Сквозь прошлое

Юджи сидел на крыльце, поджав под себя ноги. Доски прогрело утренним солнцем — тепло шло через ткань штанов, сухое и приятное. Палка в руке чертила по земле бессмысленные линии — ломаные, петляющие, без начала и конца. Он вывел кривоватый круг, перечеркнул его жирной чертой, начал рисовать что-то похожее на иероглиф и бросил на середине, не закончив. Утро стояло тёплое, но уже без летней духоты — конец августа, скоро осень. Воздух пах сухой травой, которую недавно скосили за огородом, и дымом из трубы. Где-то за сараем стрекотали цикады — их монотонный гул висел над землёй. За ним наблюдают. Из дома донёсся уже привычный шум — за три недели он стал почти родным. — Я сказала — дошьёшь сначала, а потом вали на все четыре стороны! — голос Ханы был громким, но не злым. Она вообще редко злилась по-настоящему, только когда кто-то забывал закрыть дверь или оставлял ведро с водой на ночь. А так — ругалась для порядка, чтобы дом не молчал. — Я уже почти! — Ты час назад сказала «почти»! — бабушка попыталась изобразить голос Мико, только в три раза утрированнее, и от её писклявого «почти-и-и!» зазвенело в ушах. Юджи поморщился, уголок рта чуть дрогнул. — Это сложный узор! Тут надо, чтобы стежки были ровные, а нитка скользит! — Нет там ничего сложного! — не унималась старуха. — Ты просто усидеть на месте не можешь, вот и всё! Вечно тебе куда-то надо, сядь и доделай, говорю! В доме прошлёпали босые ноги. Юджи узнал эти шаги — они были тише, чем у Мико, и тяжелее. Хиро всегда ступал всей стопой, будто хотел врасти в землю. — Не убегай, — строго проговорил он. — Я не убегала! Я разминалась! — Мико чуть высунула язык, прикусывая его кончиком зубов. Жест был нахальный, брат этого не оцинил. — Сядь. — Ты не мой папа! — Я твой старший брат. Сядь. Юджи чуть повёл плечом и вздохнул. Жест, которым Хиро ухватил Мико за шиворот, был отработан до автоматизма: короткий замах, точный захват — и мелкая уже болтает ногами в воздухе, будто плывёт марафон. Юджи вдруг подумал: Чосо хватал бы точно так же. Может, даже тем же движением — резким, но не злым. Просто потому что старший. Он отбросил палку в траву и посмотрел на свою ладонь. Мозолистая, в мелких шрамах — одни старые, побелевшие, другие ещё свежие. Чосо бы, наверное, вообще ничего не говорил — просто молча поднял бы за шкирку и поставил на место. Хотя, может, и отругал бы, и объяснил, что так нельзя. Кто теперь разберёт. Мысль была мимолётной. Юджи сморгнул, встал, размял шею. Давно это было. — Юджи! Мико уже стояла в дверях — всё-таки отпустили бедняжку. Руки в боки, подбородок вздёрнут, кудрявые рыжие волосы растрёпаны во все стороны. Зелёные глаза — яркие, цвета молодой травы — смотрели в янтарные напротив требовательно и радостно одновременно. Будто генерал перед строем, отдающий указания. — Ты обещал на базар! Нитки! Ткань! Картошку! — нагло командовала девчонка. — И чтоб свежая была, — донеслось из дома ворчливое. Это говорила Хана. — Юджи, главное — это мои нитки! Синие, белые и чёрные! — Еда важнее, безмозглая, — сказал Хиро, появляясь из-за её плеча. Его отросшая чёлка падала на глаза цвета цвета в точь-точь как у сестры. Он прислонился к косяку, скрестил руки на груди — копируя Юджи, сам того не замечая. — Сам ты безмозглый! — Мико полезла на старшего с кулаками. Кулачки у неё были маленькие, но острые — она колотила Хиро по по животу, пока тот лениво уворачивался, почти не двигаясь с места. Потом отвесил