и в его улыбке впервые за всё время не было ни вызова, ни насмешки. — Фишер, да ты тёмная лошадка. А с виду — пай-мальчик с блокнотиком. — Внешность обманчива, — отозвался Сал, и на этот раз он почти улыбнулся — одними глазами, но Ларри заметил. Вечером был общий костёр. Традиция «Солнечного берега»: каждый вечер все отряды собирались у большого кострища, пели песни, рассказывали истории, жарили маршмэллоу. Миссис Паккард раздавала гитары и сборники аккордов. Дети младшего отряда визжали от восторга, когда языки пламени взлетали особенно высоко. Сал сидел на дальнем бревне, в тени, натянув капюшон почти на глаза. Он не любил открытый огонь — по понятным причинам, о которых никому здесь не рассказывал. Но совсем избегать костров было невозможно, не привлекая лишнего внимания, так что он просто выбрал место подальше и старался дышать ровно. Ларри был в центре внимания. Он сидел на бревне поближе к огню, гитара привычно лежала на коленях, и он наигрывал что-то — не метал, а более спокойное, почти мелодичное. Кто-то из старших попросил спеть ту самую балладу «про девочку у озера», и Ларри, пожав плечами, затянул низким, чуть хрипловатым голосом историю, от которой у младших волосы вставали дыбом. Сал слушал, закрыв глаза. Ему нравился голос Ларри — когда тот не орал и не пытался довести соседа до белого каления. В нём была странная теплота, запрятанная под слоями напускного цинизма. И песня была неплохая — наивная, но атмосферная. Что-то про лунную дорожку на воде, про белое платье и про голос, который зовёт из глубины. А потом случилось то, чего Сал подсознательно ждал с самого приезда. К костру подсела компания ребят из среднего отряда — человек пять, лет по пятнадцать-шестнадцать, громких и слегка пьяных от чувства безнаказанности. Один из них, коренастый парень с веснушчатым лицом и стрижкой ёжиком, оглядел собравшихся, наткнулся взглядом на Сала и громко, так, чтобы слышали все вокруг, спросил: — А что этот парень всё время в маске сидит? Он заразный или что? Несколько человек засмеялись — скорее нервно, чем весело. Кто-то шикнул на говорившего, но большинство сделали вид, что не услышали. Сал не шевельнулся. Его пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались, но никто этого не заметил. — Эй, новенький! — не унимался веснушчатый. — Ты что, язык проглотил? Или там, под маской, ещё и рта нет? В этот момент Ларри перестал играть. Просто оборвал аккорд на середине, и гитара издала глухой дребезжащий звук. Он поднял голову, и в отблесках пламени его лицо вдруг показалось старше и опаснее — резкие тени легли на скулы, глаза сузились. — Эштон, — произнёс он негромко, но так, что услышали все. — Закрой рот. — Чего? — парень, которого назвали Эштоном, обернулся к нему. — Джонсон, ты чё, защитник обиженных заделался? Я ж просто спросил. — Ты не спросил, — Ларри поднялся с бревна, и в этом движении было что-то лениво-угрожающее, как у зверя, который не хочет драться, но готов. — Ты выпендриваешься. И делаешь это тупо. — Ой, да ладно тебе, — Эштон скривился. — Ты сам час назад говорил, что он жуткий. Ларри на мгновение замер. Бросил короткий взгляд туда, где в тени сидел Сал — неподвижный, молчаливый, с лицом, скрытым протезом и капюшоном. Потом снова повернулся к Эштону. — Я могу говорить про своего соседа что хочу, — сказал он чеканно. — Потому что я с ним живу. А ты — нет. Так что вали отсюда, пока я не рассказал миссис Паккард, кто в прошлом году спёр три банки тушёнки из столовой. Угроза была детской, почти смешной, но сработала. Эштон побагровел, пробормотал что-то неразборчивое и вместе со своей компанией отодвинулся на дальний край кострища. Ларри проводил его взглядом, потом сел обратно и снова взял гитару. Сал смотрел на него из своего укрытия. Внутри что-то перевернулось — странное, забытое чувство, похожее на благодарность, смешанную с недоумением. Зачем он это сделал? Полчаса назад подкалывал Сала за «роботоподобность», а