Кодекс Выживальщика в Нью-Йорке

«Магазин работает, даже когда вся улица сгорела к черту. Пять звезд!»

— Отзыв на Yelp

Сверху донёсся приглушённый удар – такой знакомый по старым временам, что аж тошно стало. Мышцы напряглись раньше, чем я успел подумать, и пальцы сами потянулись к поясу, туда, где полвека назад висела кобура с моим Кольтом 1911. Рефлекс, проклятый рефлекс, который не выветрился за все эти годы мирной жизни с Салли в нашей маленькой квартирке с видом на парк. Потолок дёрнулся, и в ту же секунду желудок ухнул вниз. С бетонных балок посыпалась пыль, и я машинально зажмурился, но это было ошибкой, потому что в темноте за веками я снова оказался в том бункере шестьдесят второго года. Мне двенадцать. Я сижу между матерью и младшими сёстрами – Инди слева, Джоан справа, обе трясутся, как осиновые листья. Отец стоит у двери бункера, курит одну сигарету за другой, пока пепел падает на бетонный пол, и бормочет что-то про ракеты на Кубе, про Хрущёва и Кеннеди, а радио трещит помехами, передавая обрывки новостей из Вашингтона. Мать читает молитвы, перебирает пальцами четки, губы шевелятся беззвучно, и я смотрю на взрослых – на отца, на соседа, мистера МакГрегора, на миссис Флинн из квартиры напротив – и впервые в жизни понимаю: они тоже не знают, что делать. Они так же напуганы, как и мы, дети. Просто прячут страх получше, натягивают на лица маски уверенности, как актёры в театре. Карибский кризис. Господи, столько лет прошло, а помню, как вчера, тот самый момент, когда я понял – мир может кончиться в любую минуту. Я открыл глаза. Пыль всё ещё сыпалась тонкой струйкой, а потом зависала в воздухе облаком, подсвеченным тусклой лампочкой. Питер Чен, старый, загорелый дочерна кореец, хозяин подвала и магазинчика наверху, машинально прикрыл лицо рукавом клетчатой рубашки, но всё равно раскашлялся, вдохнув эту дрянь. Лампочка на оголённых проводах закачалась, как пьяная, бросая на стены пляшущие тени – длинные, кривые, прямо как в тех черно-белых ужастиках, что Салли засматривала до дыр. «Ночь живых мертвецов», «Хэллоуин», «Ребенок Розмари» – каждую пятницу вечером, без исключений, на нашем продавленном диване в Бруклине, том самом, что мы купили в комиссионке на Флэтбуш-авеню в семьдесят третьем. Я всегда прикидывался, что смотрю эти фильмы исключительно для компании, что мне-то, ветерану, преподавателю истории, серьёзному человеку, эти дешёвые страшилки до лампочки. Но на самом деле я наслаждался каждой секундой – не фильмами, нет, а её реакцией. Салли охала на каждой пугалке – тонко, сдавленно, – и тут же зарывалась носом мне под мышку, хваталась за мою рубашку маленькими холодными пальцами. Во мне просыпалось то самое первобытное, глупое мужское удовольствие – чувствовать себя её защитником, её скалой, и это при том, что на деле она запросто могла бы и словом, и делом поставить на место кого угодно, включая меня самого. Пять футов и два дюйма чистой ярости и любви, упакованных в цветочное платьице до колена и кардиган ручной вязки. Боже правый, как же я скучаю по тем вечерам! По её смеху – громкому, раскатистому, совершенно неприличному для женщины её воспитания. По запаху её духов – дешёвая ваниль из аптеки, смешанная с табачным дымом от моих сигарет и запахом её любимого лавандового мыла. – Бьют где-то у набережной, – констатировал Чен, вслушиваясь в отдалённый гул. Он машинально поправил стопку коробок из-под тушёнки, на время приспособленные под «стол», на котором расположились распотрошенные уже наполовину пачки печенья и термос с чаем от Элли. Коробки стояли ровно, как солдаты на плацу. – Не по нам. Я небрежно отряхнул с рукава пыль. Пиджак был старый, из того тёмно-синего твида, который сейчас уже не