Парадокс неожиданной казни

“ – Мама, я нарисовал ему тело. Теперь нужно

нарисовать ему душу. Мама, а где у человека душа?"

“Странная история доктора Джекила и мистера Хайда”, 1986г.

Пробирка стояла в штативе. На первый взгляд, в этом зрелище не было совершенно ничего необычного. Просто пробирка, стоит себе. До середины она была наполнена густой, маслянистой жидкостью темно-сиреневого цвета. Джейс знал, что оттенок изменится при контакте с биологической жидкостью – они проверяли на слюне и крови. Он потемнеет, а состав станет гуще, и по текстуре в самом деле будет похож на эфирное масло. Виктор все думал, как бы это изменить без потери смысла, без понижения концентрации действующего вещества – формулу предполагалось вводить внутривенно, как антибиотик или морфин. Джейс помогал Виктору думать, но в истечение одной из многих ночей оба решили, что это, пока, нецелесообразно – в конце концов, можно изменить сам способ приема. Джейс уже убирал дневник обратно на полку, когда услышал щелчок открываемой двери. У Виктора был свой ключ, потому что Джейс, находясь в другом конце дома, часто не слышал стуков. Да и просто так, на самом деле – потому что Джейсу хотелось, чтобы у Виктора был свой ключ. На всякий случай. Они привыкли к этому также быстро, как и ко всему остальному. Джейс проснулся уже взволнованным, и с утра ничего не мог делать без липкого, навязчивого чувства беспокойства в груди. Кофе выкипел, залив плиту, потому что Джейс отвлекся на то, чтобы еще раз перечитать записи; зайдя в их маленькую, сооруженную на втором этаже лабораторию, едва не снес, задумавшись, ладонью со стола мерный цилиндр, – Виктор бы расстроился, потому что это был его личный, принесенный из дома; просматривая в последний раз результаты финальных тестов, трижды ошибся в расчетах и смертельно испугался. Ужасно хотелось суетиться, перепроверить все еще раз, заново, за десять минут пройти путь длиною в десять лет и еще полгода – как будто бы это возможно. В последний раз Джейс чувствовал себя так… Да нет, не перед важным экзаменом – если быть честным, он частенько так себя чувствовал. – Эй? Ты здесь? – В дверной проем просунулась любопытная голова. Потом Виктор появился целиком. Он легко толкнул плечом дверь, а Джейс шмыгнул носом. Когда Виктор так смотрел, – вопросительно, – Джейсу начинало казаться, будто его только что уличили в каком-то гадком проступке. Сразу захотелось что-нибудь сказать, но вместо этого он подтянул Виктора за плечи, чуть ближе, прижался грудью к его груди. Это тоже в последние полгода вошло в привычку и совсем перестало пугать. Напротив, когда Джейс прятался лицом в изгибе жилистой шеи, ему категорически переставало хотеться делать еще хоть что-то. Все резко становилось лишним, весь окружающий их мир будто неизбежно терял в весе, оборачиваясь маленькой точкой под веками. Единственной важной деталью оставался запах – упрямо, настойчиво чистый, он ложился на язык, заполнял грудь. – Не уверен. – Джейс выдохнул в то место, где кожа была очень тонкой и мягкой. Виктор боялся щекотки, а поэтому фыркнул. Его пальцы сомкнулись естественным уже, цепким жестом у Джейса под загривком. Его ладони почти не имели веса, сухие от осеннего ветра и мыла, но все равно заставляли пульс меняться в ритме. Не стало привычным, нет, Джейс ошибся, говоря так – стало возможным, всего только, а чувствовалось каждый раз, как впервые. Виктор отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза и серьезно спросил: – Как себя чувствует мисс Соня-мышь? Джейс отчитался, что отлично. Соня-мышь, – на деле не мышь, а большая белая крыса с красными глазами-бусинами, – в самом деле выглядела как нельзя лучше. Она жила у них в лаборатории вот уже месяц, один из финальных объектов для тестирования. Контрольную дозу ввели четыре дня назад; достаточный срок для того, чтобы оценить действие препарата. Отбирали придирчиво: нужны были самые беспокойные и агрессивные, не приученные ни к рукам, ни к человеку в принципе. В университете таких было не найти, даже из именуемых отвратительным словом “списанные”, поэтому пришлось пошататься по уличным рынкам – официально они были запрещены несколько лет назад, но у Виктора всегда находились варианты. Полудикая, вынутая хмурой торговкой за хвост из переполненной клетки, Соня-мышь теперь стала убежденным философом; то есть, больше не кусала за пальцы. У крыс очень острые зубы, в первый раз она пробила Джейсу ладонь едва ли не до кости. Изменения в поведении были налицо и оттого несказанно радовали – Соня-мышь не только не умерла, как случилось с их первым бойцом, увесистым большеухим Элджерноном, но и стала не в пример дружелюбнее. Джейс проверял вчера перед тем, как запереть лабораторию – физические показатели в норме. Анализ крови, взятый два дня назад, тоже не вызывал никаких подозрений. – Может, возьмем ее с собой? – Полусерьезно предложил Виктор. – Как живое доказательство. – Обязательно. – Джейс весомо кивнул. – Вот тут-то нас и заклеймят, как кровожадных убийц. – Джейс, мы и есть. Что же, возможно, Джейс чувствовал что-то по этому поводу. Как практикующий ученый, он не мог согласиться со всеми доводами “Союза за отмену вивисекции”, но ничто человеческое ему не было чуждо. Ни ему, ни Виктору; действующий закон устраивал их обоих, оба ему следовали, но… Инсулин впервые выделили при помощи экспериментов на собаках, микробная природа некоторых болезней была доказана через намеренно зараженную овцу, а кошек и обезьян даже запускали в космос. Сколько людей бы пострадало, если бы такие, как Джейс и Виктор, слишком ревностно относились к собственному моральному облику? Они ведь не чудовища. Пугало, в обход гнева теоретических активистов, другое, и от этой мысли Джейс вновь попытался спрятаться в чужом плече: за животными следовала ступень куда выше. Им предстоит ее преодолеть – не сейчас, даже не в ближайшие дни, но, если все получится, то во вполне обозримом будущем. Он уже убедился в том, что время может идти ужасно быстро. Успокаивало Джейса лишь то, что Виктор понимает. Большего ему было не нужно. Абсолютно, совершенно точно – Джейсу много раз говорили, что он жесток просто по природе своей профессии. “Ты резал на части мышей еще когда учился”, – сказала ему как-то давно старая знакомая, – “Как скоро перейдешь на людей?”. Джейс тогда неудачно ответил, что был бы хирургом – резал бы людей, и это было бы буквально сутью его работы. Ох, да, он абсолютно не представлял, как верно обращаться с девушками, оттого и получил тогда затрещину, но ведь Виктор не был всеми. Разумеется, забавного, солидного Элджернона было жаль, – всегда, наверное, немного подрагивает рука, когда знаешь, что делаешь смертельный укол безнадежно больному, – но не будь его, не появилось бы просвета в темноте их безнадежных поисков, не появилось бы ответов, и определенности тоже было бы глупо ждать – все это ведь не просто так, от нечего делать. В мире тысячи больных, запертых в темнице собственного разума людей, и никто не знает, как облегчить эту боль; просто никто не задумывался до Джейса и Виктора. Проще использовать простые, понятные средства, вроде аминазина – устранить симптомы, игнорируя суть, лишив человека возможности мыслить в принципе. Нет сознания – нет проблем, ведь так? Ох, похоже, что мистер Фримен руководствовался именно этим принципом. Виктор выпутался из его объятий, невесомый, как кошка в космосе. Потеряв нежное, знакомое тепло чужого тела, Джейс одновременно и растерялся, и расстроился. Ему захотелось вернуть Виктора, как был, ближе, и сдержать себя получилось только в последний момент, когда руку уже разбило импульсом. Виктор, тем временем, устроился на краешке его письменного стола, очаровательно беспардонно сдвинув в сторону стопку исписанных, побитых жизнью бумаг. Свою трость он держал между острых коленей: – Но, если говорить серьезно, то ее все равно увидят, так или иначе. – Виктор пожал плечами и улыбнулся. У него на любой случай находилась какая-нибудь улыбка, пускай даже самым краешком мягких губ. На нижней виднелась свежая розовая ранка. – Известно, кстати, кто будет слушать нашу ересь? – Нет. – Джейс покачал головой. – Знаю, что точно будет Сесил, но на этом все. Он же всегда присутствует на таких… Мероприятиях. Виктор свел брови. Похоже, Джейс заметил, кто-то с утра пытался сделать что-то со своей пушистостью, – темные волосы лежали не так, как обычно, – но потерпел поражение: непослушные, перистые каштановые кончики все равно норовили завернуться колечками. Джейс знал: Виктор стесняется того, что у него вьются волосы, но не понимал, почему. Это выглядело чудесно, и очень ему шло. С ними его острое, бледное лицо казалось мягче, нежнее, осторожнее. – Как будто бы, с дядей Хеймером не должно возникнуть особенных проблем. – Заметил Виктор, с уважительным опасением косясь на пробирку в штативе. – Он консерватор, но… – Он согласится со всем, что скажут его коллеги. – Джейс повел плечом, вдруг заново занервничав. – Тогда нужно, чтобы его коллеги были на нашей стороне. – Вывод Виктора был прост и очевиден, но не принес успокоения. – Это не так легко, Вик. Обычно, люди всегда изначально против. – А что в этом мире легко? – Резонно возразил Виктор, пожав тонкими плечами. – Если следовать твоей логике, то можно не пытаться вовсе. Люди боятся связываться со всем новым, это нормальный страх неизвестного. Он имеет замечательное свойство рассеиваться, когда суть становится ясна. А мы убили неприлично много времени на то, чтобы сформулировать наш… тезис. По-моему, эти два наблюдения как-то связаны? Джейс улыбнулся, хотя вовсе этого не планировал – с Виктором всегда получалось как-то само собой. Сомнения набросились на него с новой, лишь выросшей от того, насколько неумолимо быстро шло время, силой, но позволить им проглотить его целиком, когда рядом Виктор, казалось таким… Невозможным. Он ведь прав, они готовились. Две последние ночи и еще хвостик от дня ушли на то, чтобы перевести все их размышления с химико-биологического языка на британский английский – “давай выкинем про материальный субстрат сознания, это даже мне в рот с трудом помещается”. Ты просто очень маленький, Виктор – это Джейс тогда ему сказал, и словам в тебе не находится много пространства. Виктор даже не обиделся, ответил только, что ему-то все ясно, а вот абстрактным им придется пояснять. Джейс предполагал, что Виктор преувеличивает, а потому материальный субстрат остался на своем законном месте, как дополнение к списку нейробиологических теорий – в конце концов, рассматривать и оценивать материал должны будут люди, хоть немного погруженные в тему. На это оставалось надеяться – с комиссией по этике, как с явлением, Джейсу не приходилось сталкиваться, а потому он мог лишь строить гипотезы. Фактическая часть беспокоила его в меньшей степени. – Конечно. Но дело ведь не только в этом. – Не выдержав собственных мыслей, Джейс опустился рядом с Виктором на столешницу. – Есть много поводов. Вдруг они сочтут это слишком рискованным… Ну, скажем, для реноме университета? – Извини, конечно, но если речь про реноме, то тебя необходимо срочно замочить в отбеливателе. – Виктор хмыкнул, а потом самокритично добавил: – А мне лучше вовсе не открывать рта. Джейс невесело усмехнулся, потому что это была правда. Если Виктора могли принять за своего, издалека и не заводя разговора, то с ним вопрос стоял ребром. Джейс никогда в жизни не видел страны, откуда были родом его мать и отец, однако она все равно отпечаталась на нем слишком четко. Темные глаза, волосы и кожа выдавали в нем чужака сразу, мгновенно, без права на самозащиту – памятуя прежние годы, люди относились настороженно. Сейчас, за экватором века, человек его вида и подобия, заброшенный в Британию, не был таким уж нонсенсом, но массовое сознание, традиционно, оставалось неповоротливым и ленивым. Оно редко имело что-то общее с симпатией или, – хотя бы, – любопытством, но Джейс привык. Сказать можно что угодно, но какой в словах смысл до тех пор, пока они ни на что не влияют? Однокурсники считали, что он, наглый выскочка, несправедливо занимает чье-то место и поначалу были свято уверены, что Джейс не сможет связать по-английски и двух слов – так, однако, исторически сложилось, что это был его родной язык. Джейс был почти рад, когда у ребят появились другие причины относиться к нему с подозрением – ох, они были хотя бы интересны. Так или иначе, несмотря на преподавателей в школе, однокурсников в университете, строгого отца той девушки, которую Джейс уже не помнил, – помнил, что ей было запрещено с ним видеться, потому что “испанцы – дикари похуже чертовых пэдди”,– и даже некоторых коллег, не было нужды в сильном беспокойстве; только лишь слова. Но иногда, в некоторых ртах, они обретают вес. Вот эта мысль была уже неудобна, и Джейс от нее отмахнулся – Виктор тоже всегда отмахивался от подобного, ему ведь доставалось не меньше. Возможно, даже чуть сильнее – звонкий, большеглазый Виктор часто казался всякого рода дряни легкой добычей; лишь потому, что они еще не пробовали остроту его зубов. – Я не об этом. – Я знаю. – Виктор вскинул бровь, приняв такой вид, будто речь шла о само собой разумеющейся вещи. – Мы просим много, Джейс, но и предлагаем тоже немало. Это взаимовыгодный обмен, а не милость свыше. Голова была тяжелой от того, сколько мыслей в ней теснилось. Боясь, что не удержит, Джейс склонил ее Виктору на плечо. Наверное, ему тоже стало тяжело, но вида он не подал – Джейс почувствовал только, как чужие ловкие пальцы нашли его запястье, сжавшись на ниточке нервного пульса. – Думаешь, у нас получится? – Джейс спросил негромко в изгиб мягкой, полупрозрачной шеи, гоня от себя мысль о том, что неплохо было бы остаться здесь жить. – Уверен. Виктор был уверен – а, значит, и Джейсу следовало быть уверенным. Виктор никогда и ничего не говорил просто так, чтобы заполнить тишину или потому что нечего делать, – все, что было в этой голове, рано или поздно оказывалось на языке, в той или иной форме, – он не стал бы ему врать. Какая, должно быть, глупость – прятаться в чужом плече. Если так, то Джейс готов был казаться глупым. Вот бы можно было дышать только тогда, когда Виктор рядом – Джейс подумал, что это, наверное, очень правильно; ведь зачем ему дышать без Виктора? Как-то по-другому, как-то иначе, не чувствуя, как свежая горечь чистоты оседает под языком? Вчера, когда они уже заканчивали работать, Виктор потянулся открыть окно и вдруг отметил, что ему очень нравится небо над Англией – оно темное и ясное, столько всего можно увидеть. С Джейса тогда слетела вся усталость, и тревога слегка унялась: – Кого ты нашел? – Он спросил. – Пегаса, Большой Квадрат. Если посмотрю внимательнее, то найду Кассиопею или Цефея. Джейс по-прежнему не понимал, как Виктору удается все это находить – он пробовал объяснять, но у Джейса, видимо, был слишком твердый взгляд, и он пытался обнаружить геометрические фигуры, а не образы. Большую Медведицу он запомнил еще в детстве, потому что она была похожа на ковшик; Виктор потом объяснил, где у нее загривок, где лапы, а где хвост. – Я надеюсь, это что-то хорошее. – Джейс тогда ответил. Он не был суеверным, но на небе всегда жили какие-то истории, и бывало такое, что их смысл резко расходился с изначальной легендой; в конце концов, кто не знает миф про Пегаса или морского змея Кета? – Кассиопея с Цефеем – едва ли. – Виктор недоверчиво хмыкнул. – Та еще семейка была, знаешь. Но Пегас выбивал копытом источники, например, и мог взлетать в небо. Джейсу всегда было интересно, какой размах крыльев должен быть у коня, чтобы поднять его вверх – кони ведь очень тяжелые. У скандинавского Слейпнира было хотя бы восемь ног, и рожден он был богом, – ну, да, так и есть, – Пегас же появился из крови чудовища. Вчера он не задавал больше вопросов, ведь нужно было вернуться к работе; но, сегодня, когда все закончится, он обязательно попросит Виктора вылезти с ним на крышу и показать. Пока что, Джейс дышал ему в плечо, в то место, где оно впадает в шею. Он не мог видеть, но знал, что Виктор щурится – от дыхания Джейса его кожа покрывалась мелкой зыбью, ее даже можно было ощутить; просто Виктор был потрясающе, невозможно чувствительным – он пропускал через себя прикосновения, как проводник электричество. Закономерно, поэтому он был уверен, что Джейс делает очень подлую вещь, когда берется в него дышать – “мне же щекотно, Джейс, где твоя совесть?”. В голову, уставшую от волнений, упорно лезли всякие глупости, и поэтому он спросил, не в тон и невпопад: – Ты завтракал? – Нет. Ты тоже нет, можешь не врать. – Вик, надо. Ты скоро растаешь, от тебя ничего, кроме глаз, не останется. – Приму к сведению, мам. Джейс приподнял голову от его плеча, просто для того, чтобы увидеть, как Виктор возводит взгляд к потолку. Его раздражение не было искренним, потому что это тоже было нормально; у них давно уже вошло в привычку периодически проверять, не пренебрегают ли они базовыми потребностями человеческого организма. Едва ли не святая обязанность одного – уточнить, ел ли сегодня второй, ложился ли он в кровать. У Джейса были очевидные проблемы со сном, он пил слишком много кофе, а Виктор регулярно доводил себя до головных болей, забивая голод то чаем с сахаром, то шоколадом, то сигаретами. Иногда Джейсу казалось, что они не смогли бы выжить друг без друга – но он, например, не ершился, когда Виктор тащил его спать. – Ну, я же серьезно, – Джейс начал, очевидно навязываясь, – смотри: я могу пересчитать твои ребра. Его ладонь, в подтверждение, легла в излом чужой талии – крепко и будто бы немножко сама собой. В самом деле, даже сквозь плотную ткань можно было ощутить тонкие, но упрямые, твердые струны реберного гнезда. Кожа на них была натянута так плотно, что Джейсу казалось: стоит лишь немного надавить, и она лопнет, как налившийся солнцем фрукт. – Ты биолог, и знаешь наизусть все учебники анатомии мира, Джейс. Конечно, ты можешь. Меня вывернет наизнанку, если в мой организм попадет хоть что-то, кроме жидкости. – Доверчиво поделился Виктор. Он не отстранился, напротив, Джейсу почудилось, будто веса в его ладони стало чуть больше – словно Виктор прижимался к нему, как это делают ласковые кошки, подставляя бока прикосновениям. – Я ведь тоже переживаю. Джейс подтолкнул его носом в висок, обращая на себя внимание. Виктор посмотрел на него на слегка удрученно, щемяще – будто бы цвет его глаз мог проникнуть внутрь Джейса, и там остаться. – Понятное дело, что я буду скучать в аудитории. Но тебе ведь придется с ними разговаривать. Ты знаешь, что делаешь, конечно, и я не волнуюсь за фактаж, но… – Мы делаем. Вообще-то. – Прервал Джейс чуть резче, чем хотел бы. В самом деле, глупо было предполагать, что им удастся представлять их формулу вместе. Виктор был молод, Виктор не получил еще даже степени магистра, и в университете появился недавно – к тому же, кто доверится мигранту из очередной варварской страны? У англичан все, что не Британия – либо дикое, либо враждебное. Внешне поляка сложно отличить от британца, но у Виктора ведь было что-то вроде паспорта, а еще – иногда, – в речи проскальзывали очень характерные шипящие. Его бесспорная гениальность никак не подтверждалась документально, а верить на слово никто бы не стал. Вначале Виктор предложил вовсе вымарать свое имя – а, особенно, неудобную фамилию, – из дела, отдав авторство целиком Джейсу; другой вопрос, что сам Джейс был категорически не согласен. “Нам и так терять особенно нечего”, – он тогда сказал, – “если зацепятся за персоналии, то проблема будет уже не в тебе”. Словом, оставалось надеяться, что здравый смысл возьмёт верх над предрассудками – Джейс и надеялся, изо всех сил, но нервная дрожь под горлом все равно мешала говорить. Это чувство, какое-то очень электрическое, отрывистое, не получалось списать на обычное возбуждение, какое бывает, когда тебе поручено ответственное дело, которое нельзя провалить – до этого Джейс никогда еще не держал в руках чужие жизни. Никогда он не просил так много и не готов был так много отдать – ответственность его и пугала, и настораживала, но вместе с тем дарила странную, неправдоподобную в своей силе уверенность: они сделали слишком много, чтобы теперь им просто отказали. Джейс знал, что не все в жизни происходит так, как хочется. Сейчас, пожалуй, был неподходящий момент для того, чтобы об этом рассуждать, потому что рядом сидел Виктор; сидел и всячески ершился. Джейс видел, как напряглись уголки его губ, и что выразительные брови были приподняты выше, чем обычно, и что взгляд блуждал от одной вещи к другой, будто бы Виктор не знал, чем себя занять. Он тоже переживал – Джейс знал и так, но когда это озвучили вслух, стало намного легче жить; всегда легче жить, когда разделяешь тяжесть ожидания с кем-то. Он бы вечность провел так, вечность и еще пару часов от другой вечности, – считая пальцами тонкие ребра, ловя упрямые глаза, воруя себе, куда-то внутрь, частички чужого запаха, – если бы Виктор не сказал вдруг: – У нас почти час до выхода. Я хочу кофе. У тебя есть? – У меня всегда есть. – Джейс самокритично хмыкнул. В самом деле, так и с зубами расстаться недолго, никакого фтора не хватит. – Ну, да. – Виктор улыбнулся, и выдохнул через эту улыбку. – Первый в мире вечный двигатель, работающий на кофеине. – Сам-то. – А я, видишь ли, какая штука, не вечный. – Виктор независимо скрестил руки на груди. Закономерно, сейчас она была перетянута; Джейса краеугольно интересовал вопрос, не сложно ли Виктору дышать, ведь он, по сути, добровольно заковывал сам себя в удавку. За два года так и не решился озвучить. Все не вечны, думал Джейс, когда они совершали вылазку до кухни. И Виктор, и он сам, и человечество в целом. Иногда ему становилось грустно от мысли, что Земля дана людям не навсегда, а будто взаймы, но это, в конце концов, относилось к категории нерешаемых вопросов. Можно пытаться продлить жизнь, и за столетия человек здорово преуспел в этом. Но с жизнью физической всегда идет рука об руку жизнь сознания, и вот с ней случались промашки. Джейс как-то переставал ощущать сам себя, когда понимал, что, возможно, именно они, – он и Виктор, – подобрались к разгадке вплотную. Что откроется, если сегодня удача будет на их стороне? Некоторые вещи, они ведь… Меняют мир, навсегда. Сколько неизведанного им дозволено станет увидеть, и сколько новых истин они смогут вывести, и на сколько темных пятен получится пролить свет? Это почти чудо – структурированное, математически выверенное, биологически обоснованное и химически выдержанное, без молитв и пустых надежд на высшую сущность. Когда разум идет против тела, когда сознание перестает быть подконтрольным сути – это ведь не новая война. Человеческое безумие старо, как мир, и также стар страх спускаться в эту бездну; всегда проще вынуть, отсечь