теперь встал на его защиту перед чужаками? Нелогично. Противоречиво. Но, возможно, именно эта противоречивость и была настоящим Ларри. Остаток вечера прошёл спокойно. Костёр догорал, угли подёрнулись серым пеплом, младших отправили по домикам. Сал ушёл раньше всех — тихо, не прощаясь, растворился в темноте по дорожке к седьмому домику. Ларри заметил его отсутствие минут через пять. Огляделся, хмыкнул и, захватив гитару, направился следом. Когда он вошёл в домик, Сал сидел на крыльце с обратной стороны — там, где дощатый настил выходил прямо к лесу. Он снял наушники и просто смотрел в темноту, где между стволами сосен проглядывали первые звёзды. Polaroid лежал рядом на ступеньке. — Ты как? — спросил Ларри, присаживаясь рядом. Гитару он прислонил к перилам. — Нормально, — ответил Сал. Потом, помолчав, добавил: — Спасибо. За костёр. Ларри повёл плечом, будто это ничего не значило. — Эштон — придурок. Я его с прошлого лета не перевариваю. Это не ради тебя, если что. Просто он меня бесит. — Конечно, — согласился Сал, но в его голосе слышалась лёгкая, почти незаметная улыбка. Они посидели молча. Лес шумел за спиной, озеро плескалось где-то слева, и ночь пахла хвоей, дымом и чем-то ещё — может быть, надвигающейся грозой, а может, переменами, которые уже встали на порог и ждали, когда их впустят. — Слушай, — вдруг сказал Ларри, — та тетрадь с легендами. Покажешь? Сал повернул голову. В темноте сложно было разглядеть выражение лица, но голос Ларри звучал иначе, чем днём: меньше сарказма, больше искреннего любопытства. — Может быть, — ответил он. — Если расскажешь что-то равноценное. — Договорились, — кивнул Ларри, и его пальцы машинально потянулись к гитаре, легли на струны, но играть он не стал. Просто касался их, словно проверяя, на месте ли. Ночь сгущалась. Первая настоящая ночь в «Солнечном берегу», и где-то на границе между домиком и лесом двое, которые ещё у тром были почти врагами, сидели плечом к плечу и слушали тишину. *** Наказание обрушилось на них на третий день — с той же неотвратимостью, с какой озеро по утрам накрывал туман. Миссис Паккард вызвала обоих к себе во время завтрака. Вид у неё был не столько сердитый, сколько устало-терпеливый, как у человека, который повидал всякое за десять лет работы в лагере и уже не ждёт от подопечных чудес благоразумия. Она сидела за шатким столиком в тени навеса, обмахиваясь сложенным вдвое расписанием, и смотрела на стоявших перед ней Сала и Ларри с тем особым выражением, какое бывает у учителей, когда они не хотят наказывать, но вынуждены. — Вчерашний инцидент у костра, — начала она, переводя взгляд с одного на другого. — Мне доложили. Эштон утверждает, что Джонсон угрожал ему физической расправой и шантажировал. Джонсон утверждает, что Эштон провоцировал Фишера. Фишер, — она сделала паузу, — вообще ничего не утверждает, потому что молчит как партизан. У меня нет времени и желания разбираться, кто начал первым, поэтому наказание будет обоюдным. — Обоюдным? — переспросил Ларри, и в его голосе прозвенело искреннее возмущение. — Он вообще ничего не делал! Он сидел и молчал! — Вот именно, — миссис Паккард прищурилась. — Твой сосед не делал ничего плохого. А ты, Ларри, решил разобраться с обидчиком методом, который здесь не приветствуется. Так что вы оба — в наряд по кухне. Неделя. С сегодняшнего дня. После завтрака, перед обедом и после ужина. Моете посуду, чистите котлы, накрываете столы. И я надеюсь, — она выразительно посмотрела на обоих, — что это научит вас работать в команде. Ларри открыл рот, чтобы возразить, но Сал его опередил. — Хорошо, миссис Паккард, — произнёс он тихо. — Мы поняли. И пошёл к выходу из-под навеса, не дожидаясь Ларри. Тот догнал его на полпути к седьмому домику. Вид у него был взъерошенный и воинственный, как у кота, которого окатили водой из шланга. Он шёл, размахивая руками, и говорил громче обычного: — Неделя! Целая неделя! Ты представляешь, сколько там грязных