найдёшь, купленный аккурат перед падением Берлинской стены – я помню, как мы с Салли смотрели это дело по телевизору, пили дешёвое шампанское и плакали от счастья, думая, что мир наконец-то станет лучше. Мир не стал лучше, а пиджак оказался неплох. В нём я стоял в аудиториях, полных студентов с горящими глазами, и рассказывал им о Холодной войне, о гонке вооружений, о том, как мир балансировал на краю ядерной бездны. В этом же пиджаке я стоял на антивоенных митингах в семидесятых, держа плакат «Нет Вьетнаму!», хотя сам провёл там два года в грязи, крови и дерьме. В нём же я целовал Салли в тесном вагончике нью-йоркского метро, когда мы возвращались с её выпускного вечера в университете. В нём я провёл ночь в полицейском участке после одной особенно горячей демонстрации – пока не примчалась она, моя маленькая фурия в ярко-жёлтом плаще, сверкая глазами и громогласно требуя от дежурного сержанта соблюдения моих гражданских прав. Сейчас таких пиджаков уже не шьют, да. Одноразовые вещи для одноразовых людей. Тьфу!.. Я устроился поудобнее на своём привычном месте – деревянном ящике из-под противогазов М-50, советских ещё, закупленных кем-то по дешёвке после развала СССР в девяностые. Ящик был крепкий, надёжный, с выжженным клеймом на боку в виде серпа и молота. Ирония судьбы: сидеть на советском барахле в американском бомбоубежище. Прислонился спиной к несущей стене – такого старого солдата, как я, не надо учить, где искать опору. Два года во Вьетнаме, в джунглях Куангчи и на рисовых полях дельты Меконга научили меня многим вещам, большинство из которых я предпочёл бы не знать. Но одна истина засела в мозгу, как заноза под кожей: самая безопасная стена – та, что уже выдержала хотя бы один обстрел. Или два. Или десять. Эта стена держалась уже... чёрт его знает сколько точно, я не вёл счёт, но явно больше двух раз. – Пока не по нам, – буркнул я, подозрительно косясь на сырое пятно на потолке прямо над головой Чена. – Но вот этот погодный засранец… чую седалищным нервом, устроит он нам потоп. А наши заплатки, – я мотнул головой в сторону мешков с песком в углу, – могут и не выдержать, если он решит обрушить на нас всё своё водное великолепие. Если крыша магазина наверху решит обрушиться водопадом во время очередного Инцидента – нам всем хана. Приплыли, как говорит молодёжь. Я тяжело вздохнул – и из груди вырвался такой хрип, будто мне в один миг стало за девяносто, а не только-только стукнуло семьдесят пять. Да, иногда мои легкие предательски подсвистывали и заставляли меня задыхаться при попытке взобраться всего лишь на второй этаж. Курил я в Азии, как паровоз – там все курили, чтобы не сойти с ума от жары, комаров, страха и вони разлагающейся плоти. Я бросил, аккурат в семьдесят втором, когда Салли забеременела нашим первенцем, Томасом. Она поставила ультиматум, и я выбрал, но легкие помнили каждую затяжку. Но вот отчего, скажите мне на милость, всех этих клоунов в трико и плащах так и тянет к Манхэттену? Что, других мест в Америке нет? Будто они все смотрят одни и те же голливудские блокбастеры, что и мои бывшие студенты, и думают одинаково: «Ага, Нью-Йорк показали, значит, туда нам и надо! Такая традиция!». Словно мы тут декорации для их дурацких разборок, а не живые люди! Ублюдки. Мы с Салли пережили столько кризисов, что хватило бы на три жизни. Карибский, когда я пацаном прятался в подвалах, а она младенцем гулила в люльке, не понимая, что мир может рухнуть в любую минуту. Вьетнам – я там гнил в джунглях, ловил малярию и прятался от снайперов, а она ждала меня дома в Бруклине, и каждый день писала письма на тонкой голубой бумаге. Уотергейт – мы сидели перед телевизором, смотрели, как Никсон врёт нам в лицо, и не могли