вышедшую из строя деталь, чем пытаться ее сохранить – ведь никто же не оставляет детям молочных зубов?... Они забрались глубоко, – Джейс с Виктором, – правда, очень. В самом деле, иногда это правда было похоже на выкапывание забытых могил, как в той книжке Виктора про другого Виктора. Инсулинокоматозная терапия, лейкотомия, хлорпромазин, – самый первый нейролептик, хорошо Джейсу знакомый, – шоковая терапия. Виктор в своих изысканиях дошел даже до “змеиных ям” – они прослеживали логику, причины и мнения. Многое разбивалось о бессмысленную жестокость исторических методов, об отсутствие средств. “Джейс, мы же ни черта не психиатры”, – сказал ему как-то Виктор, несколько месяцев назад, в одну из ночей, когда они спали рядом. – Строго говоря, – ответил тогда Джейс, уже очень сонный; к тому же, его конкретно в тот момент куда больше интересовала родинка на чьей-то доверчиво открытой шее, – это не совсем психиатрия. Скорее, биохимия или нейробиология. Что-то в этом духе. – Вот тут-то и придет конец человечеству. – Пробормотал Виктор и подлез, как кошка, под его руку. Дом поскрипывал. Днем это звучало мирно; возможно, Джейс просто привык. Он радовался хотя бы тому, что общими усилиями отмытые окна пропускали внутрь немножко света – будто у дома прозрели его слепые глаза. На кухне, например, поселились лучики скудного, болезненного британского солнца – небо этой страны еще помнило туман заводских труб, а потому пока не взрастило в себе достаточно смелости. Виктор хозяйничал, – за полгода он успел выучить, где здесь и что, – а Джейс не возражал. Банка с кофе на полке в левом шкафчике, там же сахар, кружки либо в раковине, либо на полке над ней, чайник на плите. Виктор смог приручить даже дикую, безумную кухню этого дома, помнившую пятна крови, осколки, еще хранившую на стене выбеленный след фотографии, которую Джейс снял. Крошечный, подвижный, трогательно сосредоточенный, Виктор смотрелся здесь так органично и правильно, что Джейсу вдруг захотелось, чтобы они остались навсегда здесь, в этом неспокойном, холодном, но светлом осеннем утре – деревья за окном уже взялись желтеть, но еще не сбросили листьев. Он постарался запомнить все так, как оно есть теперь – ведь завтра может произойти что угодно. Эта мысль Джейсу не понравилась, но гнать было слишком поздно; он ведь уже ее подумал. Он наблюдал, устроившись на подлокотнике старого дивана, как Виктор суетится в поисках кружки: со временем у него появилась любимая, а Джейс даже не знал, откуда она взялась – темно-синяя, с толстыми стенками и крупным сколом на ручке. – Как ты думаешь, – Начал Джейс, – если у нас не получится… – У нас получится. – Прервал Виктор. – Не надо разводить панику, у нас уже нет такой возможности. И без тебя плохо. Он все еще ершился. Если ершился – значит, тоже волновался. Когда Джейс был совсем маленьким, из леса к ним в сад, – тогда он еще здесь был, – часто забредали ежи. Незаметно, по каким-то своим ежиным делам, но Джейс всегда их находил – тогда ежи сворачивались в клубок, воинственно ощерив острые иголки; Джейс приноровился брать эти клубки, спрятав ладони в рукавах свитера. Он тогда не понимал, почему ежи его боятся: он ведь ничего не делает плохого, ему просто хочется посмотреть, как он, этот еж, устроен. Еж – это ведь не собака, и сходу не скажешь, где у него заканчиваются лапы и начинается хвост. Ежи не понимали намерений, а от того были не слишком дружелюбны; собственно, в некоторые моменты, – такие, как сейчас, – Виктор напоминал Джейсу свернувшегося ежа. Конечно, он тысячу раз прав, и Джейс был с ним совершенно согласен: они уже не могут позволить себе бояться, да и времени на осторожность совсем не осталось. Это все нужно было делать раньше, гораздо раньше – полгода назад или месяц назад, или даже вчера. Сегодня было бессмысленным все, кроме того, что они сами могут совершить; решить свою же дальнейшую судьбу, что может быть и проще, и сложнее? Джейс не стал вдаваться в этот вопрос, потому как знал, что ни у кого из здесь присутствующих нет на него ответа. Виктор не обращал на Джейса внимания, слишком занятый, – он будто вовсе забыл о его существовании, – а Джейс думал, как бы его привлечь, не уколовшись. Почему-то он, – впрочем, как и всегда, приходилось признаться, – не мог просто оставить Виктора в покое, особенно видя солнечный блик, облюбовавший открытый белый загривок. Если подойти ближе, то можно будет разглядеть полупрозрачную, маленькую родинку и россыпь веснушек; они стали бледнее с наступлением осени, но не исчезли совсем. Не пропадут даже зимой, Джейс знал, а потому не беспокоился – маленькое, но постоянное напоминание о лете. – Вик, – он позвал, – а если у нас получится, что мы будем делать? Виктор обернулся через плечо. На его лице отразилась та степень недоумения, которая бывает, когда приходится серьезно отвечать на очень глупый вопрос. Впрочем, это выражение исчезло также быстро, как появилось, оставив после себя только маленькую складку между темных бровей. Виктор склонил голову набок, словно прикидывал в уме, стоит ли ему вообще говорить, а потом беззвучно поставил на стол кружки. Одну, потом вторую. – Ну, – Виктор оперся поясницей о столешницу, скрестил руки на груди, – я точно знаю, что ты попросишь тебя ущипнуть, чтобы проверить, не спишь ли ты. А дальше придумаем. – Вик. – Я серьезно, Джейс. – Виктор возвел взгляд к потолку, взметнулись легкие, светлые от солнца ресницы. – Мы говорили об этом тысячу раз. Начнется всяческая суета, надо будет бесконечно что-то делать и что-то доказывать. Это ведь только начало. Я бы тоже очень хотел, чтобы мы просто пришли и сказали нечто вроде: “смотрите, мы наисследовали”, а нам ответили: “черт, здорово, продолжайте в том же духе”. Но так не будет, мы оба это знаем. Скорее всего, жизнь изменится, но… Разве оно того не стоит? Джейс рассмеялся. Ладно, хорошо, ему не следовало ожидать другого ответа – это ведь был Виктор, который, сам понимая всегда и все с первого раза, наивно ждал того же от других. Его раздражали вопросы, которые он находил бессмысленными, и он не любил тратить на них ответы. Как будто бы в некоторые моменты слов в нем оставалось совсем немного, и ему было жаль отдавать их ради всякой бесполезной чепухи. По крайней мере, сейчас Виктор именно так и выглядел – как человек, которому не хватает слов. Джейсу тоже их не хватало – всегда, когда он видел Виктора и всегда, когда разговаривал с ним. Ему начинало хотеться озвучить сразу и все, как-то так составить звуки, чтобы весь мир стал понятен и прост, но здесь открывалась проблема совершенно неожиданная: Джейсу казалось, что не придумали еще нужного слова, или звука, или фразы, ни на одном языке, ни на одном земном наречии, чтобы описать Виктора. Джейсу очень хотелось, чтобы было имя – как у людей, как у вещей и животных, как у физических, химических и биологических явлений; такое, чтобы все стало ясно. Возможно, Джейс просто не так хорошо знал английский, и его однокурсники были правы – не мог связать и двух слов. Больше него самого, больше Виктора, больше всего, что их окружало и могло существовать хоть когда-то – это чувство, которое одним моментом и мешало дышать, и было единственным, что позволяло это делать. Джейс точно не помнил, что конкретно подтолкнуло его к очередному безрассудному шагу; возможно, лишь воспоминание о том, как брать на руки ежей. Виктор весил оглушительное ничего, сто с малым фунтов взъерошенного возмущения, когда Джейс, поднявшись, подхватил его под ребра и оттащил от столешницы. “Эй!”, – это то, что Джейс услышал перед тем, как суетливые, тонкие пальцы вцепились в его плечи; Виктор пытался найти равновесие. Джейс в самом деле почти мог обхватить ладонями его талию. “Поставь, откуда взял!” – это звучало, скорее, растерянно, чем зло, и вместо этого Джейс свалился вместе с Виктором, – он сопротивлялся, но нехотя, будто бы для порядка, – на диван; абсолютно намеренно. Можно сказать, спланировано. Пружины скрипнули, скорее, под его весом, чем под весом Виктора. Виктор оказался на спине, и его глаза, – грандиозно выразительные, огромные, – были устремлены на Джейса. Джейс приподнялся на локте, представляя себя молчаливому осуждению; он и раньше проделывал похожие вещи, но Виктор каждый раз удивлялся так, словно это случилось впервые. Джейс мог бы, в целом, носить его на руках и совершенно не уставать – вообще-то, в некоторые моменты только сам Виктор мешал ему это делать. Сначала было тихо, и слышен был только звук дыхания – это Виктор сопел, в самом деле, как рассерженный ёж. Джейс смотрел на него чуть сверху, и потому мог видеть, как явно, но легко поднимается и опускается узкая грудь, и как с бледных щек уходит румянец. Темная челка сбилась ко лбу, и Джейс, чувствуя себя в этом несколько виноватым, вернул ее обратно, как была – на ощупь волосы Виктора были очень чистыми и мягкими, как перья. Он коснулся только кончиками пальцев прохладной, сухой от ветра кожи, и ими же спустился к чужому виску – потому что за ним пряталась родинка. – И… Что? – Поинтересовался Виктор. Он не пытался отстраниться. Блеск в его глазах смягчился солнечными следами, а вдох завершился улыбкой – такой, в которой хранятся вопросы, на которые ты уже не надеешься получить ответ. Джейс тоже улыбнулся. В запястье занялся какой-то странный, теплый импульс – он не мог идти от Виктора, ведь Виктор был холодным, хотя… Будто бы этот человек хранил все тепло, отведенное телу, не под кожей, а где-то глубже, где-то настолько глубоко, что увидеть можно было, только заглянув в глаза, а почувствовать – только если тебе позволено касаться. Джейс точно не знал, позволено ему или нет, – иногда да, иногда нет, как у всех, – но сейчас, вероятно, был хороший день. Их много было таких, хороших, когда Виктор не выворачивался из его рук и не уклонялся от них; все больше и больше. Этот день Джейс тоже запомнит, потому что его пальцы все еще были там, где они могут быть только тогда, когда тебе доверяют – у лица, на лице. Он хотел запомнить каждую линию, каждую черточку, каждый провал и выпад: остроту твердой скулы, на которую кожа была натянута туго, плотно, и податливую нежность щеки, и срез челюсти. Виктор не должен был быть мягким, – выглядел он так, будто об него можно порезаться, – но каким-то непостижимым образом, он был. – Ничего. – Джейс дернул плечом, стараясь выглядеть так, будто он вообще, что называется, не при делах: как в школе, когда совершенно не ты разбил окно. Кто бы это мог быть? – Как погода внизу? Виктор оставался неподвижным, только взгляд опустил так, что Джейс мог видеть, как свет обеляет кончики его ресниц, по-девичьи длинных – ах, ну да, точно. Иногда Джейс забывал об этом маленьком обстоятельстве. Одновременно и удивительно, и нет, что никто до сих пор так и не понял. Если хочешь что-то спрятать, положи на самое видное место, верно ведь? За Виктора в самом деле следовало бы умереть, и жаль, что Джейс не был рыцарем, – разве что, деревянной швабры, – и очень не любил не то что смертей, а даже драк. В детстве предпочитал убегать, за что мгновенно прослыл среди сверстников сопляком и трусом, а сейчас понимал, что в большинстве своем насилие не несет никакого смысла; сам себя он мог бы защитить словами или не защищать вовсе, если игра не стоила свеч, да и, если честно, необходимость крайних мер возникала редко. В конце концов, Джейс считал себя более-менее здоровым человеком. Конечно, не значит, он подумал, глядя на Виктора, лениво следящего за его пальцами, что необходимости не возникало нигде и ни в чем. Джейс никогда ему не рассказывал, потому что Виктор бы расценил это, как бессмысленную грызню, но факт оставался фактом: если за Виктора следовало бы умереть, то логично предположить, что он стоит и того, чтобы за него раскрошить кому-нибудь левый клык. Ох, не то чтобы Джейс планировал и, вообще-то, до сих пор чувствовал себя несколько неуютно по этому поводу – но случилось то, что случилось. В конце концов, это было совершенно жуткое утро после того, как забрали маму; он не был полностью адекватен. Ладно, если уж на то пошло, он был полностью неадекватен. И так долго терпел, в конце-то концов, но если человек не понимает, что если Джейс выглядит так, будто может выбить тебе зуб, то когда-нибудь он обязательно это сделает, если продолжать лаять из-за забора. У Джейса никогда не получалось с соседями – хуже обычного британца только британец, имеющий во владении клочок английской земли. Маму соседи не любили просто по определению, но дом стоял на отшибе, и потому это не приносило особых проблем; Джейс просто появился в неудачное время в неудачном месте. Конечно, люди видели машину психиатрической бригады и, конечно, им было интересно узнать подробности; Джейс помнил, что Виктор рыкнул на один такой не в меру длинный нос – почти единственное, что помнил из того вечера не урывком, не всплеском. Следующее утро отложилось в голове чуть лучше, по неудобной, совсем не красящей Джейса причине. Он вышел из дома, когда Виктор еще спал, надеясь на своих двоих добраться до ближайшего клочка цивилизации – мама не пила кофе, а Джейсу он был необходим; всегда, но в тот день – особенно. Не планировал, правда, оно само как-то так все сложилось, что на обратном пути, – кроме кофе и молока зацепил еще шоколадное печенье для Виктора, – ему встретился тот самый не в меру длинный нос. Джейс не помнил ни его имени, ни фамилии, ни даже лица, он вообще плохо запоминал людей, которые ему не нравились. Хуже было то, что не в меру длинный нос имел сказать. “Держи свою бешеную суку на привязи” – не самый удачный подбор слов. Джейс тогда не стал вдаваться в подробности – разумеется, они поняли друг друга сразу, памятуя, что Виктор совершенно справедливо назвал вчера кое-кого “отродьем”. Джейс сказал, тщетно надеясь отделаться легким испугом, что у него нет собак; бешеных тем более. К сожалению, простые слова разбились о длинный нос и неуемное безрассудство: “Вся семейка сумасшедшая. И где ты ее откопал? Шлюха в трудной ситуации готова спать с кем угодно?”. Само собой разумеется, что Джейс позволил себе лишнего – на костяшках остался след, но он об этом не жалел. Да, приходилось признать, что образцом сдержанности Джейс не был, а еще очень плохо рассчитывал силу; да не хотел он, чтобы с зубом так вышло, он хотел, чтобы от него отстали. Каждый человек, в конце концов, имеет право на что-то свое, личное. Если бы вопрос касался только Джейса, он никогда бы не распустил руки, но речь ведь шла не о нем – о Викторе и о маме. Ни первого, ни второй не было рядом, у них не было возможности себя защитить, а Джейс, к сожалению, любил этих людей; по-разному, но одинаково сильно. С ним иногда что-то происходило, – когда он физически начинал чувствовать несправедливость ситуации, – будто в голове отключали свет, и становилось очень сложно держать себя в рамках. Как будто слепнешь, ненадолго, на пару мгновений, и тогда их оказалось достаточно, чтобы импульс превратился в действие. Краткий, удушающий, выжигающий изнутри всполох ненависти – Джейс не смог бы вспомнить даже собственное имя. Мама не была виновата в том, что с ней случилось, а Виктор не являлся тем, чем его назвали; да даже если бы и был, то кто имеет право судить чужую жизнь? Всерьез, не мимоходом, и не во вселенском масштабе – кто?... Джейс вернулся домой несколько взъерошенный и очень расстроенный; зато, черт возьми, с кофе. Тогда не стал рассказывать, и сейчас не станет – Виктор не оценит, это ясно. На деле, он относился к сплетням о себе еще легче, чем Джейс; его, будто бы, вообще ничем невозможно было пронять. Каких только слухов не ходило про них двоих в университете, и если Джейса просто здорово веселил, – реже: возмущал, – градус абсурда, то Виктор придумал развлечение поинтереснее: он все подтверждал. Всегда, любую чепуху, когда осмеливались спрашивать напрямую, и оттого картина в глазах общественности стала настолько разрозненной и противоречивой, что приняла вид едва ли не детективного расследования. Джейсу не было до этого дела. Тем более, сейчас, когда у них было так мало, ужасно мало времени, а захотелось сделать вдруг так много, так много стало нужным сказать. Вместо ответа Виктор протянул руку вверх, и его ладонь задержалась у Джейса на затылке, ощутимая лишь от ее холода. Повинуясь ей, Джейс склонился ниже, неуклюже, но запланировано ткнувшись носом в темнеющую между ломких ключиц глубокую выемку. Виктор едва слышно, добродушно фыркнул, Джейс чувствовал, как по маленькому телу прошла зыбкая рябь, будто от щекотки. Грудь была стянута, и поэтому было чуть меньше страшно устраивать на ней голову. Джейс подумал, что с удовольствием провел бы так большую часть своей жизни, слушая, как чужое сердце бьется, ударяясь о стенки ребер – мерно, живо, нежно, словно это была не грудная клетка, а часовой шкаф, и внутри маятник отсчитывал время. Запах забирался в нос, стелился по небу, оседал на языке. Его было так много, что недостаточно. Если бы можно было украсть немного и запихнуть в пробирку, чтобы он всегда оставался с Джейсом или – хотя бы, – сохранить у себя во рту его травянистую горечь? Так пахла полынь у забора, так пахла свежескошенная трава, так пахло поле после проливного дождя, и так пах Виктор. Джейсу казалось, что он физически сможет в нем раствориться, когда-нибудь. Раствориться и собраться заново, во что-то принципиально новое, во что-то лучшее, как солнце или как вера. Постоянно хотелось ближе, – до ноющих десен и пересохшего горла, мучительно, – только сильнее от того, чем больше он получал. Ладонь в его волосах, и легкие, ловкие пальцы – то, что рождало в нем дыхание, и то, отчего он задыхался. Джейс вспомнил вдруг, что пообещал утром дневнику – что он найдет нужные слова. Такие, каких Виктор заслуживал, такие, какие могли бы существовать только для него, что-то настолько же невероятное, насколько невероятным был он сам – не знал только, существует ли нечто подобное. Пять минут назад решил, что, наверное, нет, но сейчас их подсказывало биение чужого сердца, спокойное и упрямое: сердце Виктора – что-то незыблемое, на нем держалось больше, чем смог вынести на плечах какой-нибудь великан. “Я не знаю, как о таком говорить правильно. Начинаю думать, будто бы это невозможно в принципе.” – Чем от тебя пахнет? – Вместо этого Джейс спросил. – Не знаю. Мной. – Виктор забеспокоился и приподнялся на локтях. Джейсу тоже пришлось привстать, а чужая ладонь исчезла из его волос; ох, он сразу почувствовал, будто у него отняли нечто очень важное. – А что, что-то не то? – Наоборот. – Джейс покачал головой, стараясь выглядеть как можно более убедительным. “Но я не знаю, где бы я был сейчас, не случись рядом тебя. У меня не очень получается с людьми, правда; ты знаешь, они считают меня странным. Наверное, так и есть. То есть, я понимаю, они правы.” Виктор вскинул бровь. Его лицо, всегда такое естественное в своей выразительности, будто бы обрело немножко цвета – возможно, Джейсу лишь показалось. Виктор всегда краснел мимолетно, незаметно, будто бы очень стеснялся это делать. У него были потрясающие глаза, – и острые, и нежные одновременно, – и смотрел он на Джейса сейчас с деланно подозрительным прищуром; для Виктора не должно было быть новостью, что Джейсу нравится его запах. На подобные вещи мало кто обращает внимание, а еще меньше людей говорят об этом вслух, но это было одним из многих его чудаковатых обыкновений – запоминать людей и вещи на запах. Практически прицельно, едва ли не нарочно и категорически неуместно в большинстве ситуаций; это желание возникало, закономерно, очень неожиданно, и граничило больше с плохо осознаваемой, но хорошо осязаемой стороной чувства, чем со здравым смыслом. – Не знаю, что бы это могло быть. Мыло? – Виктор сказал, очень задумчивый, будто бы он всерьез размышлял над ответом. “Ты как-то раз говорил, что я подобрал тебя, как камешек на берегу или потерявшегося котенка. Но, знаешь, по-моему, все выходит наоборот. Я не очень похожу на котенка, я, в конце концов, не Рио, но… Я самый нелепый человек на свете, правда, и не понимаю, как ты все это терпишь. То есть, мне жаль, если тебе приходилось терпеть хотя бы минуту. Я до сих пор гадаю, что ты во мне нашел и подозреваю, что не обнаружу ответа. Но каждый день, где есть ты – это правда лучший день в моей жизни. Отсюда все мои глупости, я серьезно: я просто очень не хочу, чтобы ты исчезал”. – Кажется, ты просто не хочешь мне рассказывать. – Отметил Джейс и бесстрашно щелкнул Виктора по кончику носа. Виктор хмыкнул, но не возмутился. Кажется, ежиный клубок спрятал иголки – Джейс понял это по тому, что ему вдруг досталось очень щедрое прикосновение: чужая рука скользнула под плечом, вежливо притянув чуть ближе. Или Виктор сам приподнялся настолько, чтобы положить голову в излом его плеча, – Джейс не понял, как они успели сменить положение и так крепко сплестись. На его коже остывало дыхание, неслышное даже в тишине комнаты, а оттого ощущаемое лишь сильнее; маленький порыв живого тепла, он зажигал внутри сотни маленьких, колючих взрывов. Если бы можно было держать сердце в руках также, как человека – настоящее, бьющееся. Свое собственное, может быть. – Я не хочу никуда идти. – Признался Джейс негромко, вполголоса, даже для самого себя неожиданно. Виктор поднял голову, отстранился, а его ладони переместились Джейсу на плечи. Виктор смотрел не на него, а куда-то в сторону и чуть вниз, очень задумчиво. Он будто прислушивался к чему-то, – к самому себе, или к воздуху, или к дому, – а Джейс смотрел на выбившуюся и вставшую торчком прядку на темной непослушной макушке. Очевидно, ею Виктор ловил связь с космосом – с Бетельгейзе лично. Джейс не посмел бы ее пригладить. “Ты так много раз спасал меня, что я начал думать, будто бы имею на это право. Ты посмеешься, конечно; ты всегда смеешься, когда я так говорю. Но для меня это так и есть. Ты так много делаешь, а сам этого не замечаешь. Помнишь, ты говорил про Льюиса? Про меховых тюленей и несегментированное пространство? А еще ты позволил мне остаться на ночь, тогда, с Близнецами. Ты примчался сюда, когда я опоздал на поезд в Лидс. Ты собирал осколки в ведро и ударил меня под ребра. Ты прочитал мои записи в тетради и нашел там ошибку”. – Я тоже не хочу. – Виктор ответил очень просто, так, словно бы эта вещь само собой подразумевалась и не требовала озвучания. – Вот это дурацкое чувство, когда слишком долго чего-то ждешь… Не знаю, правильно ли ему верить. – Мне страшно. – Это было очень стыдное, позорное признание, но держать его в себе Джейс не мог. “Без тебя ничего этого не было бы. Правда, совсем ничего. Меня бы уже не было, наверное. Я совсем не знаю, как тебе отплатить; что вообще можно сделать такого, что сравняло бы счет? Как будто бы от меня можно ожидать только всякого бреда. Я часто злюсь на