Идеальный сын, или как я стал тобой

Пару минут назад. Солдатик услышал странный звук снаружи. Глухой удар о землю. Что-то большое и тяжёлое рухнуло на траву, и этот звук был совсем не похож на падение ветки или лесного зверя. Он резко оторвался от изучения старых бумаг на столе Миндшторма и быстрым, размашистым шагом пошёл проверить, в чём дело. Сигарета, зажатая в уголке губ, мирно тлела, выпуская тонкую струйку серого дыма, и он на ходу придерживал её двумя пальцами. Он вышел из покосившегося дверного проёма хижины и застыл как вкопанный. Сигарета выпала из разжавшихся губ и покатилась по влажной траве, шипя и затухая. Его сын лежал на земле без сознания. — Блять! — вырвалось у Бена, и он тут же сорвался с места, в три огромных шага преодолев расстояние до сына. Тяжёлые ботинки впечатывались в мягкую лесную почву, разбрасывая комья грязи и листья. Он рухнул на колени прямо в грязь, даже не заметив этого, и первым делом перевернул Джона на спину, чтобы видеть его лицо. Картина была хуже некуда. Глаза Джона были пустыми, широко раскрытыми, но абсолютно ничего не видящими — зрачки остекленели и застыли, уставившись в серое небо. Губы нервно, мелко сжимались и разжимались в каком-то беззвучном ритме, искажённые гримасой животного, глубинного страха. Лицо побледнело, на лбу выступила холодная испарина, а пальцы рук судорожно скребли землю, цепляясь за траву и мох в каком-то инстинктивном, бессознательном жесте. — Блять... блять... блять... — забормотал Солдатик, и его собственное сердце пропустило удар. Он осторожно, почти нежно — насколько это вообще было возможно для его грубых рук — поправил голову сына, подложив под затылок свёрнутую куртку. Солдатик резко встал в полный рост, даже не пытаясь разбудить Джона, не тряся его за плечи, не хлопая по щекам. Нет, он слишком хорошо, до чёртиков, знал этот приёмчик. Видел его в действии десятки раз, ещё там, когда Миндшторм вышибал мозги их врагам — да и не только врагам, если честно. Жертва падает, застывает с открытыми глазами, и всё. Это конечная точка. Дальше — лишь мучительная, медленная смерть от обезвоживания, голода или просто от того, что сердце не выдерживает бесконечного ужаса внутри. Человек не может ни есть, ни пить, ни двигаться. Просто лежит и гниёт заживо, запертый в собственном мозгу. — Где ты, мудак?! — взревел Бен во всю мощь своих лёгких, и его голос эхом раскатился по лесу, вспугнув стаю каких-то птиц с верхушек деревьев. Он крутился на месте, сканируя глазами каждый куст, каждое дерево, каждый ебучий валун. — Выходи, сука трусливая! Если я найду тебя сам — а я, блядь, найду, будь уверен! — то оторву тебе каждую конечность по очереди, кусок ты дерьма собачьего! Тишина была ему ответом. Только ветер шумел в кронах высоких сосен да где-то вдалеке равнодушно стучал дятел. Солдатик вытащил из-за пояса пистолет, передёрнул затвор и пошёл по едва заметным следам на влажной земле, искать старого подчинённого. Он двигался быстро, почти бегом, но при этом предельно собранно. Внутри него бурлила гремучая, опасная смесь. Злость — слепая, бешеная ярость. И страх. Он не хотел признаваться в этом даже самому себе, но он, чёрт возьми, боялся за сына. Боялся так, как не боялся за всю свою долгую, пропитанную насилием жизнь. Никому не известно, можно ли помочь человеку в таком состоянии. Ни одной живой душе. Во всех известных ему случаях жертвы просто умирали — медленно и страшно. Но Бен явно, категорически не хочет, чтобы Джон умер. Особенно так. Особенно из-за того, что он, его отец, оставил его одного снаружи, как щенка на привязи. Наверное, потом нужно будет как-то извиниться или сделать какую-то подобную, неловкую хуйню. Бен отвратительно умел извиняться. Он вообще не умел извиняться, если честно. Но в конце концов, парнишка явно старается угодить. Из кожи вон лезет. Ищет его врагов, возит его по стране, терпит его дерьмовый характер, даже