поверить, что президент способен на такое. Чернобыль в восемьдесят шестом – и мы молились за друзей в Европе. Одиннадцатое сентября две тысячи первого –стояли на крыше нашего дома, держались за руки и смотрели, как падают башни. Финансовый крах две тысячи восьмого, когда все наши знакомые потеряли половину пенсионных накоплений за одну ночь, но выжили на макаронах с сыром и пирогах из патоки. Ненавижу макароны. Мы думали тогда, что видели всё. Что Америка прошла через все возможные круги ада, через все испытания, которые только могла подкинуть вселенная. Что мы, как нация, закалены, как сталь в кузнечном горне, и ничто нас больше не удивит, не испугает и не сломает. Господи, как же мы ошибались! Элеонор Чендлер – Элли, крепкая усталая ирландка с нашего этажа – покачала головой, не отрываясь от вязания. Носок для Эммы, её умной не по годам девчушки, которую я уже давно начал считать за свою внучку, рос на спицах с тем же упрямым постоянством, с каким мы все здесь цеплялись за жизнь. Она напоминала мне Салли. Не внешне – моя покойная жена была огненно-рыжей, с веснушками на носу и щеках, с вечно растрепанными кудрями и глазами цвета майского неба и с языком, острым, как скальпель хирурга, с характером вулкана. В Элли же – тёмные волосы, спокойные серые глаза, ровный голос – все равно ощущалась та же несгибаемая сталь, та же упрямая, невыразимая человечность. В самые тёмные дни… аккурат после одиннадцатого сентября Салли крутилась на кухне каждый день по двенадцать часов – месила тесто своими маленькими сильными руками, пекла печенье, кексы, пироги для спасателей и приятелей-волонтеров, которые работали на завалах Граунд Зиро. Я помогал, как мог, хотя, наверное, больше мешал… Но Салли меня не прогоняла. Элли не пекла, а вязала. Для каждого, кто частенько засиживался тут, в подвале. И каждое изделие было её способом сказать: «Я забочусь о вас» и «Мы справимся». – Генри, ну же, хватит нагнетать, – ее голос был мягким, но настойчивым. – В прошлый раз выдержали, и в позапрошлый. И вон, на выходных Лендер с сыновьями все щели герметиком прошпаклевали, ты же сам видел. – Видел, – я раздраженно хмыкнул, но это не было злостью. Скорее, дурацкая привычка ворчать, за которую мне вечно пеняла дочь. – Видел я и то, как этот чудо-герметик пузырится при перепадах давления. Всё это, Элли, бутафория. Я их называл «ряжеными спасателями» ещё с того дня в 2012-м, когда впервые увидел, как тощий парнишка в красно-синем обтягивающем костюме, с маской на лице, полез останавливать сошедший с ума поезд – голыми руками и какими-то липкими паутинными соплями, которыми он выстреливал из своих запястий. Думал, наверное, что он герой, что спасёт всех, но… В результате три вагона слетели с рельсов, как игрушечные, и закончилось это все людьми, заживо погребёнными под завалом. Мы с моими тогдашними студентами разбирали те обломки неделю… Или даже больше, не помню точно, время тогда слилось в один бесконечный кошмар. Дождь лил, как из ведра, мы промокали до нитки, обдирали руки в кровь о бетон и арматуру, но троих так и не нашли. А мой лучший студент, Томми Ривера, умный парень, собиравшийся поступать в аспирантуру и уже готовивший кольцо для своей девушки, – полез спасать застрявшего ребёнка – и не выбрался. Балка рухнула ему на спину, переломила позвоночник пополам... А я держал его за руку, пока он умирал, и слушал, как он хрипит, захлёбываясь кровью, и просит передать матери, что любит её. Его девушка рыдала на коленях рядом. После этого я ушёл из колледжа. Просто больше не мог смотреть этим вчерашним детям и их матерям в глаза. Ритм спиц Элли не сбился – профессионал, может вязать вслепую, даже во время обстрела, – но она тяжело вздохнула. Чен