тарелок? Ты вообще в курсе, что в этой столовой кормят восемьдесят человек? Это же каторга! — Представляю, — спокойно ответил Сал. — Но спорить было бессмысленно. Она уже приняла решение. — А ты не мог хотя бы сделать вид, что тебе не всё равно? — Ларри остановился, и Сал тоже остановился. Они стояли на тропинке, меж двух высоченных сосен, и утреннее солнце пятнами лежало у них под ногами. — Я вступился за тебя, между прочим! А ты даже не попытался меня поддержать. Просто «мы поняли» — и всё. Как будто тебе всё равно, что я там перед ней выгляжу как идиот! Сал выслушал эту тираду, не перебивая. Потом сунул руки в карманы толстовки и сказал: — Я не просил тебя вступаться. Ларри замер. На его лице промелькнула целая гамма эмоций — от недоверия до гнева и обратно, — прежде чем он процедил сквозь зубы: — То есть я зря потратил время? — Я этого не говорил, — Сал смотрел на него серьёзно, без вызова, но и без извинения. — Я сказал «спасибо» вчера вечером. И я это имел в виду. Но я не просил тебя делать это. Я вообще не прошу людей вмешиваться. Привык сам. Ларри хотел что-то резкое ответить — у него уже чесался язык, — но вдруг осёкся. Что-то в словах Сала заставило его притормозить. «Привык сам». Это прозвучало не как бравада, а как констатация факта. Так говорят люди, которые давно перестали ждать помощи со стороны. — Ладно, — выдохнул он наконец, запуская пятерню в волосы. — Проехали. Но мыть котлы ты будешь вместе со мной, Фишер. И не надейся отсидеться. — Я и не надеюсь, — ответил Сал, и они пошли дальше. Кухня лагеря «Солнечный берег» представляла собой длинное помещение, пристроенное к столовой. Внутри пахло подгоревшим маслом, хлоркой и кисловатым запахом мокрых тряпок. Вдоль стен высились стеллажи с кастрюлями, на крюках висели половники и черпаки, в углу громоздился промышленный котёл для супа — чугунный монстр, от одного вида которого у Ларри начался нервный тик. — Это мы должны чистить? — он ткнул пальцем в сторону котла. — Серьёзно? — Серьёзно, — подтвердила повариха, грузная женщина с руками, привыкшими к тяжёлой работе, и голосом, привыкшим перекрикивать шум столовой. — И не только его. После завтрака — посуда, после обеда — котёл и противни, после ужина — полы и столы. Инвентарь вон, в кладовке. — Она махнула рукой куда-то в сторону подсобки. — И чтобы блестело. Ларри страдальчески закатил глаза, но Сал уже направился в кладовку. Вернулся он оттуда с двумя фартуками, парой резиновых перчаток и ведром, в котором позвякивали мочалки и скребки. Один фартук протянул Ларри. — Держи. Если не хочешь быть мокрым до нитки. — Ты прямо как заботливая мамочка, — хмыкнул Ларри, но фартук взял. Повертел в руках, усмехнулся и повязал поверх футболки. — Ну что, напарник? Кто берёт на себя стаканы, а кто — тарелки? — Давай пополам, — предложил Сал. — Так быстрее. Они встали у двух смежных раковин. Горячая вода с шипением полилась в металлические чаши, пар поднялся к потолку, и работа началась. Первые десять минут прошли в молчании, нарушаемом только звоном посуды и плеском воды. Сал мыл методично, без суеты, окуная тарелки в пену, протирая мочалкой, ополаскивая под краном и ставя в сушилку. Его движения были точными, почти механическими — будто он делал это сотни раз. Ларри же плескался шумно, брызгался и дважды чуть не уронил скользкую тарелку на пол. — У тебя прямо талант, — заметил он, наблюдая за Салом краем глаза. — Где научился? — Дома, — коротко ответил тот. — Отец готовит, я убираю. Так повелось. — А мать? Вопрос повис в воздухе. Сал на секунду замер, потом продолжил мыть, но ритм его движений чуть изменился — стал жёстче. — Её нет, — произнёс он ровно. — Давно. Ларри внутренне поморщился. Вот дурак. Спросил, не подумав. Но вслух сказал другое: — У меня тоже, считай, нет. Ну, то есть она есть, но она всегда на работе. Или на второй работе. Или на третьей. Я её почти не вижу. Поэтому и езжу сюда каждое лето — здесь хотя бы не так