книжки о нём читает, как долбанутый фанат. А сейчас он буквально на грани смерти, и всё из-за того, что пошёл помогать ему. Миндшторм был найден довольно быстро. Старый, сморщенный мужичонка в драном свитере пытался спрятаться в овраге, за грудой валежника. Солдатик без малейших церемоний схватил его за шкирку, как нашкодившего кота, и одним мощным рывком поставил на ноги. Кости старика жалобно хрустнули. — Далеко убежал, сучёныш? Думал, я не найду тебя в этом ебучем лесу? — прорычал Бен, силком утаскивая упирающегося, спотыкающегося старика за собой, туда, где на траве лежал его сын. Пальцы, сжимавшие тощий загривок Миндшторма, побелели от напряжения. — Ты можешь это исправить? Отвечай быстро и без пиздежа. — он сжал губы в тонкую, белую линию и упрямо смотрел только на дорогу перед собой. Нет, он не позволит этому ублюдку поймать свой взгляд и втащить в транс и его тоже. Не для того он сорок лет пролежал в отключке, чтобы сдохнуть сейчас. — Ты сам прекрасно знаешь, Бен, что это невозможно... — прохрипел Миндшторм, пытаясь вырваться из стальной хватки. Его ноги заплетались, он то и дело спотыкался о корни, но Солдатик просто волок его дальше, не обращая внимания на жалкое сопротивление. — Никто никогда не возвращался... ты же знаешь... это билет в один конец... — А ты, блядь, сейчас очень хорошо и внимательно подумаешь своей паршивой башкой. — процедил Бен сквозь зубы. Миндшторм вздрогнул всем телом. — Если мой сын умрёт по твоей вине, я превращу твою оставшуюся жизнь в такой ад, что та херня, которую ты насылаешь на людей, покажется тебе курортом. Смерть будет для тебя раем, о котором ты будешь молить меня каждый день. Они вышли на поляну перед хижиной. Бен швырнул Миндшторма на траву рядом с неподвижным телом Хоумлендера, а потом достал из-за пазухи заранее припасённый плотный, холщовый мешок и грубо, без всякой осторожности, натянул ему на голову, чтобы не подвергать себя риску случайного зрительного контакта. — Я... я могу попробовать... — запинаясь, дрожащим, жалким голосом произнёс старик из-под мешка. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание было рваным и испуганным. — Я могу... перенести тебя в его разум... соединить ваши сознания... чтобы ты попробовал спасти его оттуда, изнутри... — он судорожно сглотнул, прекрасно понимая, что либо он сейчас помогает, либо ему будет очень, очень плохо. Солдатика он знал слишком хорошо. Слишком много лет они воевали бок о бок. — Ага. — скептически протянул Бен. — То есть, ты предлагаешь мне добровольно, по собственной воле, довериться тебе? Тому самому уёбку, который только что вырубил моего сына и пытался сбежать? — он поджал губы, на секунду задумавшись. Времени на раздумья не было. Совсем. Каждая секунда промедления могла стать для Джона последней. — И как я могу верить, что ты не вгонишь меня в такую же хуйню? Что это не твой хитрый план — заманить нас обоих в ловушку? Миндшторм беспомощно пожал плечами под мешком, дрожа как осиновый лист на ветру. Его голос стал тихим, почти умоляющим: — Я не хочу вредить... невинным... это не моя цель, Бен, клянусь тебе. Пожалуйста... я помогу тебе... я всё сделаю, что в моих силах... только, умоляю, больше не преследуй меня... отпусти... я исчезну, ты никогда больше обо мне не услышишь... — заскулил он. Бенджамин понял в эту секунду простую истину: либо он доверяет этому старому мудаку, либо теряет сына. Третьего варианта нет. И выбор, на самом деле, очевиден. Джон — единственное, что у него есть в этом новом, чужом, ебучем мире. — Без фокусов, старый мудак. — процедил он и медленно, контролируя каждое движение, стянул с головы Миндшторма мешок. Старик зажмурился и часто заморгал, привыкая к свету, но предусмотрительно смотрел строго в землю. — Что мне делать? Объясняй быстро и чётко. — Я свяжу ваши сознания... это как мост... ты перейдёшь по нему в его кошмар... — зашептал Миндшторм. — Ты