лишь молча кивнул, машинально проверяя, не отсырели ли сложенные в углу запасы журналов, настольных игр для детей и книжек со сканвордами – мой скромный вклад в наше психическое здоровье. Этот наш вечный спор с Элли о герметике, о стенах, о том, выдержим мы или нет, был таким же ритуалом, как и жжение палочек ладана Ченом. Он зажигал их каждый раз, когда мы спускались в подвал, – тонкие ароматические штукенции, пахнущие чем-то пряным, – ставил их в специальную курильницу перед маленькой статуэткой Будды, которую принёс из дома, опускался на колени и бормотал молитвы на корейском языке, прося защиты для всех нас. Раньше, много лет назад, я бы фыркнул и назвал это дешёвым суеверием. После Вьетнама сплюнул бы с презрением: какой там Бог, когда дети подрываются на минах. После одиннадцатого сентября пожал бы плечами: пусть себе молится, если душу греет, кому от этого плохо? Но сейчас, после семи адских лет Инцидентов, после всего, что мы пережили, я понимаю. Эти ритуалы – ладан Чена, вязание Элли, мои списки и проверки, – это последнее, что ещё удерживает нас в рамках человечности. Последняя ниточка, связывающая нас с тем миром, где было понятие «нормальность», где люди ходили на работу по утрам, пили кофе в кафе, и планировали отпуск, а не эвакуацию. – Слава богу, Салли всего этого не застала, – вырвалось у меня вдруг. Я уже пару минут невежливо пялился на супругов Лоуренс – Говарда и Марту, стариков с седьмого этажа, женатых почти пятьдесят лет, – которые сидели на кушетке у противоположной стены, тесно прижавшись друг к другу, как птицы на ветке во время бури. Им было плевать на мои манеры, как и мне когда-то, когда наши с Салли руки все еще были переплетены, где бы мы ни были. – Иногда я ей завидую… что не увидела весь этот бардак. Что ушла до того, как всё… полетело к чертям. Ком в горле заставил прокашляться в кулак и отвернуться, чтобы никто не увидел, как один старый дурень решил разнюниться… в такой-то момент. Наши с Салли дети, Томас и Кэрол, уехали в Англию сразу после первого большого Инцидента, того, с инопланетным кораблём над Манхэттеном. Звонили первое время каждый день: «Пап, мам, уезжайте!». Салли тогда еще была жива, только-только начала болеть. Мы отказались. Она не хотела бросать врачей, я не хотел бросать студентов. Потом дети стали звонить раз в неделю. Потом раз в месяц. Последний раз я слышал голос сына... чёрт, забыл уже. На Рождество, кажется? Или на день Благодарения?.. Или нет, это было позапрошлое Рождество. Я готов был смириться с одиночеством. С пустой квартирой на четвёртом этаже, где на каждом углу – воспоминания о Салли. С пылью, оседающей на корешках моих книг по истории. С тишиной, звенящей по ночам в ушах. С кроватью, слишком большой для одного человека. Пока не увидел Элли здесь, в подвале Чена. Увидел, как она с той же неукротимой энергией, что и моя покойная жена, наводит порядок в хаосе: раскладывает старые подушки и одеяла в «детском уголке», организует игрушки по коробкам, приносит своё домашнее печенье в жестяной банке, улыбается детям. И я подумал: а ведь Салли бы не сдалась. Она бы никогда даже не задумалась о том, чтобы лечь и умереть. Она бы и здесь, в этом сыром подвале, в этом аду, сумела наладить жизнь, заставить её цвести, как те комнатные фиалки на нашем подоконнике, которые я вечно забывал и забываю поливать, но они каким-то чудом все равно растут. Именно её голос в моей голове, яростный, любимый, требовательный: «Генри, хватит ныть и планировать! Сделай уже хоть что-то, старый ты ворчун!», – заставили меня зашевелиться около трёх лет назад, после очередного Инцидента, когда полдюжины стариков из нашего квартала не смогли вовремя спуститься в убежище. Двое из них