тебя без причин, – то есть, ты о них просто не знаешь, – помнишь, как тогда, когда тебя поймал в коридоре Сейло? Ну, тот, из комитета, который приходил к Хеймердингеру два месяца назад. Я рассказывал, мы с ним вместе учились. Ты выглядел так, будто совсем не против… Ну, разговора, я имею ввиду, а я даже не спросил, чего он от тебя хотел. Нелепая ситуация вышла, да. Я просто… Хорошо его знал, и не думаю, что он изменился. Для него некоторые вещи очень простые, не как для меня или тебя. И я подумал, что мог бы справиться лучше. Со всем, что ты захочешь со мной разделить, но… А вдруг тебе это все не нужно?” Виктор пожал плечами, будто в словах Джейса не было ничего особенного, будто его страх был также естественен, как то, что Солнце поднимается на Востоке, а заходит на Западе. Тонкие ладони скользнули ниже, сжали его предплечья – почти нежно. Маленький рот был полуоткрыт, из-под расплывчато ярких, остро очерченных губ казались белые, блестящие от слюны клычки. Перед левым верхним – едва заметная, трогательная щербинка. На впадине подбородка лежала полупрозрачная, серая тень, и Джейсу очень захотелось вдруг прижать ее пальцем. А еще ту, что пряталась под линией челюсти – она была резче, крупнее, тревожнее. Дотронуться до родинки, которая поселилась на гибкой, иссиня-бледной шее – единственный островок цвета на многие дюймы. Джейсу не давали покоя они, эти родинки. В обход всего остального, даже веснушек – ну, нет, нельзя же так. Нельзя, конечно, он знал – все равно крал себе все, которые смог увидеть или, хотя бы, о которых смог услышать. За без малого два года Джейс насчитал двенадцать. Виктор как-то раз обмолвился, что их тридцать четыре. Получается, Джейсу каким-то образом надо было украсть еще двадцать две. Виктор, будто подозревая о его намерениях, никогда не давал прямых координат, но Джейс знал, что сколько-то есть на внутренних сторонах бедер, и что целая куча рассыпана по спине и груди. Разумеется, эти от него прятали. То есть, не прятали – просто не показывали, по понятным причинам. Думать об этом было одновременно и волнительно, и крайне неловко – о том, что, чтобы их увидеть, нужно будет снять с Виктора джинсы и рубашку, а еще развязать бинты. Последние Виктор снимал сам, все чаще и чаще, когда они работали в доме, в переоборудованной комнате, – значит, так уж удобно с ними не было, – будто считая, что здесь достаточно безопасно. Джейс лично не считал этот дом безопасным местом; совершенно иррационально, ему казалось, что дом знает. Он немножко темнее, чем кажется, и соответствовать своему настоящему цвету может только в самый черный час – тот, что наступает после середины ночи. Тогда он выпускает наружу все свои скрипящие, скрежещущие воспоминания – стены ведь всегда помнят. От этой темноты и в голове становилось, будто бы, чернее, и поэтому, когда Виктор засыпал здесь, – у него это удивительно легко получалось; возможно, дому он понравился, – а Джейс мучительно пытался это сделать, он часто надумывал… Бог весть что. Только для того, чтобы наутро испугаться собственных мыслей. В конце концов, то, что Джейс испытывал, было всего лишь неотъемлемой составляющей любви. Возможно, иногда он слишком заигрывался, но ведь Виктор никогда об этом не узнает – потому что Джейс не только не сделает, но и не скажет. Есть в мире вещи, которые лучше оставлять при себе или не думать о них вовсе. Ему всегда были свойственны какие-то уродливые искажения сознания. Иногда он всерьез думал о том, – как тогда, с Сейло, или как всегда, с многозначительными взглядами Скай, – что можно было бы подписать Виктора как-нибудь; делают же люди татуировки? Или даже вырезают скальпелем на коже? Он видел подобное. Что-то вроде “в случае нахождения вернуть…” . Ох, это отвратительно, ужасно даже в качестве шутки. Особенно жутко было думать об этом, глядя Виктору в глаза; он не вещь, не собака. Если он захочет, то уйдет, и терзания Джейса не станут ему препятствием – разве только, из жалости или снисхождения разрешит оставить себе хотя бы кусочек: какую-нибудь книгу, потемневшую от прикосновений, или шарф, пахнущий лесным ветром, или один из цветных браслетов, которые Виктор иногда носил – он умел плести их из ниток и бисера, по-разному, даже с узорами. Так развлекались еще во времена детства самого Джейса, но ему никогда не хватало терпения, а узелки путались и расплетались – получалась какая-то чепуха. – Но если страшно, – начал Виктор негромко, возвращая Джейса в реальность, – то у нас нет другого выхода, кроме как делать, просто очень испуганно. Сказав, он подтолкнул Джейса лбом в скулу, как кошка. Наверное, Виктор научился у Рио, – или Рио у Виктора, – а вот у кого и чему научился Джейс, лишь предстояло выяснить. Он задержал чужое прикосновение, – сегодня их так много, вот бы запомнить каждое, – в восьмую собственных сил ухватив Виктора за узкий загривок, практически безотчетно; сначала сделал, а подумал лишь тогда, когда подушечкой пальца ощутил мерно бьющуюся о кожу жилку. Если бы Виктор захотел, он бы вывернулся без труда, но… “Я очень боюсь, что ты вдруг исчезнешь. Боюсь так сильно, что это иногда доходит до смешного, а иногда – до совершенно отвратительного. Я не очень хороший человек, правда, только почему-то хочу таким казаться. Я сильно старше тебя, я ревную к каждому фонарю, моя мама – сумасшедшая, и я, наверное, вслед за ней. У меня постоянно что-нибудь не получается, я спотыкаюсь на ровном месте и придумываю проблемы там, где их нет. Я бываю к тебе несправедлив, очень часто. Но ты так много стал для меня значить, и я все думал… Если ты делаешь много, а я – поменьше, то должен же я… Хоть как-то, знаешь, скорректировать эту разницу? Когда-то давно, еще до формулы, ты говорил, что… Не хочешь создавать людям лишних сложностей. Помнишь, про эпидемию, в которой ты будешь виноват? Что это будут ненормальные отношения, очень сложные, и что их придется либо скрывать, либо жить, рискуя каждый день? Так вот, если я… Скажу, что мне все равно, и что плевать я хотел на все условности мира? Он дурацкий, правда, очень глупый, почему мы должны его слушать? Так вот, если я это скажу, то будет хорошо или плохо? Я люблю тебя, правда. Больше, чем кого бы то ни было. Со мной такое впервые, ну, так сильно, и если бы ты… Я не знаю, позволил бы мне быть рядом, настолько близко, насколько возможно, позволил бы мне делать больше, чем я делаю сейчас. Мы могли бы жить вместе – когда-нибудь позже, когда захочешь. А мне просто нужно, чтобы у всего было название. Я хотел бы как-нибудь назвать нас с тобой. Пожалуйста, давай придумаем”. Об этом Джейс думал, глядя в чужие глаза, возникшие вновь очень близко – конечно, он ведь не отпустил Виктора, он чуть отстранился сам; чтобы лучше видеть. Так долго думать и молчать, чтобы и сейчас язык трусливо присыхал к небу. Касаться было проще, чем говорить – всегда, если это был Джейс. Слова он приберег на вечер; подумалось вдруг, что если что-то настолько нужное, настолько важное он сохранит в себе до конца, то у него не останется выбора, кроме как пойти и сделать – чтобы приблизить момент и чтобы хоть чем-то его заслужить. У них не может не получиться, не тогда, когда от этого начинает зависеть не только жизнь абстрактных мышей или людей, но и жизнь самого Джейса – правда, не больше и не меньше. Будет правильно, если он скажет тогда, когда у них получится. Виктор кусал губы, когда нервничал – маленькое знание, которое Джейс вывел еще давно. Свежую, еще влажную ранку в уголке его рта он заметил час назад, и сейчас лишь вернулся взглядом. Неглубокая, ярко-красная впадинка рассекала мягкую, собравшуюся морщинками кожу – будто капнули краской. Подумав так, Джейс попытался ее стереть костяшкой большого пальца. Разумеется, не получилось, и кожей он ощутил только осторожное тепло; как если бы лед можно было нагреть изнутри. Джейс слишком поздно понял, что не озаботился тем, чтобы предупредить, – ни разу за сегодня, – но Виктор и не напоминал. Он никогда не напоминал о том, что Джейс, должно быть, ведет себя просто ужасно. Ответом на прикосновение был только выдох; краткий, но тяжелее обычного, будто бы Виктор не ждал. Потом он перевел взгляд Джейсу за плечо; там, на стене, висели часы. – Надо идти. – Сказал Виктор. Джейс почувствовал, как сердце забило горло неровным,сбивчивым стуком. – Да, – он ответил, и на мгновение прижал костяшкой уголок маленького рта; прежде, чем отстраниться, – да, надо. *** Дом провожал их взглядом. Джейс говорил себе не оборачиваться. Обычный дом, такой же, как и все. В нем нет абсолютно ничего страшного, и живого тоже. В конце концов, это противоречило бы базовым законам мироздания. Это ложь, что его окна зрячи. Просто стекло, дерево, камень. Их сложили в определенном порядке: также, как строят другие дома, как строят школы, больницы, склепы. Плющ – не паразит, прицепившийся к нему с больного, гниющего бока; тем более, что Виктору нравился этот плющ. Он говорил, что настоящее преступление оставлять все так – если плющ поливать, периодически ощипывать, и если протянуть лески, чтобы веточки обвивались и росли вокруг них, то выйдет очень даже ничего. Виктору нравилось все зеленое и все, что растет. Он не видел нутра этого дома, он о нем лишь догадывался. Он не знал, что длина коридоров там считается в секундах, и что стены помнят все. Когда Джейс был маленьким, он видел на них щели и трещины, – тогда отец был еще жив, и он их замазывал, и Джейсу тоже дали кисть, – и где-то внутри они сохранились по сей день. Один раз он почувствовал такую, когда уперся локтем в стену – под обоями было пусто, будто у дома разошелся один из его многочисленных швов, и поэтому он плакал и скрипел; от боли. Джейс залатал ту дыру, но ведь, наверняка, со временем открылись и другие каменные раны. Как животные похожи на своих хозяев, так и дома похожи на своих владельцев. Если следовать такой логике, то этот дом был болен. Дошли до остановки, ловя носами лучи скудеющего сентябрьского солнца. В автобусе Виктор задремал, а Джейс, лишенный возможности болтать обо всяких отвлеченных глупостях, снова засуетился. Он перечитывал те слова, которые ему нужно будет сегодня сказать, бесчисленное количество раз – у листка даже загнулся уголок, как бы в подтверждение. Сумка на плече ощущалась как сундук с хрупкими сокровищами, которые никак нельзя разбить; внутри, в твердом футляре, ехал финальный образец. Около пяти унций маслянистой, сиреневой надежды. Они, – Джейс и Виктор, – сделали все, что могли, и им правда оставалось лишь надеяться, что их поймут верно. Небо плавилось золотом. Оно в этот день не имело ни края, ни предела, оставаясь последним, возможно, в этом году всполохом лета, напоминанием о том, чего скоро очень-очень долго не будет. В Британии длинные, противные зимы: в них мало снега, но много промозглого, колючего холода, много серости и темноты. И теней, конечно, всегда теней. Отвлекшись на небо, Джейс чуть не выронил подшивку, но вовремя спохватился. Между сидений, внизу, так, чтобы не было видно, он нашел своей рукой руку Виктора, переплел пальцы. У Виктора они были холодными, сильными, с твердыми, выдающимися костяшками. Джейс постоянно пытался их согреть, но пока его старания не увенчались успехом; может, чуть позже? Ему хотелось верить, что оно будет, это “позже”, и что своды времени не обрушатся внезапно им прямо на головы, похоронив все, чем они жили. – Я так и не понял, – признался Виктор, когда они уже выбрались из автобуса, в субботний день почти пустого, – почему плановую комиссию перенесли на выходной? – Не знаю. – Джейс пожал плечами. – Может, не нашли другого дня, чтобы собрать всех независимых экспертов мира? – Вообще, – Виктор покачал головой; видимо, он больше не мог скрывать волнения. – Очень странная форма. Мы же подавали документы, протокол исследования, вот эту всю дрянь… Им всегда нужно слушать представляющих очно, чтобы вынести решение? – Ситуация требует. Наверное. Не таблетированный витамин “С” же изобрели. Немного утешало то, что заседание комиссии проходило в их родном университете, самом большом исследовательском центре на два города. Он поддерживал многие проекты, многие начинания – иногда, на взгляд Джейса, абсолютно бесполезные. Почему-то сегодня знакомые стены и знакомые лица казались непонятными, чужими – все, кроме Виктора, виделось будто бы не с ним произошедшим. Странные цвета, странные люди, и состояние тоже странное, будто бы Джейса взяли и насильно высадили из собственного тела. Вот он, конец этого отрезка пути. Через лестничный пролет, и под арочный свод, в аудиторию комиссии – ну, и все, а дальше дверь захлопнется. Как капкан, и отступать будет уже некуда. – Ну, тоже верно. А нам дадут список экспертов? – Должны. Список дали. Что обеспокоило Джейса: Скай вручила его Виктору будто бы по большому секрету, хотя никаких тайн здесь быть не может, не должно. Противные нестыковки, гадкие неясные мелочи, зажигали запястья зудом. Хотелось, одновременно, чтобы все закончилось, и чтобы не начиналось никогда. Тяжесть ожидания – одно из худших наказаний за смелость. В жилах текла какая-то новая, густая кровь, и лишь тяжелее она становилась, когда он смотрел на Виктора. Если бы не он, то ничего бы не вышло, Джейс не уставал себе об этом напоминать. Маленький, – да просто крошечный, – очень сильный человечек, которого он не имеет права теперь подвести. Они случайно встретились, это правда, но ведь вместе оставались специально? Потому что так захотел Виктор, и потому что так нужно было Джейсу, просто для того, чтобы не умереть раньше отведенного срока. Сейчас Виктор смотрел в список, а Джейс подглядывал. Красивый профиль с каждой секундой все больше и больше мрачнел. Возможно, казалось из-за того, что небо за окном заволокло тучами, и свет пропал; они сидели, как школьники, ожидающие начала экзамена, на скамейке в одном из бесконечных коридоров университета. Скай поставили проводить их до места проведения, будто бы они сами были здесь впервые – какая глупость. – Какая глупость. – Сказал Виктор в тон его мыслям. – Что там? – Джейс вдруг обнаружил, что просто сгорает от нетерпения. Виктор поднял на него взгляд, глубокий и растерянный, а потом вдруг улыбнулся: – Из семи человек я знаю только трех. Одна – общественница, что-то вроде “Amnesty International”, но поменьше. Помнишь, еще когда я учился, приходили ребята, рассказывали о том, как мы все неправильно живем? Я три дня успокоиться не мог. А второй дядя Хеймер. Джейс покачал головой. Ладно, общественники – еще куда ни шло. Их следовало ждать. – А третий? – Он осторожно спросил. – Этот твой Сейло. Ничего интересного. По-моему, ему вообще на все плевать. Джейс опешил. В висках занялся нехороший, тревожный жар. – А он-то что здесь делает? – Брякнул он, не подумав, на что Виктор пожал плечами. Сейло, – на деле у него было какое-то невероятно длинное наименование, со всевозможными приставками и суффиксами, – он не видел до нынешнего года лет пять точно. Возможно, он и появлялся, только Джейс предпочитал об этом не знать. – Дай-ка сюда. – Не дожидаясь ответа, Джейс забрал листок. – Да кто он вообще такой, – вежливо осведомился Виктор, – что ты на него, как граф Дракула на крест? Джейс вздохнул, покачал головой: – И никто, и все. – Пояснил он. – Мы учились вместе, но… По-моему, он там был только для проформы. У него вся семья, насколько помню, связана с университетом. Его отец, по-моему, был в свое время здесь заместителем ректора, поэтому он постоянно жаловался, что у него нет другого выбора. После выпуска, когда я остался на кафедре, он исчез, а потом появился снова, уже как спонсор. Вроде как, прицепился к какой-то фармацевтической компании. Не знаю точно. Виктор присвистнул: – Слушай, – резюмировал он, – по-моему, это единственный человек в мире, который умеет зарабатывать деньги на науке. Но я же спрашивал не об этом. Мне все равно, если честно, откуда он взялся. Но ты его даже по имени не называешь. Эти глаза были самыми проницательными, самыми выразительными на свете. Иногда Джейсу казалось, что они пробивают его насквозь, куда там рентгеновским лучам. И сейчас вот этими самыми глазами Виктор на него смотрел, и не уйти было от ответа. Джейс и не планировал; однако, все равно замялся и перед тем, как начать, сложил листок пополам и еще пополам: – Помнишь, – ответил он, чувствуя, как мягкое ребро бумаги трется о подушечку пальца, – я говорил, что мои тетради находили? Еще тогда, в студенчестве. – Так. – Виктор кивнул, и выражение его лица не сулило ничего хорошего, настолько вдруг холодно сосредоточенным, всезнающим оно стало. Джейс запустил пальцы в волосы: – Ну, просто я узнал, кто принес их на стол декану. – Тебя же тогда едва не отчислили. Джейс кивнул. Виктор откинулся спиной на стену и шумно выдохнул. Потом он сообразил какую-то рожицу, покачал головой из стороны в сторону, будто взвешивая ситуацию и сказал через свою длинную, горловую “эн”: – Паршиво. Ну, домой ведь мы уже не пойдем? Всего минус один, расслабься. Крысы имеют мало веса, какими бы жирными они ни были. Наверное. Я так думаю. Джейс тоже очень хотел так думать. Уже сейчас можно было бы уличить комиссию в нарушении правила о беспристрастности и объективности, но времени на дрязги и жалобы не осталось. Ладно, Джейс сказал себе, ладно, хорошо; Сейло – не единственный член комиссии, его даже ученым можно назвать с натяжкой, есть ведь еще. С надеждой, которая вдруг приобрела черты полного отчаяния, Джейс заглянул в листок еще раз. Виктор мало интересовался людьми в принципе, и поэтому неудивительно, что он мог не знать имен – Джейс, по своей воле или против нее, был отдаленно знаком со многими. Почти ни с кем – лично; чаще просто запоминал фамилии, должности, внешность. Чем дольше Джейс смотрел, тем сильнее становилось тревожное, трусливое колотье под горлом. Плечом он чувствовал чужой взгляд, обеспокоенный и вопросительный. Какая-то ошибка – это первое, о чем Джейс подумал. Могла ли Скай перепутать списки? Может, это и не для них вовсе. Если бы можно было просто игнорировать проставленную дату и подпись витиеватой закорючкой, Джейс обязательно бы это сделал. Сам факт необходимости сбора комиссии по этике он понимал, принимал и уже успел с ним смириться, – он даже не возмущался тогда, когда ему сообщили о том, что без соответствующих разрешений не получится вывести их исследование из тени домашней лаборатории, – но, позвольте, Джейсу ведь не сказали… Ему не сказали ничего, приходилось это признать: ни о составе, ни о возможных проблемах,ни о том, к чему им следует готовиться – и, черт, даже в самой страшной своей фантазии Джейс не мог предположить, что большую часть списка будут занимать знакомые заочно, но хорошо известные в узких кругах имена. – Что случилось? – Виктор, встревоженный, как напуганная выстрелом птица, потянул Джейса за рукав. Джейс в ответ покачал головой, чувствуя, как брови неумолимо ползут вверх: – Ты когда-нибудь видел, чтобы комиссию собирали из случайных людей? – Никто не обещал наших штатных церберов. Сам ведь говорил, что будут созывать специальную. – Виктор повел плечом. – А что конкретно тебя смущает? – Она какая-то… – Джейс помолчал, раздумывая над ответом. – Очень специальная. Из штатных церберов всего одна. Не понимаю, что она здесь делает. А вот этот, например… Говоря, он прижал ногтем имя под номером три: – Известен своими выступлениями против введения междисциплинарной психиатрии. Я помню эту статью: ”разум не должен быть медицинской проблемой”... или нечто вроде. Виктор посмотрел очень выразительно, – не нужно было говорить вслух, чтобы стала понятна его мысль, – а Джейс, вдохом проверив, с ним ли еще его легкие, продолжил: – А с тем, что ниже, может возникнуть расхождение взглядов. Он когда-то был биологом и делал вполне толковые вещи, но… В итоге, совершенно запутался в новых веяниях. Сегодня в генной инженерии, завтра в инвазивной биологии. Некоторое время Виктор молчал, подперев ладонью подбородок. С каждым сказанным Джейсом словом взгляд красивых карих глаз все больше мрачнел. Джейсу очень хотелось что-то с этим сделать, но он не мог. Нарастающее чувство беспомощности сковало его, как цепью, по рукам и ногам. Соберись, сказал он себе. Все еще может обойтись благополучно, если не дать себе расклеиться. – То есть… – Виктор начал распевно, негромко, – За мнение общества у нас отвечает активист из ассоциации “За Все Хорошее и Против Всего Плохого”; за потенциал коммерциализации – чей-то сын, с которым у тебя старые счеты; за, собственно, этику – штатный ручной моралист. На фактическую часть приходится известный консерватор с одной стороны, и мастер на все руки, который ничего толком не умеет – с другой. Руководит этим чистилищем человек, который очень дорожит своей репутацией. Словом, негусто. – Это вообще ни на что непохоже. – Выплюнул Джейс в сердцах, но спустя мгновение добавил, тише и мягче, – То есть, я говорю к тому, что… На семь человек как будто бы ни одного химика, например. Кажется, они вообще не читали ни карточку исследования, ни протокол. Виктор в очередной раз пожал плечами, так резко, будто бы пытался что-то с себя стряхнуть, а Джейсу было нужно, чтобы он на него посмотрел. Как угодно – хоть отчаянно, хоть обнадеженно. В его глазах всегда находились какие-то ответы, и Джейс привык глядеть в них, как в книгу или справочник. Сейчас он обратился к ним, как к последнему спасению, но наткнулся взглядом только на взъерошенный висок. Виктор смотрел прямо перед собой, скрестив на узкой, мерно вздымающейся груди руки. Джейс едва удержался от того, чтобы повернуть его лицом к себе насильно, взяв за скулу или подбородок – остановил собственную свою бессовестную ладонь на полпути. Сила, которая могла бы уйти на это прикосновение, невыпущенная, подняла его на ноги: – Я должен был подозревать, что не все будет так просто. – Джейс оперся спиной о стену, откинул назад голову, до рези под веками всматриваясь в свет ламп. – Не рычи. – Мягко, но неубедительно посоветовал Виктор. – Вживую мы еще ничего не видели, да ведь? Джейс шумно, упрямо выдохнул. Виктор был прав, как и всегда. Рано делать выводы и строить теории, но чувство тревоги, до того лишь покусывавшее запястья, набросилось на него и начало грызть. Ему вдруг показалось, что он начисто забудет английский язык, вплоть до алфавита, стоит только зайти за дверь. И Виктора рядом с ним не окажется, чтобы подсказать – даже непонятно, пустят его или оставят пылиться в коридоре; Джейс сказал себе, что будет настаивать. Виктор здесь не случайно, также, как и он сам. Состав подобрался неудачный, это неоспоримо, но подобная неудача ведь не означает провала? В очередной раз Джейс подумал о том, что не имеет на него права – на провал. Не здесь, не сейчас. Он обойдется ему слишком дорого; еще долго Джейс не сможет смотреть