должен будешь вытащить его оттуда... уговорами... или как захочешь... или просто дать ему то, чего ему не хватает... он должен сам захотеть проснуться, понимаешь? Я только открою дверь, а всё остальное зависит от тебя. — Он снова тяжело, судорожно сглотнул. — Ты готов? Это... может быть больно. Бен опустил долгий взгляд на Джона, который лежал на траве и мелко, едва заметно дрожал. Его лицо хмурилось, искажалось гримасами боли и ужаса, губы беззвучно шевелились, а пальцы судорожно скребли землю. Он явно мучался от невыносимых, адских кошмаров. Там, внутри своего сознания, он был один. Как и всегда. Как всю свою сраную жизнь. Солдатик медленно опустился на колени рядом с сыном, взял его холодную, вялую руку в свою и крепко, до побелевших костяшек, сжал её. — Готов. — выдохнул он хрипло. И где-то глубоко внутри, в том месте, которое он сам считал давно атрофировавшимся и мёртвым, шевельнулось странное, забытое чувство. Впервые в своей жизни — за всю свою долгую, эгоистичную, жестокую жизнь — он делал что-то по-настоящему важное для кого-то другого. Не для страны, не для приказа, не для пиара. Для своего сына. ~~~ В комнате Хоумлендера стояла густая, вязкая тишина. Хозяин сидел на своей огромной, смятой кровати, одетый в простую, чуть великоватую белую футболку и свободные серые шорты. Он поджал колени к груди, обхватив их руками крепко, и просто смотрел на скомканную простыню перед собой отсутствующим, остекленевшим взглядом. Его пальцы мелко, нервно поглаживали собственную кожу, как будто он обнимал самого себя, потому что больше обнимать его было некому. Солдатик же всё маячил по комнате без какой-либо чёткой цели. Ходил от окна к двери, от двери к столу, зачем-то поправил рамку с какой-то фотографией, зачем-то переставил стакан с водой на тумбочке на два сантиметра левее. Шаги его были грузными, половицы под ним жалобно поскрипывали. Он не находил себе места и категорически не находил слов для извинения. Они застряли где-то в горле, как рыбья кость, и вытаскивать их наружу было мучительно, физически больно. Они вернулись домой в абсолютной, гробовой тишине. Весь путь обратно до башни прошёл в молчании: Джон просто шёл следом, не произнося ни слова, глядя куда-то в пустоту, а Бен не знал, что сказать. Потом Джон молча ушёл в душ и простоял там, наверное, минут сорок. А теперь сидит на кровати — весь какой-то сжавшийся, потерянный, уязвимый. Великий и ужасный Хоумлендер сейчас выглядел как побитый щенок, которого бросили под дождём. А Бенджамин просто не знает, блядь, что сказать и как вообще себя вести в такой ситуации. Он не создан для этого дерьма. Он не создан, чтобы болтать о внутренних переживаниях, о чувствах, о кошмарах и о прочей психологической хуйне. Он — старый солдат, человек из эпохи, когда мужчины не плакали и не ходили к терапевтам. Но и уйти отсюда он почему-то не мог. Ноги не слушались. Что-то держало его в этой комнате, приковав к месту сильнее любой цепи. В конце концов, сегодня он впервые в жизни добровольно пожертвовал собой ради кого-то другого. И это очень, мать его, странное, непривычное ощущение. Будто внутри выросло что-то новое, незнакомое и пугающее. — Как ты сделал это? — вдруг раздался тихий, хрипловатый голос Хоумлендера, нарушив затянувшуюся тишину. Он не поднял глаз, всё ещё глядя куда-то в простыню, но в его голосе звучало искреннее, почти детское любопытство. — То есть... ты можешь вырываться людям в голову или как это работает? — он нахмурился, прокручивая в голове всё, что знал. Он читал об отце столько всего, буквально проглотил каждую доступную биографию, каждое досье из архивов Воут, и нигде, ни единого слова, не было про такую способность. — Не могу. — Солдатик резко остановился посреди комнаты и медленно развернулся всем корпусом к сыну. Его лицо было серьёзным, даже мрачным. — Нашёл того старого мудака. Схватил его за шкирку, притащил к тебе и заставил