погибли на месте, а пятеро до сих пор отлеживались в больнице, прикованные к постелям. И я создал сеть добровольцев «Серебряный патруль», в основном из молодых ребят с нашего района, которые помогают проверять пожилых и маломобильных людей при каждой тревоге. Я систематизировал всё это дело, как когда-то систематизировал свои университетские лекции по истории Холодной войны — чётко, по пунктам, с резервными планами на случай, если что-то пойдёт не так. И каждое утро, несмотря на скрип в коленях, прострелы в спине и артрит в пальцах, я встаю, завариваю себе кофе, сажусь за старый письменный стол и проверяю рации, сверяя списки подопечных. Пятьдесят шесть человек на учёте. Пятьдесят шесть живых душ. Пятьдесят шесть причин вставать каждое утро и не поддаваться искушению просто лечь и не просыпаться. Как говаривала Салли, подмигивая мне: «Пока ты кому-то нужен, старик, ты жив». Она всегда была умнее меня, да. Во всём. Вся моя долгая жизнь – это просто я, пытающийся дорасти до её мудрости. – Мистер Кирк… – послышался скрипучий голос из угла. Миссис Голдберг, худая, как тростинка, восьмидесятилетняя еврейка, пережившая Холокост ребёнком, перебирала католические чётки. – Генри, вы уверены, что ваши ребята проверили миссис Камски? Она на пятом, одна, туга на ухо… Я ей звонила, трубку не берёт. Я повернулся к старухе, и постарался смягчить улыбку настолько, насколько мог, доставая из внутреннего кармана пиджака потрёпанный блокнот – свою главную «базу данных». В блокноте аккуратным, почти каллиграфическим почерком, который я нарабатывал годами преподавания, были выписаны все жильцы нашего дома и пары соседних. Номера телефонов, имена родственников на случай экстренной связи, пометки о состоянии здоровья и особых нуждах – «глухота», «диабет», «инвалидное кресло», «панические атаки». – Успокойтесь, Клава, – сказал я громко, чётко артикулируя каждое слово, чтобы женщина могла прочитать по губам. – Мой «лейтенант», Сэм Дженкинс с четвёртого этажа, лично поднялся к миссис Камски минут двадцать назад. Они с её внуком Итаном уже спускаются сюда. Должны быть... – я глянул на свои старые швейцарские часы – подарок Салли на двадцатилетие нашей свадьбы, – через пару минут. Если, конечно, ничего не рухнет им на голову. – А ее собака? – не унималась миссис Голдберг. – — Ее шпиц, Шелли?.. Он, конечно, ужасно воспитан, но… – И шпиц должен быть с ними, – успокоил я её, и в уголках губ дрогнула усмешка. Ох уж этот половичок с блохами, трясущийся и гавкающий на всех и вся… но тоже Божья тварь, как-никак. – Согласно «Кодексу», своих не бросаем. Ни двуногих, ни четвероногих. Вон, гляньте, – кивнул я на рыжего кота, что с достоинством вылизывался в углу, – мистер Пушистик из 64-й уже как дома. – Мистер Пушистик у меня в подсобке мышей ловит, – добавил Чен, не отрываясь от кроссворда в потрёпанном журнале. – Я и не знал, что они у меня водятся, пока он не начал приносить мне свои… трофеи. Прижился, негодяй. Он покосился на Леонарда – «просто Лео», как представился парень, – молодого стажёра, только недавно переехавшего к нам из спокойного, размеренного Бостона и до сих пор находящегося в состоянии лёгкого шока от нью-йоркской реальности во всех её экстремальных проявлениях. Бедный парень сидел на старой кушетке, поджав одну ногу под себя, рядом с мистером Ламбертом, бывшим преподавателем английской литературы, и вполголоса что-то обсуждал. Поэзию Уитмена, насколько я мог услышать. Коленка у юнца подрагивала, но я его понимал. В Бостоне, должно быть, всё было поспокойней, причем настолько, что о наших делах они слышали разве что по телевизору… – Прижился, точно, – одобрительно кивнул я сам себе. – Как и некоторые двуногие. – Приветик, мистер