Виктору, потратившему на него столько сил, нервов и времени, в глаза, а ведь за два года это стало необходимостью – смотреть ему в глаза. А мама? Что будет с мамой? Джейс не может в очередной раз ее подвести. А все те люди, которые лишатся шанса на спасение, и кто знает, когда выпадет новый? Они его не получат просто потому что Джейс растерялся. Кажется, он только сейчас начал всерьез понимать, какая на нем лежит чудовищная ответственность. Это что же выходит… Всего двадцать пять минут на то, чтобы убедить невежественного узнать, слепого – прозреть, а равнодушного – поверить? Ох, всех сил католической церкви, со всеми ее клириками и песнопениями, не хватит на подобное. – Все так. – Джейс, наконец, согласился. – Будем делать испуганно. Он видел, что Виктор улыбнулся, и от этого самому стало, будто бы, немножечко легче. Совсем чуть-чуть, но ушла часть той тяжести, которая всего секунду назад навалилась на его плечи. Виктору не лучше, Джейс напомнил себе, он просто легче держится; он сам по себе легче. Даже под мешковатой, плотной рубашкой это было видно; – сегодня Виктор тоже не изменил своей обычной предусмотрительности, конечно, зная, что ни у какого, даже самого тонкого юноши, не бывает такого смертоносно изящного, нежного изгиба талии, – что он крошечный, как лесная мышь. – Тебе идет официальная одежда, ты знал? – Это то, что сказал Виктор, прежде, чем подняться и очень серьезно посмотреть на Джейса. Джейс фыркнул то ли от неожиданности, то ли от облегчения, и негромко признался: – Терпеть не могу пиджаки. Виктор встал рядом с ним, плечом к плечу у холодной стены и бросил опасливый взгляд на дверь; будто бы то, что он скажет, могло навсегда закрыть им туда ход: – Да, я тоже. В коридоре никого не было, и в рожденном тишиной эхе зрела решимость Джейса на очередное безрассудство. Она появилась, как взрыв или след от удара, быстро, наотмашь – может, сам с собой Джейс несколько преувеличил, но он никогда не позволял себе в стенах университета обнимать Виктора. То есть, придержать за плечо, лопатку или острый локоть – это да; но не так, как сейчас. Виктор позволял ему слишком многое, постоянно, и поэтому неудивительно, что для Джейса, помимо всего прочего, вошло в привычку сцеплять ладони на его талии. Поверх ткани это было бы невыносимо, слишком мало и совсем ничего не значило, не имело никакого веса. Пальцы Джейса, сами по себе, без его команды или ведома, скользили под рубашку, всегда. Виктор не возразил ни разу, промолчал и сейчас. Его кожа на ощупь была гладкой, мягкой, теплой совсем чуть-чуть – видимо, как напоминание о том, что под ней бьется жизнь. Очень много жизни, больше, чем Джейс мог бы себе представить; а еще ему казалось, что эта кожа должна принимать прикосновения, как копировальная бумага – чернила. Также легко. Виктор привычно фыркнул и непривычно дернулся, – проверить обстановку, – когда Джейс уронил голову ему на плечо, спрятавшись носом в основании гибкой, красивой шеи. Здесь Виктор чувствовался яснее, четче и жарче. – Чувствую себя школьником. – Проговорил Джейс, не меняя позы. Он глубоко вдохнул, вновь украв себе частичку чужого запаха. – Давай сбежим домой? Его ладонь устроилась уютно, подушечкой большого пальца – чуть ниже предреберной дуги. Джейс лишь иногда, в моменты или крайнего помешательства, или полного умиротворения, заходил дальше, под самый краешек туго стянутого бинта, без привычного ужаса – потому что так было совсем-совсем нельзя, но Виктор не останавливал. Джейс соврал бы, если бы сказал, что не хотелось больше, дальше – полной ладонью, всем ее весом. Каким удивительным по сей день казалось, что, когда рядом оказывался Виктор, которого можно трогать, реальность переставала иметь всяческое значение. На секунду Джейс забыл, зачем они вообще пришли; в выходной, и на работу. Могли бы быть где угодно, не рискуя оказаться пойманными. – Обязательно. – Виктор успокоил. – Но, сейчас, я боюсь, уже слишком поздно. Джейс ничего не сказал, но понадеялся, что Виктор понял верно. Станет легче, он вдруг подумал, когда прояснится суть, ведь ожидание неизвестного – это всегда самое сложное. Они были здесь от силы минут десять-пятнадцать, то есть, какую-то крохотную крупинку от мирового времени, а казалось так, будто бы вечность. Как бы оно ни было, в том, что они сделали, Джейс был уверен, иначе бы не рискнул представлять формулу свету – пускай, даже ограниченному университетскими скучными лампами. Отстаивать то, во что веришь, куда проще, чем твердить чужой заученный текст; а ведь, когда они с Виктором познакомились, Джейс был преподавателем. Как давно это было – будто бы, в другой жизни. И Джейс, как ему самому казалось, был тогда совсем иным, чем сейчас. Время до того, как с ним случился Виктор, отдавалось внутри глухим ужасом – когда приходилось вспоминать. Джейс тогда окончательно уверился, что с ним не произойдет больше ничего хорошего, и жил лишь набором противных, притупленных, со всех сторон искусанных эмоций и функций. – Не думай слишком много о том, на что не можешь повлиять. – Виктор уже не советовал; в его голосе проснулось что-то ласковое и теплое, как начало июня. – Я понимаю, легко сказать, не мне ведь перед всеми ними отдуваться, но… – Молча ждать – еще хуже. – Убежденно прервал Джейс, и только для того поднял голову, чтобы точно видеть, куда смахнуть с бледного лба темную прядку волос. – Для меня эти полчаса пролетят за миг. Кого он пытался убедить: Виктора или себя? Джейс не смог бы ответить с уверенностью, а если и он не мог, то что говорить о Викторе, всегда и все видевшем насквозь: – Так я-то буду сидеть в тени и один, Джейс. А ты стоять на свету и перед всеми. Все равно что сравнивать инертное вещество со взрывоопасным. – Ты и не должен… – Я знаю. – Виктор повел плечом. – Я бы и не смог, я их всех заранее недолюбливаю. Исключая дядю Хеймера. Вряд ли он был полностью серьезен, но Джейс понимал; в самом деле, столкнуться придется с большими шероховатостями, но, в конце концов, кто сказал, что будет легко? Они столько работали в последние полгода, недоспали столько часов, и столько преодолели трудностей и препятствий – неужели не справятся с кучкой скептиков? Плохо было лишь то, что Виктора пришлось отпустить; не нужно заранее создавать самим себе сложности. Открывая дверь, Джейс чувствовал себя более-менее уверенно, и даже суровый вид секретаря комиссии, вызвавшего его на это поле битвы, не обеспокоил так сильно, как мог. Виктор отдал последний на эти полчаса взгляд – из того спектра взглядов, за которые разрушают империи и в одиночку меняют своды мироздания; Джейсу нужно было сделать не в пример меньше – всего лишь доказать, всего лишь достаточно убедительно настоять на своей правоте. *** Так уж вышло, что от природы у Джейса был хорошо подвешен язык. Он умел собирать слова в предложения на ходу, даже не осознавая, что о них задумывается. Это умение было, по сути, тем, что в свое время позволило ему, – странному парню иностранных корней, – задержаться в университете прочно и надолго; исторически, ученые не очень любят вылезать из своих уютных лабораторий на свет Божий и говорить слова. Меж тем, говорить их необходимо, иначе ведь кто узнает о том, какими важными и полезными вещами вы занимаетесь? Не то чтобы Джейсу очень хотелось быть в подобном неблагодарном деле первым, – в этом смысле он был, как все; то есть, очень не любил вылезать из своей уютной лаборатории, – но органически ему не составляло труда. Представить кому-либо что-либо, рассказать и показать, нарисовать на большой доске модель или схему без предательского дрожания рук, объяснить и внести коррективы в чужие мнения. За годы Джейс привык: если намечается что-то публичное, то, скорее всего, его попросят участвовать; для профессора Хеймердингера даже его сомнительный облик не был поводом остановиться и подумать. Ох, не перечесть, сколько раз Джейса путали с фигурой, случайно забредшей на территорию “Большого и Значительного” – скажем, с секретарем или обслуживающим персоналом. Теперь, однако, путать было не с кем. Он хорошо знал эту аудиторию – обыкновенно, в ней заседали всяческие комиссии, советы и прочие собрания, являвшие собой ничто иное, как апофеоз формализма. Много света, но мертвого, от ламп, ведь высокие, большие окна были тщательно спрятаны за тяжелыми, пыльными шторами. Комически длинный стол на четырех опухших деревянных ножках, – его выставляли по случаю, вероятно, для придания происходящему большей серьезности, – и размашистый амфитеатр слушательских рядов, единица постоянная; лекционный зал, все-таки. Некоторые места, в обход самых первых, были заняты, и вот здесь Джейс вежливо не понял – ни в каком из разговоров не звучало, что представлять формулу придется публично. Зачем? Он справился у секретаря комиссии, проглотив заворочавшееся в горле беспокойство, что бы это могло значить; в ответ лишь пожали плечами. Комиссия только начинала собираться: половина означенных мест пустовала. Ох, ладно. Джейс оставил планшет с записями на столе, туда же положил ценный футляр. Потом, конечно же, пользуясь выгаданной у жизни минутой, поискал глазами Виктора – пустили ли его? Взгляд сам, в обход сознания, метнулся в правый угол аудитории. Действительно, память его не подвела – Виктор не изменял своим привычкам. Также, как во времена собственного студенчества, он устроился в последнем ряду и с самого края; странно, что Виктор всегда будто бы нарочно старался сделать себя незаметным. Джейс, например, все равно видел только его. И раньше, и сейчас; различие было лишь в том, что вместо того, чтобы мирно фотосинтезировать, Виктор переживал. По его лицу, даже издалека, всегда можно понять; Джейс видел, как выразительный, встревоженный взгляд мечется туда-сюда, будто бы Виктор тоже силился понять, а что, собственно, происходит. Джейсу вновь захотелось, чтобы они находились не на разных концах аудитории, а рядом. Прождали еще минут пять, в тихом шуршании шепотов и клейковине взглядов. Джейс делал вид, что на него не следует обращать внимания, а вопросы внутри него росли множились – что сейчас будет? Получится ли у него? Зачем нужны все эти люди? Что так усиленно записывает секретарь комиссии, маленький человек со вздернутым носом, еще ведь даже не начали? Вопреки собственной воле, Джейс чувствовал себя, как под прицелом – возможно, именно так ощущают себя лабораторные крысы. С душой у него сегодня не находилось компромиссов – упрямо и беспомощно, она была не на месте. Воротник рубашки давил на шею, и очень хотелось взъерошить волосы; так, как Джейс делал всегда, когда волновался. Он бросил последний взгляд на футляр, потом еще один – на Виктора, и на этот раз Джейса поймали. Ему показалось, будто бы Виктор попытался улыбнуться, но получилось у него лишь поджать губы в беспокойную ниточку. Недоуменно, колюче дрогнули маленькие плечи, поднялись опустились – что уж, мол, поделаешь? Или пойдем домой? Джейс знал, что ничего не поделаешь, но он, не к месту и не ко времени, вдруг подумал о том, как было бы хорошо просто пропустить следующие два часа и сразу оказаться вместе с Виктором дома – не в доме, а дома. Сделать как бы монтаж реальной жизни, чтобы перейти сразу к финалу, непременно счастливому – Джейс устыдился бы этой трусливой мысли, если бы вовремя не подумал о том, насколько она, должно быть, естественна. Поставил бы левую руку на то, что Виктор сейчас размышляет также, а он ведь храбрее Джейса. Он старался не смотреть слишком много на собирающуюся комиссию, чтобы ничем не выдать своего волнения – не смотреть вовсе было бы, впрочем, невежливым. Еще плохо было то, что даже знакомые лица Джейс теперь узнавал с трудом. Профессора Хеймердингера – круглого почтенного старичка, чья благородная седина еще помнила свой естественный озорный рыжий цвет, – он бы не спутал, конечно, ни с кем. Сейло тоже, потому что он был, как его полное имя, таким же бледным, бесцветным и длинным. Еще по собственному студенчеству Джейс помнил, как мало способны выразить эти глаза, и что эти руки более всего ненавидят “грязную” работу – Сейло не давались даже лабораторные тесты, что уж говорить о том, чтобы разрезать мышь; вплоть до последнего курса кровь вызывала у него приступы тошноты. Странно, помня это, знать, что он закрепился в фармацевтике, и что до сих пор имеет хоть какие-то дела с университетом. Джейс заставил себя выбросить из головы подобные мысли – в конце концов, хватало своих забот. Неподходящее время для того, чтобы думать о старых обидах. Он чувствовал себя напряженным и натянутым, как струна, и в ту же минуту сжатым, как пружина, во рту встрял горький, противный привкус; да уж, в самом деле, в последний раз чувствовал себя так на экзамене по аналитической химии, который на третьем курсе от волнения не провалил только чудом. Пока объявляли состав комиссии, еще можно было жить. Джейс наблюдал, как через исцарапанное, мутное стекло, за чужими лицами, знакомыми и полузнакомыми. Общество “За Все Хорошее и Против Всего Плохого”, как чуть раньше выразился Виктор, обосновалось с левого фланга, будто бы сразу объединившись в коалицию – единственные женщины в составе, имеющие довольно опосредованное отношение к науке; в их присутствии, конечно, была необходимость. Джейс еще с месяц назад, когда прикидывал в голове, понимал, что знатоки общественных настроений и люди, сделавшие мораль своей профессией, будут самым опасным аспектом, просто потому что мнение всегда субъективно, и его невозможно доказать, как формулу или теорию. В его случае, общество и этика отличались друг от друга также, как день от ночи. Вторую Джейс, вроде бы, периодически видел в университете – бледную, как туман, зыбкую блондинку неопределенного возраста; что-то между тридцатью и пятьюдесятью, с угрожающе тяжелыми серьгами в маленьких ушах. Общество выражалось гораздо более явно, хотя бы потому, что занимало собой в разы больше места; в разлете плеч представительница метафорического “Всего Хорошего” могла бы посоревноваться с самим Джейсом, от природы рослым и крупным, а суровостью взгляда – едва ли не с Господом Богом. С остальными чуть менее интересно: противник междисциплинарной психиатрии, например, откровенно скучал, и круглые очки у него съехали к самому кончику орлиного носа. На Сейло Джейс старался не смотреть, на профессора Хеймердингера – тем более, а остальные как-то разом смешались в его голове в одну бесформенную массу. Джейс хотел бы, может, заглянуть каждому в глаза и постараться понять, чего здесь, сейчас, конкретно, от него ждут – увы, это было невозможно. Во-первых, могли счесть невежливым, а, во-вторых, все взгляды отчего-то казались ему одинаковыми, от рисунка до выражения – Джейс привык видеть в чужих лицах отстраненность, потому что она представляет собой ничто иное, как естественное состояние любого формализма. Вдаваться в подробности, однако, времени не было. Даже о том, что секретарь комиссии назвал Джейса неправильным именем, он подумал вскользь. На самом деле, нередко его предательская “А.”, шедшая после, собственно, личного имени, самовольно переиначивалась на британский манер; по праву рождения эта “А.” расшифровывалась как “Алехандро”. Многие, видя в том услугу, предпочитали озвучивать вариацию “Александр”. Джейс относился к этому философски, гораздо больше он обеспокоился тем, что не удосужились назвать научную степень, и он получился просто “мистером” – каким-либо. В аудитории становилось душно от чужого дыхания. Лампы не светили, а грели, и еще били прямо в глаза. Сохло верхнее небо, и язык во рту ощущался не лучше наждака. Соберись, Джейс сказал сам себе. Когда все оставят антураж и перейдут к сути, ситуация будет зависеть только от тебя. Суть… Она была, на самом деле, проста. – Мы прочли поданный вами протокол исследования. – Джейс не сразу понял, что обращаются к нему; кажется, этот голос принадлежал противнику междисциплинарной психиатрии, – И вы, собственно… Какая, говорите, у вас степень? Джейс еще ничего не говорил, – серьезно, не произнес ни единого слова, кроме приветствия, – но начало выходило безобидным; просто исправить чужой недочет: – Доктор биологии. Вообще-то. Из-под стекол очков на него смотрели самые недоверчивые глаза на свете – темно-серые, и очень холодные. Седые брови, сведенные к переносице, впрочем, безопаснее не казались. – Вы когда-нибудь работали в сходной вашему… исследованию области? Джейсу не слишком понравилась пауза, взятая посередине фразы, однако сам вопрос звучал вполне закономерно, даже если был чистой воды проформой. Во всяком случае, Джейсу было, что ответить: – Я занимаюсь вопросами психобиологии около десяти лет, в той или иной форме. Они не ограничиваются только сегодняшним исследованием. У меня есть несколько публикаций на эту тему; в основном, они касаются физиологии сознания и когнитивных функций. Масса теоретического материала, результаты поведенческих экспериментов и лабораторных тестов. Квалификационную работу я тоже защищал в сходной области. Судя по взгляду, Джейсу верили с трудом; однако же, уличить его во лжи было невозможно. Все, что он сказал, с легкостью подтверждалось поданным в комиссию пакетом документов, – увесистая такая куча бумаг, – а статьи до сих пор можно было найти, например, в архивах и в цитатах чужих исследований, не говоря уже о том, что он, на всякий случай, приложил к исследованию их часть. – Пионер молодой науки? – Стекла очков нехорошо блеснули в свете ламп. Джейс выдавил из себя улыбку, и она получилась, должно быть, немного неестественной. Он уже вдохнул, чтобы ответить и, кажется, даже издал какой-то звук, но его прервали, парадоксально, даже не дав начать: – Как известно, психобиология зародилась в Мадриде. Джейс узнал этот голос, даже не смотря в сторону. Сейло отпустил шпильку негромко и очень вежливо, а Джейс бы проигнорировал, не окажись у нее завершения: – Насколько я знаю, люди там очень чтят свои традиции. Отчего-то, Джейс почувствовал себя очень неловко; не настолько, чтобы молчать: – Нейронная доктрина была заложена в девяносто первом году, – он повел плечом, бессловесно извинившись, – и не опровергнута до сих пор. Вы правы, в Испании. Но до нее существовал метод Гольджи. Воздух стал чуть тяжелее, в нем будто бы запахло азотом. Тишина стояла секунды две, невыносимо противная и звонкая, а потому Джейс, усилием воли подавив в загривке предательскую дрожь, поспешил увести разговор от опасной темы: – Если возвращаться к сути, то… Можно сказать и так. Но это конкретное исследование я бы частью отнес к биохимии. Мы берем во внимание как химический состав мозга, так и его биологические функции. Работа ведется комплексно, и ограничить ее лишь одной сферой было бы крайне затруднительно. Он знал, что в текущих обстоятельствах говорить об этом аспекте вслух было неудобным, учитывая, с кем завязался диалог, – очень странно, Джейс вдруг подумал, что сразу начали с вопросов, – но без его упоминания потерялась бы часть необходимой сути. Да и, черт, не мог же Джейс просто удачно забыть о том, что и так его же рукой вписано в протокол? Лучше защищать истину, чем определять, кого и как рассудила история – в его случае это было бы не просто неудобно, а рискованно. Джейс чувствовал, будто он заплыл в очень узкий пролив, где по обе стороны от него – чудовища. И как из двух огней выбрать тот, который меньше жжется? – Доктор Талис уже много лет связан с нашим исследовательским центром. Неожиданно, профессор Хеймердингер пришел на помощь. До сих пор он не произносил ни слова, и теперь Джейс ему был безмерно благодарен – за то, что ему не пришлось слушать ответ до того, как в его голове оформятся все контраргументы мира. – И у нас нет причин не доверять его знаниям и опыту. – Профессор Хеймердингер помолчал, подбирая слова, и его меланхоличное лицо вдруг омрачилось тенью. Он обратился к Джейсу: – Но то, что вы предлагаете, весьма… Сложно. И весьма противоречиво. Вы же это понимаете? Джейс с готовностью кивнул: – Да, конечно. Конечно, но… – Поясните суть. – Его вновь прервал голос, незнакомый, на этот раз – слева. Джейс посмотрел на источник голоса, – худощавого, морщинистого, как шарпей, человека с блестящим гнездышком седых волос на макушке, – и… О, если память его не подводила, то говоривший был биологом-теоретиком; как раз тем, кого Виктор определил “мастером на все руки”. – Само собой. – Джейс согласился. Пришло время говорить обстоятельно. Впервые, наверное, за целый долгий день Джейс почувствовал: он на что-то способен. Это ощущение захватило его мгновенно, как час назад его захватывал страх, а полгода назад – беспомощность, разлилось в груди и под ребрами. Перед тем, как ответить, Джейс поднял взгляд и перевел его к правому концу аудитории – ему нужно было знать, что Виктор смотрит, что он никуда не делся. Даже всполох этих глаз, даже их урывок, был помощью большей, чем любое божественное присутствие. Они сияли, так ему показалось – два темных, рыжеватых огонька. Виктор был предельно сосредоточен, Джейс понял это по его лицу, и по тому, как он чуть склонил голову, словно в поддержку или одобрение; “все идет нормально, я слежу. Продолжай”. – В нашем исследовании мы… Подняли проблему тех видов деградации личности, которые доселе считались опасными и необратимыми. В основном, мы брали за основу первичные психические расстройства. Например, шизофрению в разных ее формах. Мы рассматривали вопрос с точки зрения изменений мозга, его структуры и химии. Уже сейчас наука может сделать выводы о том, что в фазе обострения подобных заболеваний страдают нейронные связи, они разрушаются и теряются, зачастую меняя мировосприятие пациента кардинально. Потеря нейронов в лобной доле не позволяет больному контролировать себя, а в височной – пагубно влияет на слух, память и речь. Они с Виктором сделали несколько экземпляров финальных расчетов. Разумеется, Джейс взял их с собой; по прошлым выступлениям он знал, что для всех будет гораздо удобнее говорить предметно и по пунктам, чем воспринимать сказанное лишь эмпирически. Он даже не обеспокоился, – по крайней мере, не до боли в глазах, – тем, что брать листки у него из рук очевидно не хотели; его первый собеседник в злых круглых очках вовсе сунул свой обратно Джейсу, так резко, будто само предложение казалось оскорбительным, сам факт. Таким образом, у него в пальцах оказался зажат листок бумаги с помятым краешком, испещренный ровными строками цифр, схем и букв – структурную формулу Виктор чертил от руки. Джейс отложил листок на стол: – Похожее происходит при галлюцинациях: согласно приведенным в карточке исследованиям и результатам тестов, которые вы можете видеть перед собой, за каждый их тип будет отвечать, говоря коротко, свое нарушение. Если обратить внимание… – Это информация для научной комиссии. – Напомнила Леди Общественность. – До которой вы не