перенести меня в твою башку, чтобы я мог вытащить тебя оттуда. — признался он на одном дыхании, тяжело выдохнув, словно сбросил с плеч невидимый груз. — Зачем? — растерянно переспросил Джон, и его брови сошлись на переносице в глубокой, недоумённой складке. Он наконец-то поднял взгляд на отца, и в его глазах читалось абсолютное, незамутнённое непонимание. — Он ведь мог убить тебя. — А так умер бы ты. — пожал плечами Солдатик так просто и буднично. — Ты — единственный, кто у меня есть в этом мире. Что я буду делать без тебя? — впервые за очень, очень долгое время речь Солдатика была на удивление спокойной, размеренной, без привычного мата, без язвительного сарказма, без этой вечной защитной брони из грубости. Просто слова, которые шли откуда-то изнутри. Джон тяжело сглотнул. В горле мгновенно образовался огромный ком, который не давал дышать, не давал говорить, не давал вообще ничего делать. Он снова почувствовал, как к глазам подступают слёзы. А потом позволил себе снова — во второй раз за этот бесконечно длинный, ебанутый день — сломаться перед Беном. — Я люблю тебя, пап. — произнёс он и медленно поднял взгляд на отца. Вот он, момент истины. Всю свою долбаную, сраную жизнь — с самого детства, из которого у него не было ни одного тёплого воспоминания, через все эти годы одиночества в башне, окружённый фальшивыми фанатами и предателями-коллегами — он только и мечтал когда-нибудь сказать эти слова. И вот, в сорок с лишним лет, ему наконец-то подвернулся этот шанс. Шанс сказать отцу, что он его любит. И будь что будет. Солдатик замер. Его лицо дрогнуло. А потом он улыбнулся. Медленно, чуть кривовато, но абсолютно, стопроцентно искренне. — И я люблю тебя, сынок. — сказал он без колебаний, без паузы. Он ещё секунду постоял, глядя на Джона, а потом медленно, почти неохотно пошёл к двери. — Спокойной ночи. — бросил он через плечо, вышел за дверь и аккуратно, без привычного грохота, прикрыл её за собой, уходя в свою комнату дальше по коридору. Это был самый странный диалог в его жизни. Без преувеличений. Он человек, который всю свою сознательную жизнь любил только себя и никого больше, — только что сказал, что любит кого-то другого. И, чёрт возьми, не солгал. Ни на йоту. Солдатик всю свою жизнь был эгоцентричным, самовлюблённым ублюдком, которого не волновали чужие судьбы. Он бы ни за что, никогда, ни при каких обстоятельствах не стал бы рисковать собой ради кого-то, будь то любимая женщина или даже кровный родственник. Но сегодня всё изменилось. Сегодня он мало того что добровольно полез в самое пекло и спас своего сына, так ещё и смог уйти из его комнаты, лишь когда лично убедился, что тот в порядке, что он помыт, уложен в кровать и больше не дрожит. Это дико странно... и от этого немного страшно. А в комнате, оставшись один, Хоумлендер закусил нижнюю губу, чувствуя, как на лицо наползает совершенно идиотская, растерянная, но счастливая улыбка. Папа правда сказал это?.. Он не пошутил?.. А может быть, он всё ещё там, в том проклятом кошмаре, и сейчас мучения начнутся по новой? Но, даже если это иллюзия, даже если весь этот момент — просто красивая, жестокая галлюцинация умирающего разума, Хоумлендер готов ждать сколько угодно. Лишь бы снова и снова видеть этот мираж — отца, который говорит, что любит его. ~~~ Хоумлендер, не сказав ни слова отцу, просто молча сорвался с балкона башни и улетел в предрассветное небо. Раньше, ещё буквально пару дней назад, у него в голове вовсе не возникало никаких вопросов к одному из членов своей команды. Чёрный Нуар был просто молчаливой, удобной тенью, которая никогда не спорила, никогда не перечила, всегда выполняла приказы и не раздражала своим присутствием. Идеальный подчинённый. Но сейчас у Джона появился один очень важный, жгучий вопрос, который требовал немедленного ответа. И да, так же как и с остальными жалкими беглецами из списка отца, найти Нуара было до