Чен! – Эмма Чендлер, очевидно, проснувшаяся от нашего разговора, вскочила со своего импровизированного спального места в «детском уголке», подбежала к хозяину лавки и присела рядом на корточки, с любопытством заглядывая ему в кроссворд. Чен тут же по-джентльменски пододвинул поближе соседний деревянный ящик, чтобы ей было где сидеть. – Спасибо большое! – просияла она. – Привет, дедуля Генри! – крикнула она мне и тут же вернулась к намеченной цели. – Мистер Чен, а вы не боитесь, что в ваш магазин снова врежется что-нибудь? Ну, как в прошлый раз? Кореец сощурился и ласково потрепал ее по растрёпанным со сна волосам, отложив журнал. – А чего бояться? Только зря нервы трепать. Я и крышу укрепил, и ставни железные поставил, видела? – он показал руками на воображаемые массивные створки. – Да и люди знают, что всегда могут спрятаться за моим прилавком. Помнишь, на позапрошлой неделе, когда те дроны упали, аж шестеро тут отсиделись? – Это потому, что ты, Питер, упрямый, как... – Элли подошла, протягивая дочери бумажную салфетку и ещё тёплое овсяное печенье с изюмом. – …Как самый настоящий ньюйоркец! Другой человек на твоём месте давно уже свалил бы отсюда к чёртовой матери, и поминай как звали. Но нет… Ты сидишь, предоставляешь свой подвал всем желающим, раздаёшь бесплатно воду и продукты людям... – Ну а что ты мне прикажешь делать, Элли? – возмутился Чен с искренним недоумением в голосе. – Сидеть сложа руки?.. Ты вот носки вяжешь всем направо и налево, будто мы не в бомбоубежище, а в каком-нибудь курортном санатории. – Мама красивые носки делает! – Эмма гордо, как знамя, выставила вперёд свою правую ножку в вязаном носке с розовым единорогом, скачущим по радуге. – Круто же, правда? Мне все в школе завидуют! – Невероятно круто, – подтвердил я, улыбаясь не ей, а ее матери, этой тихой, неутомимой героине нашего подвала. Элли, убедившись, что дочка в надёжных руках и накормлена, пошла проверять остальных детей, которые тоже уже проснулись и окружили мистера Пушистика плотным кольцом с явно террористическими намерениями затискать несчастного кота до полусмерти. Рыжий зверь пока что спасался, юркнув под ноги своего хозяина Нико Лэнга, но было очевидно, что долго такой статус-кво не продержится – дети иногда могли быть чертовски настойчивы. В этот момент люк со скрипом открылся, и вниз, как по трапу боевого корабля, спустился мой седой «лейтенант» Сэм, бережно ведя под руку миссис Камски. За ними семенил её внук, Итан, прижимавший к своей груди закутанного в мягкое флисовое одеяло, словно новорожденного младенца, мелко дрожащего шпица. Собака, обычно нервная и гавкающая на каждый шорох, притихла, жалобно уткнувшись влажной чёрной мордочкой Итану в грудь. – Вот и все в сборе, генерал, – браво доложил Сэм, усаживая миссис Камски на свободную кушетку. Его голос, хриплый от возраста и, вероятно, от бесчисленных сигарет, выкуренных за долгую жизнь, прозвучал, тем не менее, бодро и по-военному четко. – Обошли все этажи, постучали в каждую дверь. Больше ни души. Эвакуация завершена успешно, без потерь. Я кивнул с видом заправского командира, принимающего донесение с фронта, и тяжесть, давившая на мои плечи железными плитами с самого момента объявления тревоги – а это было уже почти час назад, целый чёртов час неопределённости и страха, – наконец отступила, растворилась, сменяясь знакомой, почти приятной усталостью. Я не командовал армиями, как Эйзенхауэр или МакАртур, чьи портреты висели в моём кабинете в университете, я просто… спасал своих соседей. Но это была моя битва. Может, не такая громкая, как те, что показывают по телевизору с взрывами и супергероями, и все равно это была война за каждую жизнь в этом подвале. И я не мог, просто не