давит одиночеством. Сал бросил на него короткий взгляд. Впервые Ларри сказал что-то не в формате шутки или провокации — просто сказал, как есть. И это признание, оброненное между тарелками и мыльной пеной, вдруг создало между ними нечто вроде мостика. — Одиночество везде давит одинаково, — отозвался Сал. — Просто здесь оно хотя бы красивое. Ларри хмыкнул, обдумывая эту фразу, и решил, что она ему нравится. Через час посуда была перемыта, котёл насухо вытерт (Ларри героически лез в него по локоть, обдирая пригоревшую кашу и ругаясь сквозь зубы), а руки у обоих покраснели от горячей воды и моющего средства. Они сидели на перевёрнутых ящиках у чёрного входа, вытянув ноги и подставив лица скупому солнцу, которое пробивалось сквозь облака. — Завтракаем мы теперь отдельно от всех, — сообщил Ларри. — Как изгои. Как прокажённые. Как... — Как два идиота, которые не умеют мирно решать конфликты? — подсказал Сал. — Ого, у тебя прорезалось чувство юмора! — Ларри пихнул его локтем в плечо — легонько, почти дружески. — А я уж думал, ты совсем робот. — Я не робот, — напомнил Сал, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Ага, я уже понял. Робот бы не справился с пригоревшей кашей так виртуозно. Они замолчали. Со стороны озера доносились крики купающихся, где-то вдалеке стучал мяч, звенел смех. А здесь, у чёрного входа в кухню, было тихо и спокойно. — Слушай, — Ларри покосился на Сала. — А что у тебя за кассета в плеере была? Утром, когда я включил Cannibal Corpse, а ты надел наушники. Я слышал краем уха — не похоже на то, что обычно слушают тихони. Сал пожал плечами. — Сборка. Там много разного. Немного пост-панка, немного басовых партий. Я играю на бас-гитаре. Иногда. — Да ладно? — Ларри аж развернулся к нему всем корпусом. — Ты — басист? И молчал? — Ты не спрашивал. — Я спрашиваю сейчас! — Ларри почти подпрыгивал на ящике. — Это же круто! У меня акустика, конечно, не бас, но мы могли бы... ну, не знаю... что-нибудь сыграть? Просто ради прикола? Сал задумался. Вообще-то он не привык играть с кем-то. Дома он запирался в своей комнате и разбирал табы в одиночестве, подключая бас к маленькому усилителю на минимальной громкости, чтобы не беспокоить отца. Идея играть с кем-то ещё — тем более с Ларри, который этим утром казался его личным врагом, — была странной и немного пугающей. Но где-то глубоко внутри шевельнулся давно забытый азарт. — Может быть, — сказал он наконец. — Но у меня нет с собой баса. Только табы. — У нас в лагере есть старая бас-гитара! — Ларри аж засветился. — В кладовке у музрука. Я знаю, где лежит. Она, конечно, убитая в хлам, и струны там, наверное, ещё с восьмидесятых, но звучать будет. Хочешь — принесу? — Прямо сейчас? — Ну, можно не сейчас. После обеда. У нас всё равно дежурство. Сал покачал головой, но отказываться не стал. И Ларри воспринял это как победу. В обеденное дежурство их ждал новый фронт работы: гора тарелок после супа, противни из-под запеканки и всё тот же котёл, в который на этот раз налипли макароны. Но теперь они работали иначе — перебрасывались фразами, спорили о музыке, обменивались колкостями, которые уже не ранили. Ларри рассказал, что коллекционирует не только жуткие байки, но и виниловые пластинки с записями саундтреков к старым хоррорам. Сал признался, что смотрел почти все классические ужастики — от «Изгоняющего дьявола» до «Нечто», — и что мать когда-то работала в видеопрокате, поэтому у них дома была целая коллекция кассет. — Твоя мама работала в видеопрокате? — Ларри даже перестал тереть кастрюлю. — Это же мечта! Представляю, сколько ты пересмотрел запрещёнки в детстве. — Всю, — подтвердил Сал. — И да, это было круто. — А самый страшный? Какой фильм тебя реально напугал? Сал задумался. Руки его продолжали механически намыливать тарелки, но взгляд ушёл куда-то внутрь. — Не фильм, — ответил он наконец. — Реальность. Фильмы — это понарошку. Их можно выключить. Ларри ничего не сказал. Просто