смешного легко. От Хоумлендера не спрятаться. Он способен найти кого угодно живого — облететь планету за пару часов, сканируя каждый сантиметр рентгеновским зрением, просеивая каждый город, каждый дом, каждую подворотню. Нуар засел в каком-то богом забытом, заброшенном районе на окраине Детройта, где даже уличные фонари не горели, а из живых существ были только крысы да бродячие кошки. Джон бесшумно приземлился на потрескавшийся асфальт перед входом. Он осмотрел это мрачное, унылое место: облезлые, заколоченные фанерой витрины, ржавая вывеска, с которой давно слезла вся краска, битое стекло под ногами и запах плесени, мочи и старого пива. Это было похоже на какое-то давно заброшенное кафе или дешёвый бар. Но не суть. Главное, что цель внутри. Он чувствовал это. Чувствовал, как бьётся знакомое сердце за этими стенами — неровно, испуганно, сбивчиво. Он без стука толкнул тяжёлую, покосившуюся дверь плечом и вошёл внутрь. Внутри царил полумрак, пахло затхлостью, старой кожей и пылью. — Нуар, выходи. Я тебя вижу. — ровно, спокойно произнёс Хоумлендер, встав ровно по середине пустого зала, прямо на вытертый до дыр ковёр. Его рентгеновское зрение прекрасно улавливало знакомый силуэт, скорчившийся за старой, обшарпанной барной стойкой, среди перевёрнутых стульев и гор мусора. Чёрный Нуар медленно выпрямился в полный рост и вышел из своего укрытия навстречу лидеру. Двигался он скованно, каждое движение давалось ему с трудом. На нём была всё та же чёрная маска, скрывавшая лицо, и всё тот же облегающий чёрный костюм, который делал его похожим на тень. Но Хоумлендер чувствовал всё. Слышал, как бешено колотится его сердце где-то под рёбрами, как дрожат его пальцы, как ему страшно. — Ты ведь был мне ближе всех них... — начал Джон, медленно, почти лениво сокращая дистанцию. Его шаги гулко отдавались в пустом помещении, и каждый шаг заставлял Нуара чуть вздрагивать. — Я всерьёз думал, что могу тебе доверять. Представляешь? Я, блядь, доверял тебе. Единственному из всей этой кучки лицемерных ублюдков. — он медленно покачал головой. Эрвинг судорожно закивал, а потом отчаянно замахал руками, показывая жестами что-то между ними. Говорить он не мог физически, но сейчас он вкладывал в свои жесты всё, что у него было. Мольбу. Сожаление. Попытку объясниться. Его пальцы летали в воздухе, рисуя невидимые слова, но он не успевал, катастрофически не успевал. — Ты знал, что Солдатик — мой отец, а? — сложив руки за спиной в замок, спросил Хоумлендер всё тем же обманчиво спокойным тоном, за которым скрывалась буря. Главный вопрос, тот самый, ради которого он сюда прилетел, был задан. Нуар замялся. Его руки застыли в воздухе на полпути, плечи чуть опустились, и весь он как-то сжался, став будто бы меньше ростом. А потом он кивнул. Быстро, испуганно, дёргано. И сразу же чуть опустил взгляд в пол, чувствуя себя виноватым — настолько, насколько это вообще возможно для человека, чьё лицо скрыто маской. Но Джон и без лица всё понимал. — И когда я стравил всю Семёрку на своего родного отца, ты просто... молчал. — Хоумлендер начал медленно, размеренно ходить по залу, обходя перевёрнутые стулья и кучи мусора. Его плащ волочился по грязному полу, собирая пыль. В голове крутились мысли, одна мрачнее другой. — Ты стоял там, в зале, вместе со всеми, и просто смотрел. Ты знал, что я отправляю людей убивать собственного отца, и ты ничего, блядь, не сказал. Эрвинг отчаянно, судорожно стал показывать что-то руками — быстро, сбивчиво, почти в панике. Он никогда не хотел врать Хоумлендеру. Наоборот, он много раз хотел рассказать ему всю правду, но каждый раз, когда открывал блокнот, его охватывал ледяной, животный ужас. Он боялся. Боялся до усрачки, что если он расскажет, если произнесёт вслух имя Солдатика, то старый герой каким-то чёртовым образом явится из мёртвых и придёт за ним. А потом, вспомнив что-то, Нуар резко развернулся к