факт, что доживете. Боже милосердный. Джейс хотел бы пропустить эту угрозу мимо ушей, но пришлось возразить: – Вовсе нет. Это суть. С научной комиссией он бы говорил на другом языке. И рядом с ним точно был бы Виктор. Джейс почувствовал, как уверенность, до того его гревшая, начинает жечь. Несмотря на гадкое чувство под грудью, он продолжил, изо всех сил стараясь не повышать голоса; почему-то казалось, что адресованный Сейло шепоток Мисс Этики звучит громче: – Мы знаем много способов борьбы с подобными группами состояний, разной степени гуманности и эффективности. Медикаментозная терапия, амбулаторное лечение, в особенно тяжелых случаях – некоторые терапевтические альтернативы, вроде “электрошока”. Современная медицина успешно снимает симптомы… В некоторых случаях, Джейс подумал. Он заставлял себя не меняться в лице. Какой это, если подумать, бред; огромные, бесконечные коридоры и люди, потратившие столько сил и времени на то, чтобы все опять повторилось. Через месяц, через год или два, но всегда, неизменно. Малейший раздражитель, и хрупкое равновесие сознания разрушается, как карточный домик под дуновением ветра. Ты снова видишь перед собой пустые глаза, похожие на заколоченные окна, и сын перестает быть сыном, а смерть начинает ждать за углом. Дома становятся живыми, фотографии говорят, и спасение – только в осколке, достаточно остром для того, чтобы перерезать самому себе горло. Выдохнув мысли, он продолжил: – Но не устраняет причину. Мы думаем, что готовы предложить первые шаги к решению этой проблемы. Говоря, Джейс раскрыл футляр и достал оттуда пробирку. В ее прозрачном стекле переливалась сиреневая жидкость, грани горлышка делили свет на мелкие солнечные частички. Джейс держал ее осторожно, за холодное, хрупкое дно – только бы не сжать слишком сильно: – Вот это, – он сказал, – наша формула. Заявление было встречено тишиной, непонимающей и недоверчивой, густой. Джейс чувствовал, как неохотно, будто бы преодолевая сотни невидимых препятствий, к нему липнут чужие взгляды. Он сказал себе не сводить плечи и не смотреть вниз – вместо этого лучше еще раз на Виктора. Он улыбался – совсем чуть-чуть, но Джейс это видел четче, чем все лица перед ним. Только Виктор заставил его встревоженное, неповоротливое и тяжелое сердце восстановить ход. Проглотив горькую слюну, Джейс пояснил: – В синопсисе было изложено подробно, но если выводить основное, то она представляет собой некий… Материальный субстрат сознания. То есть, способна напрямую влиять не только на химию, но и на биологию мозга, внося структурные изменения не механическим путем, как это пытались делать раньше, а… Сугубо фармакологическим. Сохраняя неповрежденные доли, состав стимулирует нейронные связи и координирует между собой работу отдаленных участков мозга. Этот процесс можно сравнить одновременно и с делением, и с восстановлением. За основу бралась естественная особенность нашего с вами мозга – его нейропластичность. Разум не статичен, никогда таким не был, а, значит, ему можно дать определенный вектор, основываясь на его собственной природе. Наши эксперименты на мышах и крысах показали, что формула эффективна и представляет собой не просто гипотезу. Он замолчал. Не потому что сказать больше было нечего, а потому что его остановили жестом, причем очень странным; странным настолько, что Джейс от неожиданности стукнул зубами – когда понял, что человек в складку, тот самый, похожий на шарпея, махнул ему рукой: – А чего вы хотите от нас? – Он осведомился вежливее, чем Джейс ожидал. Несмотря на это, ему стало не по себе. Каждое чужое слово отдавалось в нем глухим ударом собственного пульса. Джейс почувствовал, что у него начинают растерянно, тревожно колоть запястья – может, вылетела пуговица? Уже неважно, он решил. В голове теснились мысли разной степени корректности, а смотреть против света становилось все больнее. Джейс позволил себе вскинуть бровь: – К сожалению, по ряду причин сейчас мы сейчас ограничены лишь самими собой. Это частный проект, который не курируется университетом или какой-нибудь иной организацией. Речь не о коммерциализации. – Он сразу счел нужным успокоить. – А о том, чтобы он в принципе мог продолжиться. Формула полностью готова к тестам. Она выдержала необходимый ряд проверок на безопасность и эффективность. Мы готовы это доказать, но нам нужно ваше разрешение для того, чтобы работа вышла за рамки личной лаборатории. – Так вам нужно?... – Тот, кто к нему обратился, видимо, не смог подобрать нужных слов, и теперь профессор Хеймердингер пришел на помощь уже ему: – Вас просят описать вашу конечную цель. Джейс молчал пять долгих, невыносимо длинных секунд, ожидая, пока смолкнет шепот. Очевидно, странные люди на трибунах начинали скучать, и потому в аудитории становилось шумно. Будь он все еще преподавателем, и будь это его курс, Джейс счел бы нужным повысить голос; сейчас, однако, подобная роскошь не была ему доступна. – На самом деле, – сказал он, улыбнувшись едва ли не виновато. – их несколько. Допуск до научной комиссии. Полноценное лабораторное исследование формулы независимыми лицами. Это возможность окончательно удостовериться в безопасности состава и отсутствии возможных последствий; мнение психиатров и нейрофизиологов было бы для нас очень ценным. И чуть позже… Джейс помедлил, как в детстве, когда нужно было разгрызть горькую таблетку, нырнуть в холодную реку или посмотреть маме в глаза. Он вдохнул, потом выдохнул и, ударившись кончиком языка о зубы, завершил: – Финальный тест на человеке. Разумеется, на добровольце. Джейс сознательно вымарал из своей речи опасное слово “эксперимент” – оно было слишком ненадежным и подлым. Тишина была ему первым ответом. Такой тишины не стоит при раздумьях. Твердая и острая, как до блеска выведенное лезвие. Джейс спрятал ладони за спиной и сцепил их там в нервный замочек. Он ждал, и с каждой секундой горло сжималось все сильнее. Сердце, сдавленное тревогой, билось насилу, и можно было почувствовать ребрами, кажется, каждый его удар. – Если верить тому, что вы написали… – Леди Общественность прокашлялась, будто что-то мешало ей говорить, – то ваш первый доброволец умер. Джейс хотел бы скрыть недоумение, но оно все равно проявилось в неловком, едва слышном смешке; прежде, чем он сам успел осознать: – К сожалению, это правда. – Подтвердил он. – Но Элджернон был лабораторной крысой, не человеком. В том, что он умер, есть моя вина; я неверно рассчитал дозировку, нагрузка оказалась слишком серьезной. К следующим подопытным мы подходили с большей ответственностью, четверо из пяти выжило. – И где они теперь? Джейсу не было сложно сказать это вслух, но он не вполне понял, зачем; любой человек, хоть немного знакомый с темой, знает, что происходит с лабораторными животными после завершения любого исследования: – Последний объект наблюдения мы можем продемонстрировать в любой момент. Более ранние, увы, рассмотреть не получится – они, очевидно, уже мертвы. – Отвратительно. Джейс откровенно растерялся, и дело было даже не в резком суждении; он знал, что людям, не погруженным в науку, многие происходящие здесь вещи кажутся странными, – порой, даже неприемлемыми, – но… – Я прошу прощения: отвратительно – это следовать закону? – Джейс уточнил настолько осторожно, насколько мог. Претензия была абсурдной, совершенно беспомощной, от нее у него самого скребло в горле. Леди Общественность вскинула тонкие брови: – Вы говорите о живых существах, как об объектах наблюдения. Вы даже не понимаете, что здесь не так. О каких добровольцах может идти речь, если вы сами разучились испытывать человеческие чувства, мистер Талис? Нас, например, всерьез беспокоит то, что может случиться, дай мы разрешение на новую игрушку. Доктор Талис, подумал Джейс, но не поправил вслух. Неприятный жар занялся у него в висках и запястьях, – думал, уже прошло, – и грудь свело обидой. Он не понимал; в самом деле, он здесь чего-то не понимал: – Мы не играем в игры. – Возразил он, игнорируя пересохшие связки. – Мы полностью осознаем риски и готовы нести ответственность. Когда вам понадобятся наглядные доказательства – они будут. Уже сейчас есть, но если дополнительные проверки и исследования будут сочтены нужными, то мы готовы к любым. Опять же, с вашего позволения, человек – это не лабораторная крыса. – Вот именно. – Подал голос кто-то справа, но в этом ответе не нашлось ни поддержки, ни одобрения, только глухое, холодное отвращение, как будто бы самому Джейсу сейчас предлагалось подумать над им же сказанным. Он хотел бы сказать о том, к чему готовился: что они рассчитали все заранее, и что у них, – да вот же, на следующей странице, – есть поведенческие прогнозы, и описание возможных последствий и побочных эффектов, и описание предполагаемого результата, подкрепленное тестами – теми, в которых Леди Общественность увидела лишь бессмысленную жестокость. Джейс, совершенно сбитый с толку, попробовал вернуться к сути, но не успел он произнести ни слова, как очнулась бледная мисс Этика: – А вы что думаете? – По-суфлерски свистнула она на ухо Сейло. Лично Джейс бы побрезговал спрашивать, но механизм был уже запущен, а ему самому вновь досталось молчание. – Я просто не верю в романтические сказки. – Каждое слово, срывавшееся с капризных, тонких губ, было протяжным, а оттого неестественным. Джейс не хотел слышать, но знал, что должен; ему ведь опять предстоит защищаться. Однако, хищник вновь притаился с подветренной стороны; Джейс уже успел забыть о существовании бликов на чужих очках – пришлось вспомнить, когда прозвучал вопрос: – Вы всегда говорите об авторстве формулы во множественном числе. У вас разве есть исследовательская команда? Или, хотя бы, ассистирующий персонал? – Нет. – Джейс чувствовал, как неустанно в нем растет чувство абсолютного, кататонического абсурда происходящего. – У меня есть соавтор. Он имеет такие же права на формулу, как я. Работа была изначально разделена на двоих; чтобы создать структурную формулу и синтезировать ее, нужны специальные знания, не говоря уже об остальных мощностях химии. Боже милосердный, Джейсу казалось, будто каждое сказанное им слово режет глотку до крови, но не попадает в цель. Он почти слышал звон разбившегося стекла; все, что он говорил, теряло смысл, приобретая звучание. – Если в карточку исследования вы вписали соавтора, а не ассистента, то ему, если я не ошибаюсь, сейчас должно быть двадцать два года. – Скрежещущий голос был тверд, как скала, совершенно несдвигаем; не менялась ни интонация, ни оттенок. – Это максимум бакалавриат, даже не магистратура. Неуверен, что… Виктору Левинскому хватит опыта даже для простейшей химической модификации. Да и вы сами, говоря откровенно, довольно молоды для своей степени. Джейс хотел бы думать, что он ослышался. Или вдруг осознать, что спит, и именно поэтому происходящее так безнадежно абсурдно. Он чувствовал, что медленно сходит с ума. Если каждая комиссия по этике проходит так, то успешно ее выдержавшим следует присвоить титул героя. Джейс ожидал вопросов, ожидал сложностей, но то, что интересовало членов комиссии, с трудом укладывалось в его собственной голове. – Профессионализм и уровень знаний не всегда исчисляется возрастом. – Он почти исчерпал свой запас терпения и вежливости; лишь потому не цедил слова сквозь зубы, что знал – все еще можно спасти, если уцепиться за верную ниточку. – Но опыт?... – Безусловно. – Замечание было справедливым, и Джейс его, не сомневаясь, признал. – Поэтому, в том числе, мы работаем в соавторстве, а не по отдельности. У Виктора есть все необходимые знания и навыки, чтобы считаться полноправным участником исследования. Это можно легко понять по самой формуле и результате ее действия; состав был синтезирован им. – Что вы думаете насчет Левинского? Он ведь тоже работает под вашим началом? – Вопрос адресовался профессору Хеймердингеру, и Джейс вдруг обнаружил, что готов чуть ли не умолять о помощи. Профессор Хеймердингер знал Джейса много лет. Профессор Хеймердингер предложил место Виктору. Профессор Хеймердингер не высказал ни слова протеста, когда зашла речь об их злосчастном исследовании. По его просьбам Джейс все эти годы то и дело отстаивал честь университета перед самыми разными людьми, и ведь не всегда оно было просто! Пожалуйста, подумал Джейс, в одно мгновение поняв, что еще чуть-чуть, и он начнет тонуть. Пожалуйста, сделайте хоть что-нибудь. Это же комиссия по этике, так какого же черта она превратилась во что угодно кроме того, чем является? – Блестяще талантливый юноша. – Профессор Хеймердингер ответил с готовностью, но выражение его лица Джейсу категорически не понравилось. – У него есть перспективы, но пока что им мешает развернуться упрямство и нетерпение. Обычные черты молодсти. Вспомните, господа: всем нам когда-то хотелось сразу и больше. К тому же, это специфическая черта славянской группы наций, и… – Нация здесь не причем. Давайте говорить по делу. – Прервал Джейс и тут же пришел в ужас. Ох, Дьявол. Профессор Хеймердингер сделал лишь хуже, а Джейс своей несдержанностью сам сдавил петлю на своей шее. Он извинился, конечно, сразу же, как осознал, что именно ляпнул – было, конечно же, поздно. Акулы почуяли кровь. Скрещивать мечи теперь было не с кем. Уворачиваться от зубов – все, что Джейс мог; он понял это, почувствовав в воздухе странный, металлический запах, и укрепился во мнении, когда кожей почувствовал взгляды – сразу и всех. Тяжелые, неприязненные, сейчас он четко это видел, видел и не знал, что делать. Он надеялся разбить стену недоверия, но с каждой секундой она становилась лишь выше и крепче. Нарастающий гул, – в аудитории или лишь в его голове? – разрезался нервным смешком мисс Этики: – По-моему, здесь не так много и от работы. Джейс обернулся слишком резко, чтобы не показаться уязвленным: – Объясните? – Попросил он негромко. Мисс Этика, – ох, да, он точно видел ее в университете, – взмахнула ресницами, и вид у нее стал смущенным, таким, словно она не планировала, чтобы Джейс услышал: – Ну… Вы предлагаете работу, к которой будет приковано внимание. И к вам самим, и к университету; вы ведь хотите, чтобы мы курировали проект? Но мы ведь не можем доверять всем и каждому. Поймите… Не хочу вас обидеть, но с вашим моральным обликом далеко не все в порядке. Вокруг вас постоянно вьется какой-то мальчик, и про вас говорят. Очень... много. Вы понимаете, как это все может выглядеть? Джейс до этой секунды думал, что неспособен удивиться больше. Впрочем, это чувство и не было в полной мере удивлением – в нем рождалась, с каждым словом, холодная, острая ярость: – С каких пор вы собираете сплетни? – Он поинтересовался подчеркнуто спокойно. – Доктор Талис… – Весомо начал профессор Хеймердингер, но мисс Этика оказалась вполне способной себя защитить. Ее бледные щеки залились гневной красной краской: – Внутренний комитет, само собой, обязан быть в курсе личности человека, который просит покровительства. – Я вовсе не… – Просит покровительства. – Настойчиво повторила мисс Этика. – Конечно, мы собираем сведения. Репутация университета может пострадать не только от ваших академических неудач. Джейс покачал головой: – То, на что вы намекаете – слухи, не более. Ничье дело – его отношения с Виктором. С Виктором, который прямо сейчас был здесь, и который слышал, как и что о нем говорят, – черт, видит Бог, Джейс бы не пережил, если бы о нем самом сказали, как о мальчишке, который вьется вокруг кого-то. Это – ложь. И это практически прямое оскорбление, разве в таких случаях председатель не останавливает собрание? Не выносит замечаний? Дьявол, пока что замечания получал только Джейс. – Нам это неинтересно. – Мисс Этика вздернула и без того острый нос. – Но вы не кажетесь надежным кандидатом. К тому же, вам нужно научиться сдерживать характер, сейчас вы почти рычите. А мне, подумал Джейс, кажется, что лично вы не имеете никакого отношения ни к научным проектам, которые курирует университет, ни к науке в целом, и все, на что вы способны – нападать со спины, когда уверены, что вам не ответят. Почувствовали себя достаточно сильной к концу заседания? Поздравляю, но причем здесь Виктор? И Джейс? Джейс и Виктор? Мысли заводили в голове беспорядочный, опасный, яростный вихрь, и Джейс хотел бы сказать, ох, он очень хотел бы сказать это вслух, – сдержался лишь потому, что заставил себя вспомнить, зачем здесь находится. – Я приму к сведению. – Отозвался Джейс и, чтобы вернуть себе себя же, вновь поискал глазами Виктора. Его лицо, такое сейчас далекое, показалось Джейсу вырезанным из мрамора. Виктор ответил на его взгляд, покачал головой – я не знаю, будто бы говорил он. Что вообще творится? – А я предлагаю оставить благовоспитанность и вернуться к делу. – Отрезал вдруг молчаливый биолог-теоретик. Господи. – Ваше, как вы выразились, исследование, крайне сомнительно хотя бы потому, что добровольцев придется подбирать из психически нездоровых людей. Если вы так долго занимались вопросами разума, то должны знать, что такой человек не сможет дать осознанное согласие. Вопреки враждебному тону, Джейс почувствовал облегчение – к этой теме он был готов, хотя бы потому что суть вопроса была справедливой. Вдох-выдох, – воздух пахнет не азотом и железом, а диким полем и полынью, помни, – и он уже мог говорить связно, несмотря на то, какая злобная горечь жгла его изнутри: – Не каждый человек, страдающий расстройствами психики, априори невменяем и не отдает отчета своим действиям. К тому же, у них есть официальные опекуны и лица, несущие за них ответственность. Разумеется, добровольца, если дойдет до этого этапа, мы будем подбирать очень тщательно и не в одиночку. – Знаете, – биолог-теоретик сморщил брезгливо сморщил и без того сетчатый нос, – некоторое время назад я курировал психиатрическую лечебницу, проводил там лекции. И моей целью было спасать жизни, а не губить их сомнительными психотропными веществами. – Это тоже путь к спасению жизни. – Горячо возразил Джейс. – И это не классическое психотропное. Мы сколько угодно можем рассуждать о причинах, но можем ли мы называться цивилизованным обществом, если не в состоянии их устранить? – Не беспокойтесь, сэр. – Ровно проговорил Сейло, и отчего-то Джейс похолодел. – У доктора Талиса, насколько я знаю, большой опыт во взаимодействии с психиатрическими лечебницами. Мороз пробежался по позвоночнику и застрял под загривком. Джейс почувствовал, что слюна у него во рту загустела, и что все тело налилось ледяной тяжестью, будто сосуды забило стеклянными осколками. Он не мог произнести ни слова, и его молчание позволило Сейло продолжить: – Я еще в самом начале хотел поднять этот вопрос, но не находилось логичного момента: можем ли мы доверить исследование человеку, у близкого родственника которого проставлен вполне неиллюзорный, конкретный диагноз? Я имею ввиду параноидальную шизофрению. Тени гнулись и танцевали на стенах. Свет лампы лишь помогал им в этом. Джейс смотрел, оцепеневший и завороженный. – Я так и думала. – Голос Леди Общественности донесся до него словно издалека, из-под толщи воды. – Конечно. – Джейс был обречен, и он это знал. Знал он и то, что до конца будет отстаивать то, во что верит. – Конечно, у моего исследования есть личные причины. А у кого их нет? Но дело ведь не в этом. Беда моей матери лишь натолкнула меня на мысль; опять же, я имел возможность наблюдать некоторые паттерны поведения вживую. Но я ведь говорил о работе широкого профиля. Если вы дадите свое согласие, то скольким людям мы сможем помочь? Речь не об одном, и даже не о сотне. Безнадежно. Это все совершенно безнадежно. Осознание свалилось на Джейса сразу и вдруг, всей своей огромной, невыносимой тяжестью. Больше не с кем скрещивать мечи – оставалось лишь уворачиваться от зубов. Ярость и злоба оставили его, оставив внутри лишь ровную, выжженную дотла землю. Джейс чувствовал себя маленьким ребенком, заблудившимся в большом лесу, полном волков и змей – ему хотелось взять Виктора и уйти. Он знал, что не сможет. Не до того, как истечет время. Будьте вы все прокляты, подумал Джейс, со своей неродившейся этикой. – И вы смеете приходить сюда с таким предложением? – На новую претензию бойкой Леди Общественности Джейс посмотрел безынтересно. Наверное, зря. – Вы готовы рисковать чужими жизнями ради личных целей? Исключительная наглость. Наглость и эгоцентризм. – Я не преследую личных целей. – Устало, бесцветно возразил Джейс. – И я никогда не скрывал историю своей семьи. Виктор, где же Виктор? Теперь его не было видно на трибуне. Он ушел? Ушел, оставив Джейса? Там была только черная, объемная тень; наверное, пришла из дома, посмотреть на шоу. Хотел избавиться от нас, Джейс? Ну, этого у тебя не выйдет. Все есть тень. Все исходит из тени, и тенью заканчивается. – Если бы на месте добровольца оказалась ваша мать, вы смотрели бы также спокойно? – Он готов был поклясться, что глаза Леди Общественности торжествующе блеснули; хищник нашел болевую точку. – Если бы вам сказали испытывать вашу дрянь на женщине, которая произвела вас на свет? Умолкли даже шепоты. Даже ветер за окном стих, и лампы будто стали светить слабее. У Джейса, видимо, еще оставалось что-то, – там, внутри, глубоко, – что позволило ему совершить последний рывок. Это выбор без выбора, он знал: если он скажет, что отказался бы – распишется в собственной некомпетентности, а если уверит, что дал бы согласие – то окончательно укрепит комиссию в мнении, что он – опасное чудовище, которое надо держать в клетке. Плохо, что Джейс до конца отстаивал то, во что верил: – Это нарушило бы правило объективности исследования. – Он все равно счел нужным заметить. – Но я полностью убежден в безопасности формулы. Я бы согласился. И да простит его мама. Все матери на свете. Было невыносимо тихо и невероятно громко. Кажется, что-то говорили – как странно. Как странно, Джейс искал глазами Виктора и не находил. Отчаявшийся и отчаянный, он даже не счел нужным ответить на то, что Леди Общественность бескомпромиссно определила его, как “зверя, живущего по звериным законам” – очень хотелось стукнуть зубами, чтобы поддержать легенду. Сейло кривил губы и говорил что-то про времена студенчества, и что Джейс еще тогда вызывал у него сомнения. Надрывался противник междисциплинарной психиатрии – он всегда говорил, мол, что профессор Хеймердингер совсем не дорожит репутацией университета и окончательно потерял здравый смысл, если принимает на работу человека столь сомнительного склада. Видит Бог, Джейсу было все равно – со стороны секретаря не прозвучало ни одного “к порядку!”