кивнул — так, словно понял больше, чем было сказано. К вечеру, когда наступила очередь мыть полы в столовой, они оба валились с ног от усталости. Но странным образом эта усталость не раздражала. Ларри, орудуя шваброй, напевал что-то себе под нос — мелодию, которую Сал уже слышал, ту самую, с кассеты. А Сал, собирая крошки со столов, думал о том, что впервые за долгое время не хочет, чтобы день заканчивался. После ужина, когда они наконец вернулись в седьмой домик, Ларри рухнул на кровать и простонал в потолок: — Ещё шесть дней. Шесть! Я не выживу. — Выживешь, — отозвался Сал, садясь на свою койку. — Ты живучий. — Это да, — Ларри приподнялся на локтях, и на его лице вдруг появилось то же выражение, что и утром, когда они говорили у кухни. — Эй, Салли-Фишер. Можно тебя так называть? — Не надо, — поморщился Сал. — Только Сал. — Ладно, Сал. А ты ничего. То есть вообще ничего. Я думал, ты будешь ныть, жаловаться, бегать к миссис Паккард. А ты реально держишься. — Ты тоже, — сказал Сал, и на этот раз он почти улыбнулся — одними глазами, но Ларри заметил. За окном сгущалась ночь. Озеро шумело вдалеке, лес перешёптывался с ветром, и где-то в глубине седьмого домика, под половицами, то ли мышь, то ли что-то иное поскреблось и затихло. Два странных человека сидели на скрипучих койках в старом домике на отшибе, и мир вокруг них медленно менялся. — Кстати, — Ларри вдруг спохватился и полез под кровать. — Я обещал. Держи. Он извлёк на свет потёртый чехол. Расстегнул молнию, и оттуда выглянул гриф бас-гитары — старой, видавшей виды, с облупившимся лаком и парой царапин на корпусе. Струны были тусклыми, но целыми. — Та самая, из кладовки музрука, — объявил Ларри с гордостью контрабандиста. — Я сгонял, пока ты умывался. Он всё равно ею не пользуется. А мы будем. Сал взял бас в руки — осторожно, словно хрупкую вещь, хотя инструмент явно выдержал не одно лето и не одного нерадивого гитариста. Провёл пальцами по струнам. Звук был глуховатый, но тёплый. — Спасибо, — сказал он, и на этот раз это было не просто вежливое слово. Ларри ухмыльнулся, взял свою акустику и сел на кровать напротив. — Ну что, Фишер? Покажешь, на что способен? Или так и будешь сидеть с блокнотиком? Сал взял медиатор, найденный на столе — один из тех, что Ларри разбросал в первый день. Примерился к струнам. И заиграл — тихо, почти неслышно, простую басовую линию, которую разбирал прошлой ночью. Низкий, ритмичный звук поплыл по домику, заполняя его новой, незнакомой прежде энергией. Ларри послушал пару тактов, а потом начал подыгрывать — осторожно, подстраиваясь под ритм, ловя момент, чтобы вступить. И случилось странное. Они не сговаривались, не обсуждали тональность, не договаривались о темпе — но музыка поплыла, сплетаясь из двух инструментов, словно они играли вместе уже давно. Ларри поднял глаза от грифа и встретился взглядом с Салом. Тот смотрел на него поверх баса, и в его живом глазу отражался тусклый свет лампы. — А ты хорош, — тихо сказал Ларри, не переставая играть. — Ты тоже, — так же тихо ответил Сал. И оба знали, что говорят не только о музыке. Четвёртая ночь в «Солнечном берегу» началась с жары. Днём воздух раскалился так, что озеро казалось единственным спасением, и весь лагерь, от малышей до старших, провёл вторую половину дня в воде или у воды. Сал купаться не пошёл — он вообще избегал ситуаций, где нужно было снимать толстовку и оставаться в одной футболке, слишком открытой для чужих глаз. Вместо этого он устроился в тени старого дуба, того самого, что нависал над их домиком, и рисовал: воду, блики, смеющиеся лица на дальнем плане. Ларри, прибегавший с пляжа мокрый и взъерошенный, бросил ему полотенце и заявил: «Ты как вампир, честное слово. Солнца избегаешь, в воде не купаешься, спишь мало. Только кровь не пьёшь — и то я не уверен». Сал в ответ лишь пожал плечами и перевернул страницу. К вечеру жара не спала, а только сгустилась, стала влажной и липкой. Небо затянуло