ей звонкий и увесистый щелбан. Юджи не стал досматривать эту сцену — каждый день одно и то же, пронеслось в голове. Он поправил пояс и зашагал вниз по тропе. За ним наблюдают. *** Три недели уже прошло, — думал Итадори, шагая в сторону рынка. Как он вообще здесь оказался? Может, чья-то проклятая техника? Опять пришельцы или ещё что похуже? Хотя ему, честно говоря, было всё равно. Если это случилось — значит, так надо. Значит, надо жить дальше. В первый день — дети на опушке, крики про Демона, пустые улицы. Хана — слепая, злая, одна на крыльце. Дождь, пробитая крыша, решение остаться. Тогда он ещё не знал, что это решение станет самым важным за последние годы. Тогда он просто не мог пройти мимо. Утром он нашёл Хиро и Мико в крайнем доме у леса. Они сидели в углу за опрокинутым сундуком, сбившись в комок, как два испуганных зверька. Мальчик с деревянным мечом, девочка с тряпичной куклой. Смотрели как на чудовище. Юджи не стал подходить близко: опустился на корточки и просто ждал. Хиро шагнул первым — шёл так, будто каждый шаг причинял боль. Мико — следом, держась за его рубаху. В ту ночь в доме Ханы спали уже четверо. Потом потянулись дни — один похожий на другой, но каждый с новым слоем забот. Юджи латал стены дома Ханы, менял подгнившие доски, укрепил ставни на одной петле — в общем, делал то, что требовалось здесь и сейчас помогая старухе вместо покойного сына. На остальных деревенских ему было плевать: не его дело, не его забота. Он не нанимался спасать целую деревню. Хиро помогал таскать воду из колодца — мелкий, щуплый, но упёртый как бык. Приносил половину ведра, расплёскивая воду на землю, и при этом ни разу не попросил помощи. Он сам справится. Мико первое время только носилась по двору и лезла под руку, пока Хана не сунула ей в ладошки иголку — и неожиданно оказалось, что девчонка шьёт так, будто держала нитку с рождения. Старуха ощупала её первую работу и покачала головой: «Профессионально. Молодец». Люди начали возвращаться ещё в конце первой недели. Сначала пришла семья плотника — четверо человек, все худые, в рваной одежде. Они добрались до соседней деревни, но там их не приняли: у самих ртов хватало, лишние руки не требовались. Плотник ругался на чём свет стоит, что лучше бы остался дома, — и оказался прав. Его дом никто не тронул. Следом вернулась семья охотника — пятеро детей, уставших и злых, как волчата. Охотник, угрюмый мужик с седым шрамом через щёку, молча зашёл в свой дом, проверил стены, печь, крышу и так же молча вышел. Куда? Только бог знает. Ещё через день потянулись одиночки: старый рыбак, две сестры-прядильщицы, парень-подмастерье. Каждый проходил мимо дома Ханы, смотрел на Юджи, сидящего на крыльце. Кто-то кивал в знак приветствия и спрашивал кто такой, кто-то просто проходил мимо. Юджи не вставал и не заговаривал первым. Когда староста вернулся — последним, между прочим, — он обошёл каждую улицу, пересчитал всех по головам, увидел, что дома целы и никто не сожран. Постоял у колодца, потрогал бороду, сплюнул и громко, на всю деревню, объявил: «Хватит панику разводить. Живём дальше». Мальчишки, которые подняли тревогу в первый день, пытались доказать, что не врали. Тот самый старший, с опушки, бегал за старостой и твердил: «У него правда розовые волосы были! Я сам видел! Это демон у Ханы живёт» Ему не верили. Взрослые отмахивались: показалось, привиделось, дети всегда преувеличивают. К тому же внук Ханы ходил с тёмными, пепельными