имел морального права её позорно продуть. – Отлично сработано, Сэмми, – я пододвинул ящик с консервами, на котором красовалась этикетка «Зелёный горошек». – Присаживайся, отдышись. Элли, – я обернулся и кивнул миссис Чендлер, которая как раз закончила успокаивать детей, укладывая их по спальным мешкам, – не найдётся ли чаю для наших новоприбывших?.. Миссис Камски, вы как? Пожилая женщина лишь кивнула, беззвучно шевеля губами, и устроила у себя на коленях дрожащего шпица, который тут же нырнул в складки её цветастого халата. Итан, неуверенно оглядываясь по сторонам и словно спрашивая у кого-то разрешения, пристроился на свободное место рядом с нашими «интеллектуалами» – мистером Ламбертом и Лео. Он помедлил секунду, но все же прислонился плечом к плечу Леонарда, который вздрогнул от неожиданности, но не отстранился, а наоборот, чуть подвинулся, освобождая больше места, и только тогда подросток облегченно выдохнул. В этот самый момент Эмма, видно, не в силах усидеть на месте – энергия в ней била ключом даже в такие моменты, – ловко выкрутилась из-под его дружеской руки, соскочила с ящика и подбежала к Итану. Остановилась перед ним, встала на цыпочки и с детской непосредственностью сунула ему слегка кривое, явно самодельное печенье в форме пятиконечной звёздочки. Подросток удивленно посмотрел на нее, потом на неожиданный подарок, и на его осунувшемся лице промелькнула тень улыбки, на которую Эмма ответила своей – в тысячу раз шире и ярче. Мистер Пушистик, явно почуявший в воздухе беду собрата по несчастью, с достоинством настоящего английского лорда – достоинством, лишь слегка подпорченным необходимостью резко ускориться при побеге от назойливых детских рук возле их лежбища, – величественно прошествовал через весь подвал, подошёл к Шелли и улёгся у ног миссис Камски. Это был акт высшего кошачьего снисхождения и молчаливой поддержки. Я, улыбаясь, наблюдал за этой сценой. Элли разливала по пластиковым стаканчикам чай из термоса; Сэм, одаренный напитком первым, с наслаждением его потягивал; дети, забывшие о страхе, с любопытством наблюдали за животными. Сверху снова донёсся грохот – глухой, отдалённый, словно где-то за много километров кто-то передвигал гигантскую мебель в гигантской квартире. Может, они действительно решили сегодня ограничиться только набережной. Потолок вздрогнул, посыпалась пыль, и Сэм поспешил привычным движением прикрыть стаканчик ладонью. И вот что было поразительно: даже здесь, в этом сыром, плохо освещённом полуподвальном помещении, пахнущем сыростью и страхом, казалось бы, совершенно не приспособленном для нормальной человеческой жизни, сама жизнь – упрямая, непокорная, повседневная – не останавливалась ни на секунду. А ведь мы не были героями, отнюдь. Никто из нас не спасал город, планету или Вселенную. Но вышло так, что в этом безумно сложном и попросту безумном мире мы были друг у друга. И это человеческое упрямство, эта простая забота о ближнем оказались самым мощным оружием из всех, что я когда-либо держал в руках. Я откинулся назад, всем весом опираясь спиной о прохладную бетонную стену, и довольно сощурился, глядя на это небольшое собрание людей, эту разношёрстную компанию, которая стала моей второй семьёй. Закрыл глаза на мгновение… и в темноте за веками снова увидел лицо Салли. Молодой Салли, какой она была на нашей свадьбе – в белом платье, с цветами в рыжих волосах, смеющейся. Она смотрела на меня с фотографии на моём столе каждое утро, и я знал, что она сказала бы мне сейчас. «Молодец, старый пень… продолжай в том же духе. Я горжусь тобой. Не сдавайся». Продолжу, любовь моя. Клянусь. Пока «Серебряный патруль» продолжал своё дело, пока мы держались вместе, мы были чертовски непобедимы.