низкими тучами, и где-то за лесом глухо погромыхивало — приближалась гроза. В домике было душно, окно не спасало, и даже вентилятор, старенький, с погнутой лопастью, который Ларри откопал в кладовке, гонял только горячий воздух. — Не усну, — мрачно констатировал Ларри, скидывая футболку и оставаясь в одних рваных джинсах. Он лежал поверх одеяла, раскинув руки, и смотрел в потолок. — Ненавижу такую погоду. Всё липнет. Всё бесит. Сал ничего не ответил. Он сидел на своей койке, скрестив ноги, и перебирал струны бас-гитары — беззвучно, просто чтобы занять пальцы. На нём всё ещё была толстовка, хотя по вискам стекали капли пота. Ларри заметил это, но комментировать не стал — за прошедшие дни он успел понять, что с определёнными темами к Салу лучше не лезть. По крайней мере, пока. — Давай на озеро? — вдруг предложил он, приподнимаясь на локтях. — Ночью вода прохладная. Искупаемся — и сразу станет легче. — После отбоя нельзя, — напомнил Сал. — Ой, да брось. Кто узнает? Миссис Паккард спит как убитая после десяти. Остальным плевать. А мы тихо, культурно, через лес, а не через главный пляж. Я знаю одно место — там мелко, не утонешь, и никого нет. Сал колебался. Вообще-то ночные авантюры были не в его стиле. Но духота стояла невыносимая, а мысль о том, чтобы провести ещё несколько часов, глядя в потолок и слушая, как Ларри ворочается на скрипучей сетке, вызывала тихое отчаяние. — Ладно, — сказал он, откладывая бас. — Только быстро. — Вот это я понимаю! — Ларри тут же подскочил, натянул футболку, сунул ноги в конверсы и схватил полотенце. — Идём. И захвати камеру — там сейчас такой свет, офигеешь. Они выскользнули из домика через заднюю дверь — ту самую, что выходила к лесу. Ларри, знавший территорию как свои пять пальцев, повёл Сала по едва заметной тропе, петлявшей между соснами. Под ногами хрустели сухие иголки, в воздухе пахло надвигающейся грозой и смолой. Где-то далеко, на той стороне озера, сверкнула молния — беззвучно, лишь на мгновение высветив контуры облаков. — Не боишься грозы? — спросил Ларри, оборачиваясь через плечо. — Нет. А ты? — Я люблю грозу. Когда она прямо над головой — это как самый честный дэт-метал. Без обработки, без студийных примочек. Просто чистый звук. Сал невольно улыбнулся под протезом — сравнение было настолько в духе Ларри, что он почти услышал этот воображаемый альбом: «Thunderstorm live at Sunny Shore». Они вышли к воде в том месте, где лес подступал почти к самому берегу, а песчаная полоса сужалась до нескольких метров. Здесь не было ни причала, ни лежаков, ни спасательного круга на столбе — только тёмная вода, в которой отражались всполохи далёких молний, и тихий плеск волн о камни. Место было уединённое, почти тайное, и Сал сразу понял, почему Ларри выбрал именно его. — Круто, да? — Ларри скинул кеды и пошёл к воде, не дожидаясь ответа. — Мы с пацанами в прошлом году тут зависали. Но сейчас они все разъехались, только я остался. И вот ты. Он зашёл в воду по щиколотку, охнул от холода и сделал ещё шаг. Джинсы намокли до колен, но ему, похоже, было всё равно. — Ну, Фишер? Ты идёшь или как? Сал стоял на берегу. Он смотрел на воду, на Ларри, на небо, расчерченное молниями, и чувствовал, как внутри что-то медленно разжимается — та пружина, которая была закручена с самого приезда. Он поставил Polaroid на плоский камень у кромки леса, снял кеды, толстовку — под ней оказалась тёмная футболка с длинными рукавами — и зашёл в воду. Холод обжёг ноги, потом колени, потом бёдра, и Сал на мгновение замер, привыкая. Вода была чёрной и маслянистой, с отблесками далёких зарниц. Ларри уже отошёл глубже и плавал на спине, глядя в небо. — Знаешь, о чём я думаю? — сказал он, не поворачивая головы. — О той легенде. Про Чёрный камень на дальнем берегу. Ты её слышал уже? — Нет, — Сал сделал ещё шаг. Вода дошла до пояса. — Расскажи. — О, это местный эксклюзив, — Ларри перевернулся на живот и поплыл к нему поближе. — Говорят, на