старому, покрытому пылью столу и схватил с него заранее заготовленную бумажку. Пожелтевший, мятый листок, исписанный аккуратным почерком. Он потянул его Джону дрожащей рукой. Хоумлендер выгнул бровь, но бумагу принял. Пробежался глазами по строчкам. «Солдатик твой отец. Пожалуйста, защити меня от него.» — Защитить? — переспросил Хоумлендер, и его голос дрогнул от возмущения. Он поднял глаза от бумаги и уставился на Нуара с выражением язвительной насмешки. — Защитить того, кто мне лгал? Того, кто знал правду и молчал годами, десятилетиями? — он покачал головой. — И с какого, блядь, перепугу я вообще должен быть против своего родного отца ради тебя? Почему ты, сука, думаешь, что можешь помыкать мною, как какой-то шавкой?! — с каждым словом он становился всё злее, всё громче, и последние слова уже почти срывались на крик, отражаясь от стен пустого бара. Нуар стоял неподвижно, даже не пытаясь больше жестикулировать. Он знал — по-настоящему знал, — что сбежать от Хоумлендера невозможно. Он мог бы попытаться, рвануть к чёрному ходу, но какой в этом смысл, когда твой противник летает быстрее звука и видит сквозь стены? Это конец. Либо сейчас сюда зайдёт Солдатик собственной персоной и устроит ему долгую, мучительную смерть, либо его убьёт его сын — быстро и, возможно, даже безболезненно. Другого не дано. — А знаешь что. — резко, почти неестественно успокоился Хоумлендер, и эта внезапная перемена тона напугала Нуара даже больше. — Ты ведь хотел мне рассказать... ты правда хотел... — он смял бумажку в комок и небрежно, почти брезгливо выбросил его на грязный пол. — Поэтому... твоя смерть будет безболезненной. И тебе не будет страшно. Обещаю. Эрвинг развёл руками в стороны в жесте абсолютного, беспомощного непонимания. Его грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось как сумасшедшее, и он не знал, что именно сейчас произойдёт. — Я не отдам тебя на растерзание папе. — пояснил Джон, и в его голосе прорезалась странная нотка обиды. — Ты умрёшь от моих рук. От рук человека, которому ты когда-то был дорог. — Он смотрел на своего товарища практически обиженно, как ребёнок, у которого отняли любимую игрушку. — Почему ты заставляешь меня делать это, Эрвинг? Почему? Я ведь... я реально ценил тебя больше всех остальных в этой сраной команде. Ты был единственным, кто вызывал у меня доверие. Да я даже солгал отцу — своему родному отцу! — чтобы не сдавать тебя, чтобы выиграть тебе время. Я не хотел, чтобы ты умирал. Я думал... может, пронесёт... Нуар тут же отчаянно замотал головой, показывая, чтобы его не убивали. Он сложил руки в молитвенном жесте, прижал их к груди, стал просить так, как только мог. Но маска скрывала его лицо, а Хоумлендер уже всё для себя решил. Два ярких, ослепительно-красных луча лазера вылетели из его глаз со сверхзвуковой скоростью. Короткий, шипящий звук — и в голове Эрвинга появилось аккуратное, обугленное по краям отверстие. Он даже не дёрнулся. Даже не вскрикнул. Просто рухнул на пол безвольной куклой, как марионетка, у которой разом перерезали все нити. Никаких признаков жизни. Только лёгкий дымок поднимался от раны и таял в спёртом воздухе. Джон схватился за голову обеими руками и тяжело, судорожно выдохнул. Его пальцы впились в собственные волосы, грудь ходила ходуном. Он нервно сглотнул, чувствуя во рту металлический привкус. — Ну вот... видишь, до чего ты меня довёл?.. Ты заставил меня сделать это... — прошептал он, глядя на безжизненное тело на грязном полу. — Это всё ты. Ты, а не я. Хоумлендер ещё пару минут простоял над телом в полной тишине. Просто смотрел, как оседает пыль, как застывает в неестественной позе тот, кто когда-то был его единственным доверенным лицом. А потом развернулся на каблуках и вышел прочь, в серый утренний свет, даже не обернувшись. Теперь надо будет как-нибудь сообщить папе, что Нуар тоже мёртв. Ещё один минус из списка. Наверное, отец обрадуется...