. Сначала он не понимал, почему, и говорил чисто механически, по инерции стараясь не кусаться: я учту. Извините. Спасибо за уделенное время, и за замечания тоже спасибо. Идите к черту, серьезно – ох, он и правда это сказал? Виктор появился неожиданно: вырос у бессловесного секретаря за плечом, в обход всех возможных правил. Взъерошенный, очень бледный и напряженный – Джейс никогда не видел, чтобы лучистые глаза горели такой яростью: – Почему вы ничего не делаете? – Слова, сказанные жестким, резким полушепотом, звучали для него громче всех вопросов и обвинений. – Остановите этот бред, вы же можете. Это не комиссия по этике, это чертов суд Линча. – О результатах голосования вам скажут отдельно, доктор Талис. – Профессор Хеймердингер смотрел на него с мягким, почти отеческим разочарованием. – Сейчас вы можете идти. Тени торжествовали у дальней стены, извивались и переплетались. Джейс не сразу понял, о чем ему говорят. У него в голове вертелась какая-то мысль, и он очень хотел ее озвучить – только набрал воздуха в грудь, как Виктор все еще стоявший у секретаря за плечом, – конечно, от него просто отмахнулись, – сложил запястьями резкий, решительный крест. В его глазах мир начинался; там же он и кончался. Наверное, Виктор увидел все в его лице; все, что Джейс сказал, и о чем умолчал, и все, о чем хотел бы сказать – и отвечал ему “нет”. Нет, Джейс, мы уходим. Лишь поэтому, выдохнув, он ответил совсем другое, не сводя взгляда с отчаянного белого креста – у Виктора были тонкие, твердые руки и длинные паучьи пальцы: – Спасибо за уделенное время. *** – Ты понимаешь, что ты вообще делаешь? Джейс не понимал даже, как он оказался в этом пыльном кабинете на третьем этаже. Здесь день не прятался за шторами, а лился на пол прямо через оконный переплет, разбитый перекладинами натрое. У Джейса была руках какая-то кружка, в ней был чай. Стекло грело пальцы, но в остальном теле чувствовался только тяжелый, обреченный холод. Выйдя из аудитории, он сразу хотел найти Виктора. Он хотел найти Виктора. Он хотел найти Виктора, но совершенно не знал, что собирается ему сказать. Возможно, хорошо, что профессор Хеймердингер выловил Джейса раньше, чем он успел бы выкинуть очередную глупость. Именно профессор Хеймердингер привел его сюда, в кабинет с горделивой медной табличкой на двери, и именно он задал вопрос, и именно он теперь смотрел на Джейса выжидающе – и судя по всему, это выражение грозило вот-вот обрушиться возмущением. Джейс как очнулся: – Что я делаю?... – Он растерянно уточнил. Профессор Хеймердингер выдохнул шумно и коротко; очень похоже на спущенный мячик. Потом он потер коротенькими пальцами рябые от возрастных пятен виски, и только тогда вновь посмотрел на Джейса: – Не понимаешь? – Профессор Хеймердингер констатировал, казалось бы, очевидный факт. Почему тогда спрашивал. – То, что ты устроил на комиссии – недопустимо. Джейс посмотрел на плескавшийся в кружке чай и нашел его совершенно отвратительным на вид – он был густого, буро-красного цвета, с какими-то мыльными кругами на поверхности. Пить его не хотелось, но в горле пересохло. Джейс вскинул бровь: – Вы правы, я действительно, наверное, не понимаю. Он чувствовал себя идиотом, и масштаб этого чувства был вселенским. Даже звезды теперь знали, что Джейс, который так упорно хотел научиться смотреть на них правильно – круглый дурак, от северного полушария и до южного. Что-то еще было внутри, такое же, как мыльные круги на поверхности чая, легло на сердце тонкой скользкой пленочкой – недоверие. Джейс иногда трогал реальность осторожно, как манипулятором, чтобы проверить, не слишком ли она опасна. Сейчас также: пытался понять происходящее издалека, не потопив себя в чувстве вины раньше времени. Очевидно, профессор Хеймердингер им недоволен – очевидно, почему. Оставалось надеяться, что это недовольство не закончится тем, что Джейс вылетит из университета, прихватив с собой самую удручающую характеристику. Вряд ли, он подумал. Все эти годы он не был совсем уж бесполезным; в конце концов, многие из тех проектов, которые по заданию университета вел Джейс, в итоге получали или нужную огласку, или нужное финансирование, или… Или что там еще нужно? Джейс не был плохим кадром, правда, и ни разу не давал руководству усомниться в собственных навыках или, – да простят его все несуществующие боги, – компетенциях. Возможно, лишь потому что его редко напрямую сталкивали с вопросами этики и этичности; ни одно исследование не требовало участия добровольцев, потому что не касалось человеческой сути, а исследовательская команда формировалась соответствующим внутренним комитетом, который уже семь лет базировался здесь же, в стенах университета, на четвертом этаже. Тон профессора Хеймердингера, тяжело, устало откинувшегося на спинку кресла, несколько смягчился: – Ты же знаешь, как проходят подобные мероприятия. – Как проходят такие – не знаю. Джейс понимал, – головой, – что с ним обошлись грубо, как с мальчишкой, без спроса влезшим на полку со сладостями. Тело осознать еще не успело и, возможно, только это сейчас помогало не вспыхнуть от возмущения. Профессор Хеймердингер покачал головой. На запах чай был такой же тошнотворный, как на вид – никогда не бывшие живыми цветы и с момента создания прогорклый жженый сахар. На дне кружки в жалкую кучку собралась раскрошившаяся заварка. – Джейс, – позвал профессор, – скажу честно, эти полчаса показались мне вечностью. – Да, мне тоже. Мне жаль, что вам пришлось выслушать все это, но… – Но даже теперь ты упрямишься. – Я просто думал, – Джейс на мгновение остановился и посмотрел в окно; чтобы вспомнить, о чем конкретно он думал, – что если дошло до комиссии, то все будет всерьез. Мы готовились. Вместо вопросов этики, над которыми они размышляли месяц, – как корректно подобрать добровольца, как сделать эксперимент максимально безопасным и безболезненным, какие факторы в работе учесть, чтобы исключить потенциальный вред для остальных предполагаемых участников, и как сформулировать цель, чтобы она не звучала слишком фантастично, – Джейс получил обвинения в жестокости. Столько, что он теперь мог бы носить их, как медали. Более плана исследования, расписанного поэтапно, экспертов заинтересовало происхождение Джейса, его наследственность и личная жизнь. Вместо закономерных, ожидаемых сомнений в качестве и количестве доказательств прозвучало презрение к самому тезису – к молодости и научной дисциплины, и, собственно, кандидатов. В обход естественного недоверия, они получили враждебность и очевидное нежелание – хотя бы попытаться понять. В том, что его назвали напрямую “зверем” и завуалированно объявили сумасшедшим, а Виктора косвенно обвинили Бог весть в чем, тоже находилось мало веселого; и это Джейс еще не имел, оказывается, понятия о “корректности”. Будто бы люди там, десять минут назад, нарочно искали, как бы укусить больнее, как бы вытащить и вывернуть наизнанку то, что не имело значения, но приобретало его в нужных руках. Джейс чувствовал себя, как сырая рыба – холодным и выпотрошенным. Профессор Хеймердингер посмотрел на него неопределенно; непохоже, чтобы он перестал злиться. – Это не повод выходить из себя. О, вот как. Что же, вероятно, Джейс был согласен, но лишь частично. – Я старался, как мог, профессор. Но часть из сказанного вашими коллегами тоже совсем не относилась к делу. Мне нужно было просто молчать?... – Приемлемое и неприемлемое определяется секретарем комиссии. – Убежденно возразил профессор Хеймердингер. – Он ведь для того там и находится, чтобы… – Секретарь не делал ничего. – Оборвал Джейс. – И он – не арбитр на ринге. Я пытался защитить свое мнение. Разве не для этого, в том числе, собирается комиссия? При всем уважении, но… Большинство ваших коллег полны совершенно безумных предрассудков. В конце концов, не Джейс первым перешел на личности – с этого началось заседание. Он отмалчивался и игнорировал, как мог, – как помнил, что может, – потому что исследование было важнее, а в ответ на него накинулись, как свора собак на уличного кота. Джейс знал, что ему нельзя было выпускать когти; ох, он бы и не стал… – Это не предрассудки, Джейс, а предосторожности. – Профессор Хеймердингер посмотрел на него невнимательно, вскользь. – Ты должен понимать, что к твоему… Ох, как бы это назвать? Что к твоей работе могут отнестись с подозрением. Она сложная, без пяти минут новаторская. Почему-то определение “новаторская” в устах Хеймердингера звучало похожим на проклятие или оскорбление. – Я это знаю. – Джейс повел плечом и наконец отставил от себя кружку. Она блеснула белым боком. – И мы… Мы были готовы к подозрениям. Правда, я не строил себе иллюзий. – Такое дело не может пройти без сложностей. Джейс подавил желание возвести глаза к потолку, – тело начинало просыпаться, и раздражение зажигалось в нем, и сердце искрило, как растревоженный ветром уголек, – и возразил: – Я не мог ждать того, что сложности окажутся именно в этом. Не в фактах, не в безопасности, а в крысах и семье. Вы занимаетесь наукой всю жизнь, неужели вы не видите в этом абсурда? – Я знаю, что не стоит опережать время. – Меланхолично отозвался профессор Хеймердингер. – Оно идет своим чередом. Мы только помогаем ему идти, а не тащим в будущее насильно. Форсировать события – это нехорошо, Джейс. А некоторые вещи вовсе лучше оставить в покое. – Если бы никто никогда не опережал свое время, мы бы до сих пор жили в пещерах и высекали огонь из камня. Профессор Хеймердингер не удостоил его даже ответом. Он посмотрел на книжный шкаф, подпиравший дальнюю стену, забитый доверху какими-то бумагами, стопками и кучками – чем угодно, но не книгами: – Все когда-то хотели совершить что-нибудь великое. Почему-то мы, люди, даем себе исключительное право на то, чтобы решать, когда и чему происходить. Ты не находишь это странным?... Сам подумай, что ты сделал. Пришел на комиссию с предложением, которое противоречит многим устоям, с результатом, полученным методами, которые… Не всем подходят. А причина – даже не академический интерес, но личный. Ты сам сказал, что готов подвергнуть кого угодно, даже самого близкого, эксперименту, последствия которого можно лишь предполагать… – Я этого не… – К тому же, ты втянул в эту историю вчерашнего студента, имя которого в научном сообществе, конечно, не значит ничего. – Виктор сам предложил помощь. – Да, – подтвердил профессор Хеймердингер до опасного дружелюбно и мягко, – у вас очень трогательные отношения, но, сам видишь, они могут быть истолкованы неверно. Джейс беспомощно улыбнулся: – Вы не говорили мне всего этого, когда я приходил подавать карточку исследования. – Я думал, ты знаешь это сам. Тем более, и история твоей семьи оставляет желать лучшего… Человек в твоем положении должен быть готов ко всему, Джейс. Нет, увольте, и как Джейс мог это знать? С точностью, наверняка? Даже на самой сомнительной конференции он не испытывал подобного; конфликты случались, это да, но нигде к нему не относились так – как к преступнику, как к сумасшедшему. И чего стоят, черт возьми, его знания, если они меркнут перед чьим-то субъективным мнением? Почему кому-то дозволено решить, что жизнь крысы важнее, чем жизнь человека? Это добродетель за чужой счет, а не защита слабых. Только срез общественного мнения, не само оно. И Бог с ней, с крысой, но неужели не глупо и не жестоко заставлять человека решать метафорические вопросы, где любой ответ будет неверным? Либо трус, либо маньяк – и что из этого хуже? Джейс молчал, смотрел на свет; поэтому, наверное, профессор Хеймердингер счел себя правым. Он перешел к сути: – Конечно, тебе откажут. Было бы странно предполагать другое. – Да, я понимаю. – Обреченно отозвался Джейс. – Но говорить будут еще долго… – О чем? – Ты послал члена комиссии к черту, Джейс. Туда ему и дорога. Об этом Джейс подумал без стыда, даже без сожаления, зло и решительно. Во рту стоял кисловато-горький, противный привкус, какой всегда бывает при поражении, – будто наглотался крови, – но облечь его в слова Джейс, конечно, не мог. Его здесь осуждали, это было понятно, как понятно было то, что у него нет другого выбора, кроме как этому осуждению покориться: – Я готов принести извинения. – Джейс сказал очень быстро, так, чтобы мысль не успела угнаться за словами, чтобы не дать себе шанса передумать. – Только не сквозь зубы. Постарайся не упрямиться, а понять. Знаешь, в наших научных кругах часто случаются ссоры. Я бы даже добавил, что это естественный ход вещей. Поиски истины никогда не проходят мирно, правда? – Профессор Хеймердингер говорил спокойно, отвлеченно, но Джейс начинал чувствовать: что-то здесь не то. Что-то нечисто. – Но… Скажу тебе так, сейчас будет лучше избежать лишнего внимания. Согласен? У людей, с которыми мы сегодня имели дело, влияния будет побольше, чем у тебя. Опять же, пойдут сплетни, пересуды. Конец спокойной жизни! “Как будто она когда-нибудь была спокойной”, – Джейс возразил, но в мыслях. Вслух он не сказал ничего. Ему отчаянно, удушливо хотелось, чтобы странный этот разговор пришел наконец к своему логическому завершению; в конце концов, молчал он сегодня достаточно, да и счет за смелость оплатил сполна. – Вот как мы с тобой сделаем: – миролюбиво предложил профессор, – пока история живет, не будем высовываться. Отправим тебя, скажем… В отпуск? Недели на три, этого должно хватить, чтобы нарыв подзажил. Конечно, много чего придется надстроить, но… – Три недели? – Эхом откликнулся Джейс, странно безразличный к сказанному. Профессор Хеймердингер истолковал это по-своему: – Да. Да, мне жаль, но… Скажу откровенно, единственным вопросом, который мне задали по поводу тебя после комиссии, было нечто вроде: “почему этот человек до сих пор у вас работает?”. Джейс запустил пальцы в волосы. Он знал, что должен ответить, но не мог придумать ничего. Очень причудливо смешалось в нем чувство вселенской несправедливости, злобы и возмущения, с липким чувством вины; что до подробностей, если результат известен, и заключается он в том, что Джейс опять подвел всех? Виктора, маму, даже профессора Хеймердингера – из-за него, из-за Джейса, у него теперь проблемы. – Терять тебя мне бы очень не хотелось. Редко встретишь человека, который готов жертвовать многим ради будущего, и который готов доказывать это каждый день. Другое дело, что иногда случаются ситуации, в которых самое мудрое – это отступить. Замести, так сказать, следы преступления под ковер. Вот как это расценивалось, стыло подумал Джейс – преступление. Годы исследования, месяцы работы, масса сил, а на поверку получалось так, будто он что-то у кого-то украл; если рассматривать в математическом эквиваленте, вещи одного толка. – Спасибо. – Только и смог он из себя выдавить, игнорируя, как назойливую муху, новую мысль. Она зажглась маленьким, несмелым огоньком где-то в глубине его уставшего от тревоги сердца. Может, три свободных недели – это не так уж и плохо. Надо будет сказать Виктору. В конце концов, Британия – это не тюрьма, а всего лишь страна, а их университетом научный мир не заканчивается. Джейс подумал о том, что у них еще есть шанс; есть шанс, но время так скоротечно, и если судьба дарит ему еще целых пятьсот четыре часа из всех отведенных – может, не просто так? Он сможет подумать, как следует, куда двигаться дальше, в какую сторону смотреть; еще ничего не кончилось, проиграна битва, а не война. Эта мысль немного уняла тревожный зуд под запястьями, настолько, что Джейс даже нашел в себе силы поднять взгляд и встретиться им с глазами профессора Хеймердингера – нужен был только один ответ, короткий и ясный: – Но вы же не считаете, что идея провальна? Профессор Хеймердингер смотрел на него долго, светло и совершенно непроницаемо, а Джейс почувствовал, как начинает чесаться загривок. Как будто бы, ему вдруг почудилось, все его чаяния оказались, как на ладони, перед всеведущим, вековым существом. – Мой тебе совет: выкинь из головы. – Профессор Хеймердингер взмахнул ладонью, будто сгоняя пыль. – Каким бы перспективным ни был проект, амбиции иногда губительны. Ты нужен здесь и сейчас. Поверь, иногда правды больше в том, чтобы быть… Как это сказать? Частью механизма. Не всем дано оказаться первыми, но все мы когда-то подобного хотели. – То есть, формула перспективна? – Подумай сам: перспективно ли то, что разрушает привычный уклад мира? Джейс покачал головой. Дурной знак – когда профессор Хеймердингер начинает разговаривать загадками. Дело было не в этом – не в том, о чем он говорил, Джейс ощущал это в воздухе, застоявшемся и пыльном: – Могу ли я надеяться на хоть один прямой ответ? Профессор Хеймердингер все еще смотрел на него, как сквозь очки – то есть, так, будто бы между ним и Джейсом была осязаемая преграда. Его дружелюбная отстраненность не говорила ни о чем хорошем, а взгляд, подернувшийся вежливым раздражением, как инеем, показался вдруг Джейсу единственной естественной вещью в этом маленьком-большом человечке. – Если ты хочешь, чтобы я был с тобой предельно честен, то… Ох, конечно, я сам навел тебя на этот разговор и на эту мысль. – Профессор провел ладонью сверху вниз по уставшему лицу. – Ты ведь хочешь продолжать? Несмотря ни на что. Нет, лучше не отвечай, просто… В таком случае прими к сведению, что слава скандального экспериментатора не поможет ни тебе, ни, тем более, нашему Виктору. Профессор Хеймердингер, Джейс подумал, имел к Виктору очень опосредованное отношение. В этот год он о нем почти не вспоминал, и поэтому так резануло слух фамильярное “нашему”. Будто речь шла о вещи, о животном или об игрушке, будто кто-то мог иметь на человека исключительное право. Как если бы Виктора, в самом деле, при нахождении всегда возвращали обратно Джейсу. – Если тебе не жаль себя, то пожалей хотя бы мальчика. Он только начинает, и способности мешают ему также, как тебе. Ваш проект… – Профессор Хеймердингер опасно помедлил. – Слишком противоречив. Может стать революционным, а может разрушительным; прежде всего, для вас самих, и тогда микроклимат в нашем маленьком научном сообществе станет совсем невыносимым. Я все еще предлагаю подумать, Джейс. Поразмысли логически, в каком учреждении, кому и где нужны проблемы? Незнакомцы? – Я понимаю, но… – Не понимаешь. – Прервал профессор Хеймердингер неожиданно резко. – Должен понимать, но не понимаешь. Право слово, Джейс, твоя самоуверенность способна разрушить мир. Откровенно: я действительно имел небольшой разговор, а не один лишь вопрос. Члены комиссии считают вас довольно… Опасным явлением и, должен признать, не беспочвенно. В руках этих людей есть определенная сила и власть. Куда бы ты ни пошел, не удивляйся, когда встретишь отказ, а ведь сюда ты можешь и не вернуться. Я безмерно ценю тебя, но мои возможности… Видишь ли, они ограничены лишь человеческими. Так или иначе, стоит ли бросать вызов здравому смыслу, когда риск потерять все столь огромен? Это бред, подумал Джейс. Вы придумываете на ходу, чтобы… Зачем? Ох, кажется, он начинал понимать. Он начинал понимать, и вместе с этим лишь отвратительнее становился ему разговор. Профессор Хеймердингер не просто предлагал “замести следы преступления” – он предлагал Джейсу признать себя заранее неправым. Так удобнее, конечно, но, черт возьми, кому? Джейс приоткрыл рот, чтобы ответить, но не успел: – Ты можешь идти своей дорогой, если твои амбиции столь непомерны, и если ты предполагаешь, что сможешь выдержать неизбежное поражение. – Профессор Хеймердингер жалостливо сощурился. – Никто и никогда не пойдет на такой риск, даже если игра стоит свеч. Времена, видишь ли, не те, да и люди… Сейчас не пора великих открытий. Нам выпала эпоха планомерного развития, и разве это не прекрасно? С какой-то стороны. Джейса тошнило. Он едва мог говорить, и поэтому просто кивал. Он понимал – ох, как же четко, как же ясно он понимал. Также ясно, как видел эти глаза, это окно, этот стол и шкаф, серые от пыли. Все показалось ему бессмысленным, лишенным света и цвета, как в плохом театре, где актер повторяет заученный, набивший оскомину текст – он был бы также лишен смысла, как происходящее теперь – формы. – Значит, отпуск. – Бодро подытожил профессор Хеймердингер. – Зайдешь… Скажем, завтра утром, а лучше вообще сегодня к вечеру. Благо, мисс Янг на работе, и она сможет быстро все подготовить. Джейс отсутствующе кивнул и, наверное, лишь поэтому профессор продолжил, очень радостно и очень вымученно: – Не думай слишком много о глупостях. Бьюсь об заклад, тебе и так есть, чем заняться. В нашем университете всегда ведь, знаешь, работы непочатый край, и… Почаще представляй себе последствия. Я говорю к тому, что… Никто, конечно, не сжигает ученых на кострах и не топит их в реках, но… Иногда сумасшествие – не диагноз, а что-то вроде клейма. Что-то вроде клейма жгло у Джейса в груди; что-то, что чуть левее центра. *** – Немыслимо. Просто немыслимо. Виктор покачал взлохмаченной головой. Его взгляд был опущен, а в пальцах тлела красным огоньком сигарета. Он сидел на низкой деревянной скамейке, закинув ногу на ногу, а левой рукой протянувшись до правого плеча. Еще немного, Джейс мимоходом, лихорадочно отметил, и из Виктора получится что-то вроде иглистой мыши. Это была единственная светлая мысль в беспорядочном потоке его сознания. Непонимание и беспомощная злость жгли, под горлом стянуло, как шнуром. Этот жар, – невыносимый, больной, – подталкивал его тело ко всяким бессмысленным действиям. Джейс ходил, кажется, уже по третьему кругу, от одного угла крошечного внутреннего двора, где они спрятались от мира, – один из многих тайных закутков университетского комплекса, с котором Джейса познакомил Виктор, – к другому. Двор был зажат с трех сторон стенами, а с четвертой – щербатой металлической оградой, необъяснимо напоминавшей могильную, только повыше. Здесь росла, – под каким-то странным, кривым углом, похоже на кресло для титана, – старая яблоня. Виктор молчал. До сих пор он не говорил ни слова. Как выяснилось, он ждал Джейса в коридоре возле кабинета профессора и, встретив, тоже ничего не сказал. В его красивом, тонком лице блуждало странное выражение – печальной рассеянности, такое, будто бы не весь Виктор был здесь, с Джейсом. Который, в отличие от Виктора, молчать не мог. Слова рвались из него, кажется, против воли, абсолютно неудержимые: – Я не понимаю. – Выпалил он, зачесывая назад волосы. – Правда, к чему все это было? Виктор посмотрел на Джейса искоса, но внимательно. Темные брови были сведены до сердитой черной складочки на лбу. – Зачем надо было… Джейс в полной мере осознал, что случилось, кажется, только тогда, когда профессор Хеймердингер очень вежливо и доброжелательно выставил его за дверь. Стоя в пыльном коридоре, Джейс обнаружил, что его тошнит от произошедшего. Когда взгляд поймал вычерченную светом маленькую, почти игрушечную фигурку, – Виктора, – ощутил, что тело вдруг стало в два раза тяжелее. Так пришло чувство вины, и нести его было сложно; те пять шагов до Виктора показались Джейсу бесконечными. Прости, он хотел сказать – первое, что хотел сделать. Прости, я подвел нас. Виктор, однако, молчал настолько выразительно, что, смотря