волосами, и никакого розового в помине не было. Мальчишка в итоге плюнул и перестал доказывать, но при встрече с Юджи каждый раз щурился и сверлил его подозрительным взглядом. Итодори делал вид, что не замечает. Сильнейший не сидел без дела. Деньги были нужны постоянно — еда, ткань, инструменты. Он обходил дворы, стучался в калитки, предлагал помощь: дрова поколоть, крышу подлатать, забор поправить. Брал медяки, иногда — едой. Так он узнал троих по именам: кузнеца Такэо, старуху с курами и мужика с базара, у которого брал картошку. Хиро тем временем завёл свои дела. Юджи заметил это не сразу — мальчишка вообще был тихим, себе на уме. Но примерно через три дня после возвращения людей он начал исчезать по вечерам. Возвращался затемно, стараясь не шуметь. На расспросы отвечал коротко: «Подработку нашёл». И выкладывал на стол горсть медяков — иногда больше, чем приносил сам Итадори за день. Юджи мог бы надавить, но не стал. Хиро не врал о чём-то опасном, это чувствовалось. А деньги в доме были нужны. Правда вскрылась случайно, дня через четыре. Юджи возвращался с дальнего края деревни, где помогал перекрасить сарай. Путь лежал мимо пустого дома гончара. За домом, в тени старой яблони, сидели дети — четверо мальчишек. В центре круга лежала перевёрнутая корзина, на ней — три ракушки. Играли в «угадай, под какой». На кону — горстка медяков. Хиро сидел среди них, скрестив ноги, и с непроницаемым лицом двигал ракушки. Движения плавные, точные — явно не первый раз. — Ставки, — сказал он, и мальчишки бросили ещё по монете. Один — кажется, сын кузнеца — уже проиграл почти всё, но продолжал играть с отчаянием человека, который верит, что следующая попытка всё отыграет. Юджи стоял у забора и смотрел. Хиро заметил его — на секунду замер, плечи напряглись. Но он не подал виду, закончил партию — выиграл, конечно, — сгрёб медяки в мешочек и поднялся. — На сегодня всё, — сказал он мальчишкам. Те заныли, но Хиро уже шёл к забору. Они встретились глазами. Хиро смотрел прямо, с вызовом, но в глубине зрачков прятался страх — не перед Юджи, а перед тем, что его заставят всё бросить. Юджи посмотрел на мешочек, на мальчишек, на яблоню в огрызках. — Они сами согласились? — спросил он. — Да. — Ты их не заставлял? — Нет. — Хиро вздёрнул подбородок, прямо как Мико, сразу видно — родные. — Они сами приходят. Я им даже поддаюсь иногда. — Не обирай их до нитки. Завтра придут — проиграй пару раз. Иначе перестанут играть. — Он развернулся и зашагал к дому, бормоча себе под нос: — И чему я его учу? За спиной послышался тихий выдох и быстрые шаги — Хиро догнал и пошёл рядом. Ничего не сказал, но в его походке появилась лёгкость. С того дня он перестал прятаться. Приносил деньги, выкладывал на стол, и если Хана спрашивала — честно говорил: «Играл». Старуха ругалась, но монеты принимала: конец лета, урожай скудный, лишний медик не помешает. *** Сейчас. Утро. Дорога на базар шла вниз, к реке. Юджи прошёл мимо кузницы и кивнул в знак приветствия — Такэо кивнул в ответ, не отрываясь от наковальни, — и вышел к торговым рядам. Рынок уже шумел вовсю. Узкая улочка, притоптанная земля, запах жареного теста, навоза и мяты. Юджи втиснулся в толпу, держа локти прижатыми к туловищу. Не очень-то он любил заходить в толпу — сразу становилось некомфортно: из лёгких выбивался свежий воздух, заменяясь на чьи-то вонючие подмышки. Собравшись с мыслями, он направился к женщине с нитками. Та сидела под