Тишина

И - плевок в лицо от мироздания - эльфы живут вечно, а время для них течёт так же, как и для смертных. Шестьдесят секунд складываются в минуту, шестьдесят минут - в час, а ты сидишь и сидишь, пока руки выполняют одну и ту же надоевшую работу. Вьётся нить, вьётся, а глаза, будто невидящие, смотрят в никуда, и перед нею в тот момент не грубый пол и не обшарпанные стены, а лица, лица... ...тёмные, что вороново крыло, волосы, и пронзительный взгляд серо-голубых глаз. Он ушёл, и с ним её мальчики - взрослые мужчины - но что возраст для той, кто выносила и выкормила их? Они ушли, и на место гулких ударов молота и звона голосов пришла тишина. Тогда, переступив порог опустевшего дома, она будто застыла - просто стояла и слушала, слушала, до звона в ушах, и грудь сжимало всё сильнее и сильнее. Она не выдержала и нескольких дней этой тишины и сбежала - сначала в родительский дом, а потом... Потом тишина поселилась не только в том доме. Она накрыла весь город тяжёлым покрывалом, она била по ушам, когда эльфийка выходила на пустую улицу, и с особенной жестокостью она преследовала её ночью, когда все мысли и страхи словно срывались с цепи и гнали, и гнали вперёд, что кони Оромэ... Она бы, наверно, покинула Тирион, даже если бы валар не приказали им уйти. И, возможно, отчасти именно поэтому большинство тогда собралось и ушло молча: испытывая, как и она, какое-то болезненное облегчение: с глаз долой, из сердца вон, не так ли? Если бы. Если бы... И вот ставший родным дом покинут, оставлен ради какой-то... лачуги, и в руках у неё прялка вместо долота. Никому теперь не нужны стали скульптуры, а вот ткани... В них была казавшаяся бесконечной потребность, не оставившая бы ей времени на любимое занятие, будь даже от него в их новой жизни хоть какой-то толк. А ведь когда-то... ...Атаринкэ был так похож на отца, и из всех детей, он больше всех проявлял интереса к её занятию. Нет, он не любил скульптуру так, как любила она - скорее, подвижный ум интересовался тем, и этим, и вооот тем тоже - и всё же, было что-то особенное в тех моментах, когда он, ещё будучи ребёнком, приходил наблюдать за её работой. А когда она дала ему подержать инструменты в первый раз, и он почти отколол нос у бюста, над которым она тогда работала... Губы приподнялись в улыбке, и вот она будто бы снова чувствует тепло его руки под своей, как тогда, когда показывала, как правильно делать то и это. Отложив работу в сторону, она встала с лавки - чуть резче, чем обычно - подошла к окну. Трава была по-прежнему зелёной, и холмы, холмы... И так легко представить - вот мимо проносится Тьелькормо, весь уже перемазанный, а за ним, спотыкаясь друг о друга и смеясь, близнецы. Задорные крики эхом отдаются в её ушах, а потом - стоит моргнуть, и видение исчезает, а на место голосов опять приходит эта ненавистная тишина. В ней нет места голосу её любимого, когда он с горящими глазами рассказывает ей о какой-то очередной своей идее. Серьёзному, такому взрослому голосу старшего, когда он пытается удержать младших в узде. Струющейся ручьём песне Макалаурэ и недовольным возгласам Карнистира. Здесь не было ничего, кроме пустоты, и ожидания, бесконечного ожидания... Шестьдесят секунд складываются в минуту, шестьдесят минут - в час, двадцать четыре часа - в день. Он заканчивается, и всё повторяется заново: секудны... минуты... часы... Дни, эти однообразные дни... Месяца... Годы... Ей не страшны были владения Судии: её Чертоги были здесь. И она уже мучилась видениями прошлого, пока ждала... Ждала... Ждала...