на него, Джейс понял сразу – не нужно. Пускай тишина сделает все сама. Пока они шли через три коридора и две лестницы сюда, в этот двор, Джейс отчаянно вглядывался в чужой белый профиль, пытаясь найти там признание его, Джейса, безоговорочной вины. Однако же, как это ни странно, молчание Виктора не было осуждающим. В этом лице Джейс не смог найти ни злости, ни разочарования, которых так боялся, даже о своем страхе не зная – только эту странную, отстраненную грусть. – Вик, я правда пытаюсь понять, и… Когда они пришли сюда, под последние в этом времени теплые лучи солнца, будто вскрылся нарыв, но вместо крови он оказался наполнен словами. Джейс даже не вполне понимал, что именно говорит, столько в нем, оказывается, пряталось все это время возмущения. Возмущение, помноженное на вину – какое глупое уравнение. Виктор, ну, почему они все такие? Ты же умный, ты же знаешь все и все понимаешь, так почему?... – Не пытайся. – Виктор наконец подал голос, в четверть от того, с какой силой мог бы. – Они мелочные твари, Джейс, и ведут себя, как мелочные твари. Джейс остановился посреди двора, вскинул голову. Слова Виктора обожгли его, как хлыстом. Запрокинув голову наверх, он увидел светлое, огромное полуденное небо; уже сентябрь, скоро будет темнеть рано. Солнце неприятно щипало веки. – В конце концов, что такого я сделал, чтобы они изначально… – Они изначально не собирались тебя слушать, Джей-Ти. – Виктор прервал его негромко, обреченно. – Неважно, что ты им сказал. Они же видели наше исследование и решили все еще до того, как мы переступили порог. Джейс почувствовал, что его снова начинает тошнить. Тяжесть резко ушла, и от непривычки в мышцах возникла беспомощная слабость. Шумно выдохнув, Джейс опустился на скамейку, рядом с Виктором. – Тогда зачем все это? – Спросил он отчаянно, в пустоту, смотря на свои сложенные на коленях ладони так, будто бы там мог найтись ответ. Джейс понимал; ох, конечно, Джейс понимал. Он понимал это, наверное, уже минуте на третьей, но вот осознавать не хотел – профессор Хеймердингер прав, глупое детское упрямство. Но когда Виктор, совершенно бесстрашный, озвучивал то, в чем Джейс боялся себе даже признаться, не оставалось места, чтобы спрятаться. Как сейчас: – Высказать отношение. – Виктор презрительно хмыкнул. – Посмотреть, как на тигра в зоопарке. Теперь молчал Джейс. Поток его злости иссяк также быстро, как до этого наполнился, и теперь он вдруг начал чувствовать себя очень маленьким и глупым – как в детстве, когда он не мог понять, зачем мама завешивает зеркала полотенцем и почему светит на стены фонарем. – Не вини себя. У тебя не было шансов. – Продолжил Виктор, и слова едва касались его маленького, мягкого рта. – Не с этими… Людьми. – Это… – Здесь не работает теория вероятности, Джейс. – Виктор пожал плечами. – Не тогда, когда исход известен всем, кроме нас. – Это все бред. – Джейс тряхнул головой, будто пытаясь сбросить с себя налипшую грязь. – Все, что они говорили, Вик. И про формулу, и про тебя… – Да, я слышал. Хорошего мало. И как у него получается быть таким спокойным? Да нет, Джейс вдруг понял, не получается. Он резко, будто вынырнув из-под воды или очнувшись, увидел, как крепко Виктор сцепил челюсть, и как свел брови, и как его плечи собрались в пружину, и как тихо он звучал, говоря – этот маленький человечек взрывался, как пироксилин; фатальная мощь разрушения, но требуется время на детонацию. Виктор не был спокоен – Виктор сдерживался. – Столько сил, и все зря. И твоих, и моих, чтобы нас просто смешали с грязью. Невероятно. – Эти слова Джейс отдал воздуху. Виктор знал и так, без его ничего не значащих возмущений. Возможно, Джейсу просто хотелось, чтобы и небо, и яблоня, и скамейка, тоже знали. – Столько… Пренебрежения. – Эти люди – не ученые, Джейс, и к науке не имеют ни малейшего отношения. Максимум, кабинетные крысы и теоретики. Держу пари, они и лабораторию-то видели только на картинке в их умном учебнике. – Виктор протянул что-то нечленораздельное, но выразительное, и дернул уголком рта, обнажив на мгновение неровные белые клыки. – Для них мы что-то вроде чернорабочих, вдруг устроивших забастовку. Конечно, им… Неуютно. – Тогда почему они, – Джейс повернулся, стараясь заглянуть Виктору в глаза, – почему именно они решают? Почему они вправе оглашать кому-то приговор? Да какого черта они вообще могут судить о том, кто будет жить, а кто умрет? Кто достоин помощи, а кто нет? Это же безумие, Вик. – Я не знаю. – Виктор вдруг скривился так, будто у него разболелись зубы, и его голос, дрогнув, взлетел. – Серьезно, не в курсе. Сам ломаю голову. Он фыркнул, будто выпустив пар, а потом подпер ладонью острый подбородок. Джейс молчал, и ему вдруг очень захотелось, чтобы на Викторе был хотя бы шарф, – утром он его оставил в доме, – потому что он стал выглядеть так, будто ему холодно. – Но что я знаю точно, – Продолжил Виктор, смотря перед собой, – так это то, что в мире не бывает… случайных вещей. Если по нашему делу вынесено такое решение, значит, это было нужно… Кому-то. Отвратительная мысль, но я не могу перестать об этом думать. Джейс думал сразу и обо всех. О профессоре Хеймердингере, о штатной церберше из университета, и о незнакомой Леди Общественности, и о всех тех лицах и глазах, в которые ему пришлось смотреть, и о тех словах, которые им обоим пришлось выслушать. Виктор ведь тоже был там. Ветер пригнал на небо серые тучи, и солнце медленно остывало. Джейс поежился, глядя на то, как исчезает с земли, скрывается за тенью кружочек света. Он наблюдал за этим долго, – за тем местом, откуда свет исчез, будто надеясь, что снова вдруг откуда-то появится, – и ни о чем не думал. Редкие минуты тишины в голове, наполовину блаженные, наполовину болезненные, они всегда приходили неожиданно, и всегда – после взрыва. В такие моменты он чувствовал себя пустым и гулким, как отзвонивший колокол, и столь же неподъемным. Перед глазами рябило, и в венах занялась давящая, монотонная пульсация, а ушами можно было услышать шум собственной крови. Воздух уносил слова вдаль, подхватывал их и растворял там, далеко, за пределами видимости, в каком-то непроизошедшем, неслучившемся “никогда” – чьи-то слова становятся созвездиями, а чьи-то пылью. Джейс вдруг вспомнил, не к месту, не ко времени, что злосчастная пробирка все еще лежала у него в сумке, надежно спрятанная в футляр. Подумать только, – ну, вот, опять, – вещь, которая могла бы спасти сотни жизней, не только одну конкретную, запросто лежала у него в сумке, и никто о ней не знал. Никто не захотел узнать. Джейс не знал, сколько еще способен был бы так просидеть, прокручивая свою бессмыслицу и так, и эдак, под произвольными углами, рассматривая ее с разных позиций и ракурсов, если бы не ощутил вдруг на своем плече мягкое давление. Небольшой, очень пушистый вес – это Виктор склонил на него голову. Он иногда так делал, словно бы она становилась совсем тяжелой от мыслей, и ее трудно было держать на шее. Джейс, вздохнув, прижался виском к взлохмаченной макушке и не глядя нашел чужую холодную руку своей. Они сцепились крепко, намертво – его пальцы с пальцами Виктора, очень тонкими и очень сильными. – Но я серьезно. – Начал Виктор, начал так, как умел только он: очень печально и очень ласково. – Не нужно винить себя. Ты замечательно держался, и будь там другие люди, все бы получилось, я уверен. – Думаю, что если бы со мной бы ты, мы бы точно получили то, что хотели. – Уверенно откликнулся Джейс, и не услышал; почувствовал по движению мышц, что Виктор усмехнулся: – Я бы еще на моменте с Элджерноном вцепился кому-нибудь в глотку. Знаешь, не выдержав уровня бреда. Вопреки сложности ситуации, Джейсу хотелось рассмеяться. Он это сделал – негромко, вполголоса, – и сам не заметил, как его ладонь, выпутавшись из чужой хватки, скользнула выше, к срезу хрупкой талии и притянула ближе, вплотную. Виктор на мгновение спрятал лицо в его плече. Еще две долгих секунды тишины. Кажется, Джейс подумал, скоро будет дождь, солнце совсем спряталось, а у них ведь нет зонта. – Пойдем домой. – Предложил Виктор. Великобритания была привычна к переменчивости своей погоды. Небо здесь вело себя, как капризный ребенок, то проливая на города потоки слезливого дождя, то ослепляя светом, как вспышкой, то посылая ветра такой силы, что они грозили сбить с ног. Оно помнило Великий лондонский Смог пятьдесят второго года, и те, что были раньше, еще во времена Конан Дойля и Диккенса, и то, что оставалось после них: угольный налет на стенах, масляные запахи заводских труб, тяжелый желтый дым, охотившийся, как опасный дикий зверь, на улицах и проулках, перекрестках и шоссе. Джейсу нравилась Великобритания – с точки зрения литературы и ландшафта, и очень не нравилась, если он начинал смотреть в суть. Прожив здесь свои законные тридцать четыре года, от рождения и до дня сегодняшнего, он так и не понял, ни на йоту, местных устоев и нравов. Со временем научился имитировать, как и любой, создавать иллюзию присутствия самого себя в этом странном обществе, но тем, что принято обычно называть душой, все еще пребывал в детском, колючем недоумении. Иногда оно оборачивалось виной и растерянностью, – снова не то, – а иногда, как сейчас, бессильной яростью, отчаянной злобой на того, кто придумал все это сумасшествие. Этот мир, целиком состоящий из условностей, виделся Джейсу чем-то не лучше кукольного домика, учебным пособием для самых маленьких – как следует себя вести, а как не следует, кем рождаться, а кем не рождаться, с кем быть связанным, а с кем – точно нет. Ввиду вредной привычки не замечать многих вещей, он по сей день слишком сильно удивлялся, удивлялся и негодовал, когда жизнь сталкивала его с ними лицом к лицу. Джейс будто бы бился в запертую дверь, и будто бы во всем мире не хватало воздуха, чтобы из него могли родиться нужные слова. В конце концов, все они оказались ненужными. Кажется, Джейс снова начинал злиться. Его кидало от отчаяния и горечи к ярости беспорядочно, минуя остальной спектр эмоций, как если бы их в нем не существовало вовсе – какая глупость. Глупость, чудовищный бред – все то, что ему сказали. Люди, у которых проблема заключается не в проблеме, а в том, с чем ты близок или не близок, выглядишь ты своим или чужим, кто твои родители, и из какого уголка мира ты взялся – не имеет значения даже то, кем являешься ты сам. И как с ними разговаривать? Какими инструментами, какими методами рушить эту стену? В ней нет ни зазора, ни царапины, столь идеально она сложена, столь крепко сбита – росла и формировалась годами, чтобы теперь обрушиться на Джейса и Виктора своей огромной черной тенью. У него была идея. Столько долгих лет она помогала ему жить, помогала вставать по утрам, помогала каждый день делать что-то, пускай неосознанное, неочевидное, – конечно, Джейс лукавил, самому себе говоря, что его профиль работы не имеет никакого отношения к исследованию, – чтобы приблизить сегодняшний момент. Он должен был стать великим и светлым, как самый длинный день в году, но вышло совсем не так. Неудача, пускай, но какова она была? Унизительная, изломанная и, в конце концов, выброшенная в помойную яму – о, Джейс знал, что запомнит этот сентябрь на всю жизнь. Не так, как он помнил первую встречу с Виктором, не так, как помнил день выпуска, а как помнил первый мамин приступ, как помнил известие о смерти отца, как помнил дом. Ох, может ли статься… – Вик, – Единственный вопрос, который задал Джейс Виктору за все время их пути к дому; когда они ехали в автобусе, – как думаешь, может, я правда сумасшедший? Виктор, всегда занимавший место у окна, оторвался от взглядом проносящегося мимо города: – Ты? – Переспросил он, а потом улыбнулся, но совсем чуть-чуть, то ли нежно, то ли загадочно. – Конечно. Мы все здесь, знаешь ли, немного того. Как у Кэрролла. Как у Кэрролла, подумал Джейс. “Съешь меня”, “выпей меня”, шахматная доска, и вот это все. Как несколько часов назад дом провожал их, также теперь он встречал. Бессловесный и темный, но как будто живой, он выдохнул им в лица пылью. Войдя, Джейс сразу потянулся к выключателю, по привычке, чтобы случайно не встретить никого на стене. Знал, конечно, в сухой теории, что это все суть фантазии, игры света и тени, которые давно уже открыли и обосновали физики. Джейс ведь даже ничего не придумывал нарочно, образы возникали в его голове случайно, рожденные таким далеким уже детством. Сам себе не мог объяснить, зачем возвращался раз за разом, – и в тот мир, и в этот дом, – ведь давно уже мог этого не делать. Будто что-то, невидимое и неслышное, но оттого лишь явственнее ощущаемое, держало его здесь. Здесь когда-то жил отец, и мама, да и сам Джейс – тогда дом не говорил, тогда он был обычным. Время изменило и его, будто сожгло дотла, а потом собрало из пепла нечто новое, нечто жуткое – каменное существо с говорящими стенами, зрячими окнами и плачущими половицами. Может, именно поэтому Джейс и пытался выпытать у него ответ, пытался, отчаянно боясь, что когда-нибудь это вдруг получится – как будто он заранее знал; ему не понравится то, что скажет дом. В темноте ведь так много спрятано. Джейс не мог знать точно, но похоже, что Виктор тоже ощущал нечто подобное. Над ним дом властен не был, – не так, как над Джейсом, – и словно они нашли какую-то гармонию, какое-то хрупкое равновесие, о чем-то договорились между собой. Однако же, Виктор все равно иногда спрашивал, не хочется ли Джейсу отсюда уехать. Вернуться на старую квартиру или найти новую, здесь ведь… Ну, совсем безрадостно. “Безрадостно” – так Виктор это обозначил, и Джейс запомнил его слова. Конечно, он хотел уехать, но, помимо мистики, были и объективные причины тому, почему это сложно: здесь ведь удобнее всего работать над формулой. Это его дом, – или Джейс – дома, – не съемный, и в случае чего не надо будет ни перед кем отчитываться. Опять же, когда-нибудь сюда вернется мама, не вечно ведь ее будут держать в лечебнице, надо привести все в порядок. Иногда Джейс трусливо думал, что было бы куда проще и лучше жить, останься Виктор здесь, с ним, но в следующую же секунду начинал корить себя за саму лишь мысль. Это все не для него, эти тени – они способны погасить даже самый яркий свет. Искренне, Джейс хотел бы, чтобы Виктор был с ним дома, а не в доме – большая разница, – и, все же… Будто тени совсем его не трогали; по крайней мере, Виктор неплохо здесь освоился за полгода. Он и теперь вел себя так, будто его только что не проглотила голодная пасть, а всего лишь открылась скрипучая дверь. Первое, что сделал Виктор, войдя вслед за Джейсом – привалился лбом к дверному косяку и выругался сквозь зубы так крепко, что Джейс вначале не понял, английский это язык или польский. Резко вынырнув из мрачных размышлений, он встревожился: – Больно? Виктор дернул плечом и безнадежно признался: – Нет. Просто они все – идиоты. Джейс вздохнул, беспомощно развел руками, и уже в который раз за сегодняшний день не понял, каким образом и по какому праву сомкнул их у Виктора под тяжело вздымающейся грудью. Ох, пожалуй, ему было все равно, – и на причины, и на последствия, – ему стало все равно, когда он вновь с головой окунулся в знакомый, по-лесному горький запах. Виктор, всю жизнь, как и Джейс, проживший в городе, почему-то пах чащей – непроходимой, дикой, в которую не ступала нога человека, никогда за все бесчисленные тысячелетия, что вращалась по орбите их глупая планетка. Виктор не возражал, когда Джейс сделал это, и Виктор не возражал, когда Джейс на секунду ткнулся лицом в доверчиво открытый белый загривок, и Виктор не возражал, когда Джейс устроил подбородок у него на плече, а лбом ткнулся в холодный, мягкий от сбившихся волос висок. Как странно они, должно быть, выглядят – обнимать кого-то в полутемном коридоре, и кому бы пришло в голову?... Три раза, три движения, и все это – Виктор. Если бы эта минута вдруг оказалась последней в его жизни, то Джейс не мог бы желать другой. Они стояли так еще некоторое время, молча, сплетая в единое целое ритмы дыхания и сердцебиения – Джейс придумывал, что бы сказать. Виктору ведь не легче, чем ему, он только сдерживается чуть лучше, но… Он ведь знал не все. Джейс подумал об этом без ужаса, но с чем-то большим; нечто вроде слепого смирения отчаявшегося человека завладело всем его дурацким, нелепым существом. – Вик, – Джейс позвал осторожно, выдохом прямо в аккуратное, трогательно заостренное ухо, – мы что-нибудь придумаем. Я обещаю, мы… – Мне это не нужно так, как тебе. – Прервал его Виктор. – Я имею в виду, не в той форме. И, честно говоря, мне все равно, что о нас думает или не думает кучка трусливых бездарностей. У них не хватило сил даже на то, чтобы найти объективную причину их “нет”. – Ты сам говорил, Вик; они не считают это необходимым. Я тоже представляю, как мы выглядим в их глазах. – Да плевать я хотел на то, как мы выглядим в их глазах. – Отрезал Виктор очень тихо и очень жестко, и заворочался в руках, развернувшись к Джейсу лицом. – Просто я ненавижу чувствовать себя беспомощным. Злясь, Виктор словно бы зажигался изнутри – сейчас его глаза горели не меньше, чем сотней лесных пожаров; почти рыжие, дымные, опасно блестящие. Звучать он, напротив, начинал не громче птичьего шага, выдавались звоном лишь жесткие, чеканные согласные. – Ничего. – Виктор фыркнул, презрительно дернул уголком напряженного рта. – Кто-то за идею и на костре сгорал. Так что мы, считай, легко отделались. Он легко, как кошка, выпутался из рук Джейса, а сам Джейс не понял, как вообще это произошло. Осознав, что конкретно случилось, он сцепил запястья за спиной и задумчиво протянул, провожая взглядом острую, как игла, острую спину: – Хорошо, что мы не схоластики. – И что наказания за ересь не так строги, как были в прежние времена. – Тяжело усмехнулся Виктор, посмотрев на Джейса из-за плеча. – Ты прав, что-нибудь придумаем. Джейс кивнул. Конечно, они что-нибудь придумают. Даже если прямой путь закончился тупиком, а обходные закрыты – дорога назад ведь им тоже отрезана; точка невозврата наступила тогда, когда Виктор снял с горелки первый физический образец, синтезированный не схемой или формулой на листе бумаги, а воочию, здесь, в маленькой стеклянной пробирке. Следующим местом, где им следовало бы остановиться и выпустить воздух из легких, Виктор выбрал кухню, и Джейс пошел, конечно же, за ним – синхронно, не сговариваясь, они решили не заглядывать в лабораторию; Джейс только вернул туда пробирку, на тот же штатив, а потом смотрел на нее несколько длинных, смазанных секунд. Вышел он, плотно прикрыв за собой дверь. Когда Джейс вернулся, Виктор уже успел распутать бинты и теперь, устроившись на краю дивана и поджав здоровую ногу, отстраненно наблюдал за шипящим на плите чайником. Джейс вдруг подумал о том, что Виктор иногда складывал в самолетики фантики от конфет. Немного забавно и трогательно то, что всей еде на свете он предпочитал сладкое, – желательно, то, что способно хрустеть, – но чай при этом пил без сахара. Джейс об этом помнил и потому, будучи совершенно равнодушным к печенью, с некоторых пор держал в левом верхнем шкафчике пачку. Сейчас она, впрочем, уже стояла на столе вскрытой – конечно, Виктор знал, что это для него, и уже давно не спрашивал; ни о том, можно ли, ни о деньгах. На вопросы о последнем Джейс, например, обижался. Внутренне, но всерьез. – Ты голоден? – Спросил Виктор, не отрывая от чайника взгляда. – Нет. – Джейс сел рядом, бедро к бедру, спиной откинулся назад. – Думать не могу о еде. Виктор вздохнул, шумно, но не тяжело, а потом, будто на что-то решившись, качнулся телом влево, от Джейса, затем вправо, навстречу, как растревоженный ветром лист, и упал головой ему на колени. В этом не было ничего непривычного, – хотя в первый раз Джейс думал, что умрет от столь однозначной близости, – но сердце все равно начало биться в ином ритме, встревоженное, а висках занялся жар, как если бы Джейс держал сейчас в руках что-то очень хрупкое, очень ценное, что-то, что никак нельзя сломать. Что-то, что значимее формулы и ценнее обычной человеческой жизни: просто Виктор, хорошо знакомый; абсолютно крошечный, свернувшийся в колючий комочек, совсем не похожий на ангела – скорее, на угомонившегося чертенка. Как всегда в такие моменты, мир чуть замедлил свой бег, а из звуков с ними остался только мерный стук часов. Джейс, ни о чем больше не думая, запустил пальцы в чистые, мягкие волосы, убрал от чужого лица нависшую челку; наверное, она мешала. Виктор некоторое время молчал, смотря из-под ресниц куда-то вперед, во что-то загадочное и настолько далекое, что Джейс, с его земным зрением, мог наверное, даже не пытаться это увидеть. Что сказала бы мама, узнай она, какая неудача их сегодня постигла? Что она сказала бы, если бы узнала Джейса, и если бы не узнала его? С тех пор, как ее увезли, их встречи стали редки; еще реже были встречи матери и сына. Она по-прежнему почти всегда обращалась к Джейсу на “Вы” и разговаривала с ним, как с незнакомцем, принимая то за нового врача, то за тень, то за “того человека, который пришел в дом”. – Знаешь, – Виктор разорвал нить их молчания, – мир ведь не заканчивается нашим университетом. Он даже Англией не заканчивается. Джейс скосил взгляд: – Что ты имеешь ввиду? Виктор скользнул прохладной, узкой ладонью поперек его бедра: – Мы можем уехать. – Куда, Вик? – Земля большая, Джейс. По сути, мы вольны подать наше исследование куда угодно, хоть на кафедру Калифорнийского университета, там же есть профильная. Не все страны так консервативны, как эта, и кому-то мы можем оказаться нужнее. Найдем место, где нас захотят услышать. Как Джейс хотел бы с этим согласиться. Всей душой, всем сердцем, – да, пожалуйста, пожалуйста, хоть завтра, – но… Предельно ясно было, что имел в виду профессор Хеймердингер, облекая угрозу в обычную свою благожелательность. И потом… Мама. Если что-нибудь случится, Джейс будет далеко и никак не сможет помочь. Мысль, однако, о том, что Виктор готов был бы разделить с ним этот путь, что он готов был продолжать, что он не хотел сдаваться просто так, согрела его, как большой костер в промерзшем до сердца зимнем лесу. – Вик, – Джейс начал, и лишь тогда понял, что ему в самом деле придется сказать, – мы не сможем уехать далеко. То есть, сможем, конечно, но… – Как насчет Лондона или Лидса? – С готовностью предложил Виктор. Он думал о том же, о чем и Джейс всего лишь пару часов назад. В иной раз это осознание захватило бы эйфорией, но сейчас язык примерзал к небу. Джейс едва удержался от того, чтобы поежиться. Виктор говорил так уверенно – он ведь не знал. Матерь Божья, он не знал; даже не допускал подобной мысли – о том, что они оказались запертыми в клетке. Не навсегда, но… Джейс понимал, как происходят такие вещи, понимал он и то, что профессор Хеймердингер не лгал. Скорее всего, он не