навесом, обмахиваясь какой-то доской. — А, помощничек Ханы! Бери что надо. — Синий, белый, чёрный. По мотку. Цену она назвала ниже обычной — по-соседски, за помощь со старым забором. Юджи поблагодарил, сунул свёрток за пазуху и двинулся дальше. С тканью вышло сложнее. Продавец — мужик не местный, сразу видно, слишком уж толстые руки для этой деревушки — пытался накинуть лишнюю монету. Юджи торговался лениво, но упрямо: называл цену, мужик качал головой, Юджи разворачивался уходить, мужик вздыхал и уступал. Сошлись на середине. Серый отрез, плотный, хороший — Мико одобрит. Картошку брал у знакомого мужика с усами, похожего на цаплю. Тот, завидев Юджи, прищурился. — Опять две горсти? — Две. По полторы монеты. Мужик хмыкнул одобрительно. Юджи отобрал клубни покрупнее и посвежее, сложил в мешок, кинул монеты. На выходе с базара приметил ларёк с лепёшками — масло шипело, тесто пузырилось, золотистый край уже начинал зарумяниваться. Купил две штуки, горячих, завёрнутых в лист лопуха, и сунул за пазуху поверх ниток. Дети будут в восторге. На обратной дороге, у колодца, остановился попить. Вода ледяная, с железным привкусом — чуть легче, чем запах крови. Пил долго, чувствуя, как холод растекается по груди. Потом плеснул остатки в лицо. Повесил ковш на место и пошёл дальше. За ним наблюдают Из трубы дома Ханы уже поднимался дым. На крыльце его ждали: Хиро сидел на ступеньке и строгал ветку ножом — делал стрелу? Кол? Гигантскую зубочистку? — Мико прыгала вокруг него, что-то громко рассказывая, а старуха стояла в дверях, прислушиваясь к шагам. Как она узнавала, что он подходит, оставалось загадкой. Юджи молча подошёл к крыльцу, поднялся по ступенькам и выложил свёртки прямо на доски. Мико тут же подхватила их, вцепилась в нитки, прижала синий моток к щеке и заскакала на месте, как попрыгунчик. — Спасибо, Южик! Они прекрасны! — довольно протянула девчонка, сверкая глазами. Эта мелочь опять придумала ему странное прозвище. Хиро потрогал ткань и одобрительно кивнул. Хана ощупала картошку, хмыкнула: «Сойдёт». Лепёшки исчезли мгновенно — Мико умяла свою в три укуса, при этом умудрилась больно прикусить губу. Хиро ел медленнее, растягивая удовольствие. За ним наблюдают. Следят. Разглядывают. Анализируют. Юджи постоял минуту, глядя на них, а потом сказал: — Я в лес. Погуляю. — Иди. К ужину вернись, — бросила Хана от печи. Он не ответил. В последние дни лес изменился: проклятий стало больше. Если их не отпугнуть сейчас, через неделю они полезут в деревню — и тогда кто-нибудь не вернётся с дальнего поля. Допускать этого было нельзя. Не потому что ему есть дело до деревенских — просто не хотелось потом разбираться с последствиями. И ещё надо было узнать, кто такой смелый, что посмел наблюдать за ним. Юджи вышел за калитку, пересёк овраг и углубился в сосняк. Его это уже изрядно бесило. *** Лес встретил его привычным шумом. Птицы пели, цикады стрекотали громче, чем в деревне. Пахло хвоей и влажной землёй. Звери знали его походку и не нападали — понимали: высунутся — получат люлей. Юджи ходил сюда уже много раз: добывал крольчатину, убивал проклятий, однажды даже собирал ягоды вместе с Мико. Тогда девчонка очень удивилась, встретив медведя, который не стал на неё бросаться. Тот самый медведь, которого Юджи когда-то спас от проклятия, — он иногда появлялся на границе леса и просто стоял, глядя на деревню. Сейчас Юджи двигался быстро: длинный шаг, корпус чуть вперёд, руки свободны. Он шёл