том берегу, где-то среди скал, есть камень — здоровый такой, плоский, как алтарь. И если прийти туда на рассвете с самым важным для тебя человеком, можно увидеть его истинное лицо. Не внешность, а суть. Типа, все маски спадают, и ты видишь, кто перед тобой на самом деле. Сал замер. Ларри явно ждал реакции — скептической усмешки или рационального комментария, — но Сал молчал дольше обычного. Потом произнёс: — Интересно. А ты в это веришь? — Не знаю, — Ларри пожал плечами, но голос его прозвучал серьёзнее, чем обычно. — Я вообще не очень верю в легенды. Но эта... она какая-то правильная, понимаешь? Не про сокровища, не про проклятия, а про то, чтобы увидеть человека. По-настоящему увидеть. Это редко бывает. Сал ничего не ответил. Он смотрел на дальний берег — туда, где смутно темнела скалистая гряда, — и думал о том, что за последние дни Ларри уже увидел его больше, чем многие люди за целые годы. И при этом не отвернулся, не поморщился, не стал шутить по-дурацки. А ещё — и это было самым странным — он ни разу не попросил Сала снять протез. Хотя любопытство явно испытывал. — Ларри, — позвал он негромко. — М? — Ты правда не хочешь спросить? Ларри повернулся к нему. В темноте сложно было разобрать выражение лица, но голос прозвучал на удивление ровно: — О чём? — О протезе. О том, что под ним. Все спрашивают. Рано или поздно. Ларри помолчал. Сделал пару гребков, приблизившись почти вплотную, и теперь они оба стояли по грудь в тёмной воде, разделённые какой-то парой метров. — Я, конечно, тот ещё придурок, — начал он медленно, подбирая слова, — и в первый день я повёл себя как мудак, это правда. Но я не «все». Я не спрашиваю, потому что... ну, это твоё. Когда захочешь — расскажешь. Или покажешь. Или нет. Это твой выбор, а не мой. Сал опустил взгляд. Вода колыхалась вокруг него, тёмная и глубокая, и в её отражениях лицо с протезом казалось маской вдвойне. Он чувствовал, как слова Ларри проникают куда-то глубже, чем должны бы, — туда, где всё ещё болели старые шрамы и где жил маленький испуганный мальчик, который когда-то проснулся в больнице и не узнал себя в зеркале. — Спасибо, — произнёс он тихо. — Да не за что, — Ларри хлопнул ладонью по воде, подняв фонтан брызг. — Ты просто не представляешь, сколько народу в этом лагере спрашивало меня, что у меня за тату на плече. Это просто череп с гитарой, ничего особенного, но каждый первый: «Ой, а что это?», «Ой, а больно было?», «Ой, а можно потрогать?». Утомляет. Так что я тебя понимаю. Ну, в какой-то степени. Сал коротко выдохнул — почти смех, почти облегчение. Ларри умел разрядить обстановку, даже когда этого не ожидаешь. — А тату у тебя правда есть? — спросил он, цепляясь за эту ниточку лёгкости. — Обижаешь, — Ларри повернулся и продемонстрировал плечо. На коже, едва различимое в темноте, чернело что-то угловатое, действительно напоминавшее череп с грифом гитары. — Сам рисовал эскиз. Бил знакомый, в подвале, без нормальной машинки, так что кривовато. Но мне норм. Я вообще люблю кривое — оно живое. — Кривое — живое, — повторил Сал, будто пробуя фразу на вкус. — Мне нравится. Они выбрались на берег минут через двадцать, когда холод стал пробирать до костей, а далёкие молнии — приближаться. Гроза всё ещё шла где-то краем, не решаясь ударить прямо над лагерем, но ветер усилился и воздух стал влажным. Ларри выжал джинсы прямо на себе, не заморачиваясь, и плюхнулся на песок. Сал сел рядом, подобрав колени к груди и накинув толстовку на плечи. — Замёрз? — спросил Ларри, заметив, как тот ёжится. — Немного. — На, — Ларри снял с себя футболку — сухую, потому что он догадался оставить её на берегу, — и протянул Салу. — Она чистая. Ну, почти. Я в ней не купался. — А ты? — Я живучий, забыл? — Ларри ухмыльнулся. — У меня температура тела как у печки. Говорят, это из-за того, что я слишком много ору. Разогрев связок. Сал покачал головой, но футболку взял. Она пахла Ларри — тем самым сладковатым дымом, старой