целенаправленно — туда, где запах проклятий был гуще всего. Отслеживал звуки и запахи: вот этот, слева, — старая гниль, не опасная. Вот этот, прямо по курсу, — проклятие, свежее, сладковатое. А вот этот… Остановился. Третий запах был едва уловим. Холодный, сухой, с оттенком камня и старого снега. Так пахло не от лесного проклятия. Так пахло от кого-то, кто прятался в тени сосен и наблюдал. Нашёл шпиона. Юджи не обернулся. Не изменил позы. Просто замер, прислушиваясь к ощущениям. В голове быстро сложилась картина: этот запах он чувствовал уже несколько дней — на базаре, у колодца, возле дома. Просто раньше не мог определить, кому он принадлежит. А теперь понял. Образ всплыл сам собой: белые волосы, светлые ресницы, лицо без эмоций. Он встречал это лицо лишь однажды — ещё мальчишкой, после инцидента в Сибуе. Ураумэ. Юджи мысленно выругался. Значит, то проклятие, которое сбежало в первый день, всё-таки не было простым проклятием, и оно, похоже, успело доложить. И теперь самый доверенный слуга Сукуны ходит за ним по пятам и следит. План менялся. Если бы он был один — можно было бы устроить показательную зачистку, разорвать пару тварей и уйти. Но теперь, когда за ним наблюдают, показывать Рассечение нельзя. И вообще — лучше не показывать ничего лишнего. Юджи медленно выдохнул и принял решение. Он не будет сегодня убивать. Просто пройдётся по границе леса, оставит метки — проклятой энергии хватит, чтобы слабые твари почуяли угрозу и не лезли в деревню ближайшие дни. Этого достаточно. А более сильных он навестит позже, когда хвост отстанет. Он развернулся и зашагал обратно, оставляя за собой шлейф энергии. Тонкий, едва заметный для человека, но для проклятий — как запах гари: предупреждение, что здесь ходит кто-то опасный. Ураумэ не отставал. Юджи чувствовал его присутствие — ровное, холодное, как лезвие ножа у затылка. А потом небо разверзлось. Дождь хлынул сплошной стеной — холодный, колючий, пробирающий до костей. Вода зашумела в кронах, забарабанила по земле, прибивая пыль и прошлогоднюю хвою. В воздухе сразу запахло мокрой корой и озоном — где-то далеко, за горами, ворчал гром. Юджи поднял лицо к небу, прикрыл глаза. Холодная вода потекла по лбу, по щекам, по шее за воротник — неприятно, отрезвляюще. Он провёл ладонью по волосам, машинально, просто чтобы убрать мокрые пряди со лба, — и замер. Ладонь стала серой. Сажа. Он отдёрнул руку, посмотрел на пальцы. Чёрные разводы уже стекали вниз, смешиваясь с дождевой водой. Ещё минута-другая — и волосы станут видны. Первая мысль была не про Ураумэ. Не про Сукуну. Не про то, что его раскрыли и теперь придётся драться или бежать. Первая мысль была про детей. Мико. Хиро. Они увидят. Они ведь слышали те крики на опушке. «У него розовые волосы, как у короля Проклятий!» Они тогда, в первый день, забились в угол и смотрели на него как на чудовище. Прошло три недели. Они перестали бояться. Успокоились. Подумали, что зря испугались. Начали смеяться, спорить, таскать друг друга за шиворот и требовать всяких вещей с рынка. А теперь он придёт домой с розовыми волосами. И что они подумают? Что он врал им? Что он и есть тот демон, о котором кричали мальчишки? Что всё хорошее — крыша, еда, ягоды с медведем — было ложью? Юджи стоял под дождём и смотрел на свою серую ладонь. Медленно растёр сажу между пальцами. Мико, наверное, заплачет. Встанет в дверях и будет смотреть круглыми глазами, полными слёз. А Хиро не заплачет. Он просто