тканью и чем-то ещё, может, дешёвым шампунем из лагерного душа. Он натянул её поверх своей толстовки, чувствуя, как чужое тепло постепенно окутывает плечи. — Так что там с Чёрным камнем? — спросил он, глядя на озеро. — Это просто легенда или кто-то реально туда ходил? — Ходили, — Ларри лёг на спину, подложив руки под голову. — Старожилы говорят, что пару лет назад один парень из вожатых водил туда девушку. И они после этого лагеря поженились. Но это может быть байка для дурочек. А ещё говорят, что один тип пошёл туда один, просто проверить, — и увидел в отражении воды что-то такое, что ему не понравилось. Сбежал из лагеря на следующий день, и больше его никто не видел. — Жуть, — прокомментировал Сал с явным удовольствием. — Я знал, что тебе понравится, — Ларри повернул голову и ухмыльнулся. — Ты, Фишер, тот ещё любитель жути. Под маской тихони прячется мрачная душа. — Как и у тебя, — парировал Сал. — Под маской циника прячется... циник. Но с гитарой. Ларри засмеялся — громко и искренне, и эхо его смеха прокатилось над водой, пугая ночных птиц. Где-то в лагере, наверное, кто-то проснулся и выругался, но им было всё равно. — Ладно, надо идти, — сказал Ларри, поднимаясь и отряхивая песок с джинсов. — Скоро совсем стемнеет, а идти через лес в грозу — такое себе удовольствие. Хотя, с другой стороны, если нас убьёт молнией, это будет эпично. — Я бы предпочёл без молнии, — заметил Сал, вставая и подбирая камеру. — Скучный ты, — бросил Ларри, но беззлобно, и пошёл первым по тропе. Обратно они шли молча, но это было другое молчание — не то, что в первые дни, когда каждый звук казался провокацией, а тишина была способом обороны. Теперь они просто не нуждались в словах. Ветки хлестали по плечам, под ногами хлюпало, где-то слева ухнула сова. Ларри пару раз оборачивался, проверяя, идёт ли Сал, и убедившись, что тот не отстаёт, снова поворачивался к тропе. В домик они вошли почти одновременно с первыми каплями дождя. Крупные, тяжёлые, они забарабанили по крыше, зашумели в листве дуба, и через минуту ливень обрушился сплошной стеной. Ларри закрыл окно, задёрнул занавеску и потянулся к выключателю, но передумал. — Оставим так, — сказал он. — Свет не нужен. Всё равно спать. Они легли по койкам — Ларри, как обычно, раскинулся звездой, Сал свернулся на боку, лицом к стене. Дождь барабанил по крыше, и этот звук был странно успокаивающим — как музыка, только без мелодии. — Сал, — позвал Ларри из темноты. — М? — Ты как вообще? Ну, здесь. В лагере. Норм? Сал помолчал. Пальцы его теребили край подушки, старой, набитой чем-то шуршащим. — Странно, — ответил он наконец. — Но не плохо. Лучше, чем я ожидал. — Это из-за меня, — с наигранной важностью сказал Ларри. — Я прекрасен. — Конечно, — согласился Сал, и в его голосе Ларри уловил улыбку. — Как гроза. Громко, страшно, но завораживает. — Ого, — Ларри присвистнул. — Это комплимент или диагноз? — И то, и другое. Спи. Ларри хмыкнул, перевернулся на бок и закрыл глаза. Дождь шумел за окном, лес гудел под порывами ветра, и где-то далеко, на другом берегу озера, Чёрный камень, о котором они сегодня говорили, мок под ливнем и ждал своего часа. А в седьмом домике два человека, которые ещё три дня назад были чужими, засыпали под одну грозу, думая каждый о своём, но сходясь в главном: это лето будет другим. То ли лучшим, то ли худшим — пока неясно. Но точно не таким, как все предыдущие. Перед тем как провалиться в сон, Сал вдруг вспомнил слова Ларри: «увидеть истинное лицо». И подумал — впервые за долгое время без страха, — что, может быть, однажды он решится. Не сейчас. Не завтра. Но однажды. А Ларри, засыпая, думал о том, что впервые за все чёртовы года в «Солнечном берегу» кто-то не пытался переделать его, не читал нотаций и не смотрел свысока. Кто-то просто сидел рядом, слушал, отвечал своим странным чёрным юмором и не отодвигался, когда Ларри подходил слишком близко. И от этого было теплее, чем от любой футболки.