замолчит. И будет смотреть. Молча. Как в первый день. И это будет хуже любых слёз. Возможно, он даже поднимет на него нож — тот самый, подаренный самим Итадори. — Блядь, — тихо сказал Юджи в пустоту. Опять его будут считать монстром люди, ставшие уже родными. Он вдруг заметил: взгляд исчез. Не притупился, не отодвинулся — пропал совсем. Ураумэ ушёл. Увидел достаточно. Юджи постоял ещё секунду, прислушиваясь к ощущениям. Ничего. Лес был пуст — только дождь, только ветер, только мокрые ветки, только проклятия в чаще. Значит, слуга Короля теперь знает точно: в деревне живёт шаман с розовыми волосами. И доложит об этом. Но эта мысль отошла на второй план. Потому что прямо сейчас его волновала проблема важнее. Дети. Что делать? Юджи стоял под дождём, опустив плечи, и смотрел, как вода стекает с волос. Возвращаться сейчас было нельзя. Солнце ещё не село — если он войдёт в дом при свете дня, Все сразу всё увидят. Он не мог этого допустить. Значит, надо ждать. Пока стемнеет. Пока дети уснут. Пока Хана перестанет ворочаться и задышит ровно. Когда весь свет в деревне погаснет. Юджи отступил с тропы, привалился спиной к стволу старой сосны и стал ждать, не обращая внимания на холодный дождь. *** Ночь опустилась на лес быстро. Дождь кончился, оставив после себя мокрую тишину и запах свежести. Капли ещё падали с веток — редкие, тяжёлые, они шлёпались о землю где-то в темноте. Луна не вышла — небо затянуло остатками туч, и в лесу было темно, хоть глаз выколи. Верхняя часть одежды промокла насквозь и теперь висела на плечах тяжёлой тряпкой. Штаны прилипли к ногам. Влажные пряди волос холодили шею. У парня было дежавю Но он ждал. И думал. Когда ночь стала совсем глухой — даже цикады замолчали, — Юджи оттолкнулся от ствола и медленно пошёл к деревне. В окнах не горело ни огонька. Деревня спала. Он прошёл мимо тёмной кузницы, мимо дома с курами, мимо колодца — его шаги были почти беззвучны, мокрая земля гасила звук. У калитки Ханы он остановился и прислушался. В доме было тихо. Спят. Юджи осторожно приоткрыл дверь и проскользнул внутрь. В доме было тепло — после холодного леса это ощущалось почти как объятие. Очаг давно прогорел, но угли ещё тлели — багровые, подёрнутые пеплом, они давали слабый, дрожащий свет. Юджи замер на пороге. Хана спала на своей циновке у дальней стены, завернувшись в драное одеяло. Дышала ровно, глубоко — старуха спала крепко, без храпа и всхлипов. Дети устроились у очага. Мико свернулась калачиком, прижавшись щекой к тёплой руке брата. Её рыжие кудри разметались по полу, дыхание было лёгким, почти неслышным. Хиро лежал на спине, раскинув ноги, а из-под подушки выглядывал его нож — тот самый, подаренный Юджи. Юджи смотрел на них и не двигался. В груди что-то сжалось — туго, до боли. Он бесшумно подошёл к камину, набрал большую горсть золы и так же бесшумно вышел обратно на крыльцо, плотно закрыв за собой дверь. Сел на ступеньку и принялся втирать сажу в волосы. Медленно, тщательно, прядь за прядью. Пальцы быстро стали чёрными, под ногти забилась зола, но он не останавливался, пока не убедился, что розового не осталось совсем. Потом вытер руки о штаны, откинулся спиной к косяку и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Обычный. С криками, лепёшками, шитьём и ворчанием Ханы. И он проведёт его так же, как все предыдущие. Ради них. Ведь теперь они к нему привязались, и он уже не сможет просто уйти. *** Резиденция Короля Проклятий стояла высоко в горах, среди сосен и облаков. Ночь здесь была тихой и холодной — не то что в долине, где ещё шумел дождь. В саду за главным строением горели масляные светильники, расставленные вдоль каменных дорожек. Их свет дрожал на ветру, выхватывая из темноты то кривую сосну, то замшелый камень, то край небольшого пруда с тёмной, почти чёрной водой. Сукуна сидел на крытой веранде, выходящей в сад. Он был один. Четыре руки расслабленно лежали на коленях. В одной из верхних рук он держал чашу с саке — не пил, просто грел пальцы о керамику. Скука. Та самая, вязкая и глухая, которую не разгоняли ни пиры, ни битвы, ни женщины. Он перебил всех, кого можно было перебить в округе. Высшие проклятия боялись его и не смели бросить вызов. Шаманы прятались по углам. А те, кто осмеливался, умирали слишком быстро. Королю Проклятий было тошно. Шаги он услышал раньше, чем слуга успел доложить. Лёгкие, ровные, без единого лишнего звука. Так ходил только один человек. Ураумэ появился из темноты сада бесшумно, как призрак. Он остановился в трёх шагах от веранды и склонил голову. — Мой господин. Сукуна не повернул головы. — Ну? — сказал он с ленцой. — Обрадуй меня. Ураумэ выпрямился. Лицо его всегда оставалось бесстрастным, хотя в глазах читалась бесконечная преданность. — Тот человек, о котором докладывал дозорный, действительно существует. И он не обычный шаман. Я наблюдал за ним несколько дней. Он живёт в деревне на южном склоне. Местные считают его внуком одной слепой старухи. Он заботится о двоих брошенных детях. Вывод напрашивается сам не в одном клане не состоит. Сукуна медленно повернул голову. Алые глаза полыхнули в полумраке. — Ты хочешь сказать, что парень, который способен разрезать проклятие пополам, три недели играет в няньку чужим детям? — Да, господин. И это не всё. Он избегает использовать техники. Словно знал, что за ним наблюдают. Но по потоку его энергии ясно, что он не так прост. Сукуна отставил чашу. Рот на животе приоткрылся — влажно блеснули зубы. — Интересно, — протянул он. — Прячется. Значит, есть что скрывать. Напомни как он выглядит? — Молодой. Лет шестнадцать-двадцать. Крепкий. Всё как описал дозорный, но ещё... — Ураумэ выдержал короткую паузу, — у него розовые волосы. Из-за дождя смылась сажа, которой он их закрашивал, и я увидел. Чуть светлее вашего оттенка, мой господин. Тишина повисла такая, что стало слышно, как капли воды падают с листьев в пруд. Сукуна медленно поднялся. Четыре руки разошлись в стороны — не угрожающе, а скорее от избытка силы, которую некуда было деть. Мышцы перекатились под кожей — плавно, мощно. — Как его зовут? — спросил он. Ураумэ открыл было рот, но Сукуна поднял верхнюю руку, останавливая его. — Нет. Не говори. Я сам у него спрошу. Если он окажется достаточно интересен, чтобы оставить его в живых. Рот на животе растянулся в усмешке — широкой, влажной, полной предвкушения. — Забавно, — сказал Король Проклятий. — Очень забавно. Пацан с моими волосами, с моей техникой, который прячется в горах и нянчит детей. Такого у меня ещё не было. Он шагнул к краю веранды, поднял лицо к небу. Тучи уже расходились, открывая край луны — бледный, острый, как лезвие. Сукуна опёрся на перила нижними руками, а верхними потянулся, разминая плечи. Позвонки хрустнули — низкий, грудной звук, как у потягивающегося зверя. — Наконец-то, — сказал он. — Наконец-то я разомнусь. Если он, конечно, не разочарует. И улыбнулся — страшно, предвкушающе. На оба лица.