лгал. Не лгал же? Было почти больно – говорить, говорить в лицо о том, что сейчас они проиграли, что все это из-за Джейса. Это значило разрушить последнюю надежду, но ведь просто промолчать Джейс тоже не мог. С самого детства ему твердили: не будь трусом. – Прости, – Сказал он негромко, и Виктор перевернулся на спину, посмотрел недоуменно. – прости, Вик. Кажется, я окончательно нас подвел. – В чем дело? – Быстро спросил Виктор. Джейс вдохнул, пытаясь выгнать привкус металла из горла. Он даже выдавил из себя замученную, изувеченную улыбку; скорее, нечто, отдаленно на нее похожее: – Едва ли нам позволят сделать это сейчас. Профессор Хеймердингер был достаточно доходчив. – Кто, дядя Хеймер? Чего он наплел? – Сказал, что, куда бы ни подали исследование, везде мы встретим отказ. Он говорил очень долго, но суть была такой. Прости. В лице Виктора что-то изменилось – неуловимо, но краеугольно. Хрупкая, по-девичьи нежная надежда испарилась оттуда, и глаза вновь зажглись нехорошими, чадящими огоньками – два ярких уголька под прозрачно белыми, широко распахнутыми веками. Зрачки метнулись порывами, вправо и влево, не задержавшись ни на чем дольше трети секунды. – Интересно. Виктор медленно выпрямился, зачесал назад волосы. Джейс наблюдал за ним, чувствуя, как ужас подступил опасно близко к глотке. Показалось вдруг, что чуть сгустился, потемнел воздух. Джейсу захотелось взять Виктора за плечи или ребра, вернуть обратно, как был, к себе на колени, попытаться оправдаться, объяснить – и оказаться в этом достаточно убедительным. Но если говорить в теории, могут ли люди биться током? – Смотри-ка. – Виктор продолжил, совсем не то, что Джейс неизбежно ожидал услышать. Его тон был ледяным, заостренным, как выведенное до блеска лезвие. – Они даже признают перспективы исследования. – Вик… – Иначе бы не решились на подобную дрянь. – Виктор тяжело усмехнулся и принялся рассуждать вслух, выплевывая иголки-слова. – Не позволить самим; конечно, это ведь риск. Отрезать другие пути: все правильно, а вдруг получится? Не сублимированный витамин С изобрели, они не переживут такой репутационной катастрофы. Особенно, если мы откроем рты и начнем говорить. Не знаю, как ты, а я бы обязательно открыл. – Верно, – Джейс покачал головой, – это так, и… – Думаешь, у них хватит сил? – Виктор посмотрел на него не зло, не неприязненно; его взгляд вдруг стал почти испуганным, затравленным. – Авторитета? Власти? Или что там еще есть… Много чего, Виктор, Джейс хотел ему сказать. Другое дело, что Виктор не нуждался в объяснениях – он понимал все сам. От свода небес до самых крошечных муравейников, Виктор понимал все – и, конечно, не требовала объяснения обычная людская прагматичность. Не зло, даже не подлость, а просто закономерность; сколько еще было таких историй, сколько случилось до них, и сколько будет после них? Университет не готов рисковать репутацией, и точно также не готов ее терять – а отпустить Джейса и Виктора в свободное плавание могло означать и это. Виктор ведь прав – где-то их точно услышат. В Британии есть много научных сообществ разного профиля; есть они и в Америке, и в Испании, и даже в Польше. Где угодно они, Джейс и Виктор, будут чужими – то есть, ситуация не изменится относительно нынешней, но не во всем мире, и даже не во всей Европе принят столь отвратительный менталитет. Если хорошо поискать, их послушают. Могло бы получиться, если бы их родной университет не готов был обернуться из друга страшнейшим врагом. Там знали о Джейсе и Викторе слишком много. Несколько разгромных статей, неприятные пара строк о наследственности, ошметки сплетен и слухов, а, возможно, найдутся и объективные причины возражать – тогда они потеряют и новый шанс. – В ближайшие полгода – точно. – Обреченно подытожил Джейс. – Боюсь, они будут следить за каждым нашим шагом. – Твари. – Рыкнул Виктор. Джейс промолчал. В самом деле, здесь нечего было больше сказать. Чувствовать себя запертым в клетке, находясь на свободе – не новое чувство, но сейчас оно жгло совершенно иначе. Дотла, до пепла. За окном крепчал ветер. Он завывал в щелях кирпичной кладки и проникал внутрь зябким, зазубренным холодом. От него тянуло загривок; даже Виктор поежился. Джейс посмотрел в окно и заметил, что на него уже упали первые капли противного осеннего дождя. Небо было мрачным и тяжелым, хотя день только-только перевалил за середину. Какой необычно долгий. Необычно долгий и необычно темный, даже для осени. Джейсу показалось вдруг, что он уже очень давно не видел рассветов – целую жизнь. Будто бы вообще, в принципе, в целом и в сути, не существовало никогда никаких других рассветов, кроме как в них самих. А вокруг – темнота, тени и ветер. Только чужие глаза, как два маячка в этом непроглядном, полупридуманном, а оттого лишь более настоящем тумане. Джейсу так отчаянно захотелось их увидеть, и он не придумал ничего лучше, кроме как развернуть Виктора лицом к себе, ладонью за горящую гневом щеку – осторожно, как если бы одно неловкое движение могло его сломать. Виктор действительно на него посмотрел. Он вскинул взгляд так, что Джейс едва об него не порезался – конечно, это было невозможно, но кто мог запретить ему чувствовать? Только ради этого взгляда стоило бы жить, в конце концов – и Джейс готов был сделать, что угодно, лишь бы Виктор не переставал смотреть на него так. – Ладно. – Улыбка появилась на чужом лице, – но немного, наверное, своем, – как проблеск солнца. – Полгода – в конце концов, реальный срок. Если нас считают неправыми сегодня, то окажемся правыми завтра. Джейс смотрел, завороженный, уже в который раз, – каждый, будто первый, – на то, как лучи лампы преломляются в гранях карей радужной оболочки, и совершенно не помнил, как говорить. – И… Вот еще что. – Виктор осторожно прочистил горло. – Что бы ни говорили на этой… комиссии, да; помни, что это все, по большей части, бред. Они нарочно выводили тебя на реакцию, ты же понимаешь? Это… Как подавать тепловой импульс. Намеренное превышение критической температуры. Чужая ладонь легла на его плечо – крепкая, верная. Джейс, не думая, отерся о ее тыльную сторону щекой. Виктор не выдержал, фыркнул; видимо, ему опять стало щекотно. – Я понимаю. – Ответил Джейс на выдохе. – Просто… Сам факт. Как в грязи извалялся, правда. – Я знаю. Я ведь тоже там был. – Напомнил Виктор. Виктор тоже там был. Да, конечно, а Джейсу было невыразимо стыдно от того, что он подверг его всему этому, и даже не смог защитить. Кто точно не заслуживал в свой адрес всего того, что было сказано – Виктор. Про самого Джейса можно наплести многое, и что-то окажется правдой, но точно не о нем – не о том человеке, чье сердце без труда вмещает весь мир, со всеми его удачами и неурядицами. Иногда Джейс чувствовал, будто бы на его плечах лежит полная ответственность за то, что может случиться с этим сердцем, и потому втройне мерзко было осознавать, что сегодня он позволил его ранить. Конечно, Виктор говорил, что ему все равно, слишком самостоятельный для того, чтобы измерять себя чужими мнениями, однако не менялся смысл, и гневный блеск из чужих глаз никуда не девался. Да и, в конце концов, в изначальной сути; Джейс из них двоих – мужчина, а Виктор еще и меньше него раза в два. И зачем ему все это, Джейс в который раз растерянно подумал, оставаться здесь, в месте, которое, очевидно, приносит больше вреда, чем пользы? – Извини, – начал Джейс, на ходу подбирая слова, – за это тоже, правда. – А что ты мог сделать? – Как будто бы я не должен был позволять всего этого. Ты ведь не мог ответить, а я все заранее испортил, и… – Так. – Виктор его прервал, тихо, но бескомпромиссно, тряхнул головой, словно выбивая оттуда лишнее. – Приехали. Джейс едва не прикусил язык и уже открыл рот, чтобы спросить, однако Виктор не позволил ему издать ни звука. – Послушай меня. – Тонкие пальцы на его плече сжались крепче, но не порывисто, а, скорее, задумчиво; хватка то ослаблялась, то усиливалась вновь. Виктор посмотрел прямо ему в лицо, очень внимательно, щурясь так, как если бы пытался в нем что-то найти, только ему нужное и понятное. – За все время, что мы с тобой знакомы, ты не испортил ничего ни разу. Дефлегматор не в счет, я тоже иногда бью стекляшки. Я серьезно, Джейс, есть обстоятельства, которые просто-напросто от нас не зависят, и ты не можешь держать под контролем все, как бы ни хотел. Некоторые вещи иногда… Происходят, и мы не можем на них влиять. Это то же самое, что винить себя во взрыве звезды. Или в том, что завтра пойдет дождь. Ты не можешь знать всего, и я не могу знать всего. Даже они не могут, пускай и считают иначе. Но это ведь их проблема, правильно? – По-моему, они не считают проблемой. – Проворчал Джейс, занятый совсем другими мыслями. – Ну, – Виктор прихватил клыком уголок рта, – черт тогда с ними. Когда это начнет мешать, будет уже слишком поздно. В его словах не было ни капли мстительности, только констатация очевидного факта. Иногда Виктор звучал настолько мягко, что Джейс готов был раствориться в одном только звуке его голоса – как сейчас. В голосе, во взгляде, в ощущении чужой ладони на своем плече; это до сих пор ощущалось, как сон, как будто Джейс, отчаявшись, просто придумал себе Виктора, его тело и суть, ведь – так ему казалось, – никакой мир, никакая вселенная не смогли бы создать и сохранить в себе подобное. Хрупкая нежность этого человека отзывалась при прикосновении холодом стали, а тепло глаз могло не только греть, но и жечь; Джейс видел сам, хоть этот контраст редко относился к нему – почти никогда, на самом деле. Его выходки и сомнения Виктор выдерживал с невероятной стойкостью, с тем снисходительным терпением, с которым родители смотрят на детей. Иногда Виктор бывал колючим, да, правда, – как сегодняшним утром, – но эти иголки были не больше, чем инеем на стекле, тающим от тепла пальцев. Видит Бог, – не только тот, что един, но и все боги на свете, – Джейс очень хотел видеть Виктора счастливым. Джейс хотел бы, конечно, иррационально и необоснованно, потому что весь таковым являлся, чтобы он сам, пускай и малой частью, являлся причиной этого счастья. Не сказать, чтобы не старался, но недостатки ведь все еще перекрывали достоинства – взять, например, сегодня; как бы там ни было, от неудачи Джейса пострадал не только сам Джейс. И мама, и Виктор… Но у них же есть время. Мир не закончится завтра. – Я иногда вообще не понимаю, – Выдохнул Джейс обезоруженно, в пустоту то, что никак не мог удержать внутри, – зачем ты продолжаешь со мной возиться. Он редко высказывал это вслух, но страх оттого становился лишь больше: что Виктору надоест, что его когда-нибудь не хватит. Откуда-то Джейс знал, что не переживет этого дня. В иное время он наивно верил, будто Виктор будет с ним всегда, все отведенное им время, а иногда, как теперь, сделав очередную глупость, ужасно пугался мыслей о неизбежном конце. Предпочитал помалкивать, чтобы случайно не навести Виктора на опасную мысль, – не прежде, чем Джейс попросит от него определенности, – но сегодня все было не так, как обычно. Возможно, он правда немного помешался, кто теперь разберет? До его слуха донесся вздох, тяжелый и шумный – похоже, для этого Виктору понадобилось использовать всю силу легких. Потом Джейс увидел, как легко, свободно дернулся уголок белого рта – Виктор улыбнулся и вновь покачал головой. Он вдруг стал выглядеть так, будто Джейс сказал какую-то невероятно забавную вещь, безобидную глупость, которая была настолько очевидной, что не требовала ответа. Его ладонь, будто чего-то ища, опустилась от плеча Джейса к запястью – Виктор не мог обхватить его пальцами, но все равно сжал; тупой ноготь прижался краешком как раз к бьющейся вене – к срединной, похоже. – Слушай, – проговорил Виктор, добродушно фыркнув, – не знаю. Совершенно нет идей. Даже не зарываясь глубоко в собственную память, Джейс мог бы биться об заклад, что так на него не смотрел никто и никогда – как на что-то очень ценное. Чужие взгляды задерживались на нем скользяще, мимоходом или по случаю; Виктор же смотрел прицельно, сосредоточенно, словно бы прекрасно знал, что видит. Скудный, но теплый свет ютился в гранях его глаз – блики сияли, совсем как звезды в небе над Англией, которое Виктору так нравилось. Джейсу тоже следовало бы научиться; везде, где бы ни оказался, находить то, что нравится. С другой стороны, Виктора он уже нашел, а вместе с ним великое множество важных вещей – да, и ночное небо тоже. Они обязательно разберутся, Джейс вдруг стал в этом уверен. Со всем, что свалилось на голову, ведь не может же быть так, чтобы не получилось? Если кажется, что все закончилось плохо, – это однажды сказал Виктор, – значит, это еще не конец. Так себе, ближе к середине. И мама, и другие люди; – все те, о ком они думали, работая над формулой, и которых не могли теперь подвести, – скольким они смогут помочь? В конце концов, они зашли слишком далеко, чтобы теперь просто сдаться. У них есть время; Джейс повторял это себе настойчиво, навязчиво, отчего-то чувствуя в горле странную горечь. Пока еще есть. – Профессор Хеймердингер отправляет меня в отпуск. Кстати. – Вдруг вспомнил Джейс и сам удивился тому, насколько устало и безынтересно прозвучал. Вздохнув, он откинулся на спинку дивана и потянул Виктора за собой – взъерошенный затылок лег во впадину под ключицей. – Надолго? – Уточнил Виктор. – На три недели. Виктор присвистнул: – Ну… Вполне неплохо. – Неплохо? – Переспросил Джейс почти оскорбленно. – Если бы мне платили за то, чтобы я три недели не появлялся на работе, я бы обрадовался. Наверное. Оба знали, что это не было правдой, но все равно Джейсу стало немножко легче. Если посмотреть на вопрос с несколько другого ракурса, то Виктор оказывался по-своему прав – неплохо, у них будет время как следует подумать; о том, что они упустили, что конкретно пошло не так и что можно будет сделать, чтобы избежать проблем в следующий раз. Джейс не знал, сколько еще способен вот так вот просидеть. Вставать абсолютно не хотелось, не хотелось вновь запускать ход их остановившегося времени. Разделенное на двоих, оно почти не двигалось. Виктор молчал, прикрыв глаза, дышал ему в грудь – тепло проникало даже под ткань рубашки. Кажется, старые слова у них обоих закончились, а новые еще не успели родиться; так странно ощущался переход от отчаяния к надежде. Что за день, Боже праведный. Такой долгий, но вместе с тем до неверия короткий – а ведь он еще даже не закончился, лишь подкравшись к своей середине. Утро, дневник, формула, потом автобус, комиссия и профессор Хеймердингер, а потом вновь автобус и, наконец, дом. Сейчас он молчал, тихий до странности; не выл и не скрипел, будто затаившись. Синие тени сновали туда-сюда, от одного темного угла к другому. Джейса они мало беспокоили – сейчас ведь день, сейчас ведь здесь Виктор, и бояться нечего. О том, что будет, когда настанет вечер, он старался не думать. Сознание будто бы на время отделилось от тела, тяжелого и совершенно, похоже, лишнего, и теперь Джейсу казалось, будто бы он видит мир изнутри, в его общей, непоколебимой сути. Он редко терял связь с реальностью, полностью отдавая себе в том отчет, но каждый раз это, отчего-то, ощущалось очень привычным и верным; как вернуться домой, промокнув насквозь под злым осенним дождем. Или как сказать что-то, что давно хотел, но не решался. Еще одна мысль,не назойливая, но постоянная, занимавшая его голову, наполнявшая грудь – надо сказать Виктору. Может, сейчас не место и не время, и день не тот, и настрой, но когда им выпадет лучше? Чем дальше, тем меньше Джейс верил в то, что когда-нибудь ему будет достаточно – солнца, воздуха или звезд. В спутанную клейковину его мыслей настойчиво прорывался какой-то звук – отвратительный, монотонный звон. Джейс поморщился, а Виктор отнял голову от его плеча: – Телефон. – Негромко заметил он. – Телефон. – Подтвердил Джейс. – Звонит. – Ага. Не хочу отвечать. – Может, что-то срочное? – Неуверенно спросил Виктор. – Уже полминуты надрывается. Полминуты? Ох, это много; и как не заметил? Но Джейс не соврал: он в самом деле не хотел отвечать. Это нежелание было сродни зубной боли, такое же противное и настойчивое. Путь от дивана до коридора чудился невероятно долгим, как несколько миль по удушливой летней жаре, однако Виктор был прав; не будь срочности, давно бы уже оставили попытки. Эта мысль напомнила Джейсу о том, что неплохо было бы иметь хоть какую-то ответственность – может, по работе. Но что там могут сказать такого, чего они еще не слышали или не знали? С видимым сожалением оставив Виктора, – впрочем, он тоже тотчас поднялся, – Джейс отсчитал, идя по коридору, вновь проснувшиеся секунды, и снял трубку. – Да? Виктор остановился в дверном проеме, привалившись ломким плечом к косяку. Стоял он против света, и приходилось приглядываться внимательно, чтобы различить хоть что-то, кроме темного, тонкого силуэта, похожего на тень. Такую же, какие высыпали вдруг на потолок и наступили на отблески лампы. Каждый раз они оживали непредсказуемо, напоминали о себе в самый неудобный момент. Голос в трубке был Джейсу знаком – поэтому сразу заставил похолодеть. Крошечные, невидимые волоски на загривке встали дыбом, к горлу подкралась тревога. По ту сторону провода говорили ровно, буднично, а Джейс слушал и забывал, как дышать. – Когда это произошло? – Он только и смог спросить. Виктор изменился в лице, свел брови. Джейс посмотрел на него растерянно и, похоже, было в его взгляде что-то такое, что заставило Виктора оторваться от косяка, сделать несколько коротких, неслышных шагов навстречу. Свет, оставленный у него за спиной, испуганно мигнул; его ударила тень. Что-то липкое, тянущее заполняло его голову. Виктор, сотканный из темноты, смотрел, склонив к плечу голову. – Вы сказали, – Джейс уточнил, – “последний”? Значит, были еще? Голос поставил его перед беспощадным фактом. Принадлежал ли он человеку, подумал вдруг Джейс, или это кто-то из обитателей дома научился говорить с ним столь странным способом? Ах, нет, это все сказки – фантазии, и только, способ побега от сиюминутного. Да нет же, черт возьми. В его теле не осталось ни горечи, ни злости, возмущения, лишь стылый, застарелый ужас вскинул голову. Всеобъемлющий, огромный, как дикая черная река, который всегда охватывает при встрече с неизбежным. Чтобы найти равновесие, Джейс уперся локтем в стену, прижав им мелкую вертлявую тень, и в него же уткнулся похолодевшим лбом. – Я приеду. Скажите, когда. Теперь он не мог видеть Виктора – главная ошибка. В глазах рябило, было совершенно темно. Мама говорила, что за углом тебя всегда подстерегают, и что картины хранят воспоминания на обратной своей стороне, что они вплетаются в холст вместе с нитями, и что фотографии смотрят через глубину лет, и что твое имя станет твоим последним домом – неизменно, неизбежно, единственно верно, как день или Бог. Джейс не верил в Бога, а маме не помогали ее молитвы на латыни. Даже заученные наизусть, они были бесполезны – это как отправлять письмо мертвому адресату. Виктор говорил, что ему становится плохо от запаха воска и ладана. – Я понял. Через час-полтора, не больше. К черту – поймает машину. Так быстрее. Голос по ту сторону провода стих, и Джейс вернул трубку на место. Ни одной мысли не было у него в голове, и он как-то совершенно перестал ощущать себя; почувствовал спиной только холодную стену, а плечом – тень. Потом снова увидел Виктора, очень встревоженного, вытянувшегося в струну, и не нашел слов. – Джейс? – Виктор выдохнул, сдув пыль молчания. – Что-то случилось? Джейс посмотрел перед собой: – Это из лечебницы. – Негромко пояснил он, втайне надеясь, что тени не услышат. – По поводу мамы. – Что с ней? Если бы Джейс знал точно. Виктор не так часто требовал от него невозможного, но сейчас каждое слово до крови резало горло. Перед тем, как начать, Джейс прокашлялся: – Приступ. Говорят, что не первый. Говорят про… Про угрозу жизни. Планируют переводить на другую форму терапии и продлевать срок лечения, но для этого нужно… Мое присутствие и согласие. Надо ехать. Виктор опустил задумчивый взгляд. Будто бы он что-то внутри себя считал или взвешивал. Как быстро заканчивается время, подумал Джейс. Уму непостижимо. Какая злая, беспощадная ирония – именно сегодня, именно сейчас. За окном бесновался ветер, свистел в щелях. От него не могло быть холодно, но тогда от чего еще? Джейс многого не помнил, не знал; в памяти отложилось, что, когда он был маленьким и маму забирали, она писала ему письма, а Джейсу их никогда не показывали. Он искал их с азартом охотника и отчаянием брошенного ребенка, – был ли таким? – и всегда обнаруживал; то на полках, то в шкафу, то в мусорной корзине. Потом сообразили, начали сжигать, но оказалось уже поздно. Он четко помнил один листок, целиком, вдоль и поперек исписанный его именем,”Джейс”. И другой, почти нетронутый; только в самой середине одно слово, разбитое, как молнией, вмятиной – “осколок”. Мама часто разбивала зеркала в приступах, потому что не узнавала себя в них. Джейс тоже иногда боялся в них смотреть; вдруг увидит незнакомца? – Поедем сейчас? – Голос Виктора, совершенно парадоксальный, нежный, но твердый, вырвал его из тени воспоминаний. Джейс вскинул голову: – Поедем… – Он начал и тут же оборвался, – Ты поедешь со мной? – Если тебе это нужно. – Просто ответил Виктор. В другой раз Джейс сделал бы все, чтобы этого не произошло, однако сейчас, как и всякий трус и сопляк, не смог найти в себе ничего, кроме безграничной благодарности. Он не помнил ничего, ни взглядов, ни лиц, все они остались в том времени, во времени его детства и юности; будто бы Джейс нарочно вычеркнул добрую половину своей памяти. Не хотел вспоминать и теперь – не тогда, когда они, оба, собравшись за десять минут, вышли в ветер. Джейс оглянулся на дом; о, он выглядел торжествующе. Конечно, он знал, он слышал – обо всем и про все. Он знал, что звонил сотрудник больницы, человек с идеальным голосом, который не могли исказить даже помехи плохой связи, и с идеальными формулировками. Продолжительный психоз. Бредовые приступы. Третий за неделю, скорее всего, вина электросудорожной терапии. Нужны более радикальные формы, более серьезные препараты, но ничего не делается теперь просто так, без согласия ответственного лица. Почему не сообщили раньше? То, о чем Джейс не спросил; какая разница, что бы это изменило? Даже то, что Виктор держал его за руку, не способно было помочь. Не с этим. Ужас, преследовавший его, был постоянным и тупым – его иссушило время и приглушила привычка. Слишком много для одного дня. Слишком много для одной жизни. На севере небо темнее, чем на юге – тучи шли оттуда. Это Джейс заметил из окна пойманной машины, заметил отстраненно, как и то, что город сегодня был мрачен и влажен, что сегодня он напоминал многотысячное кладбище. Не только дом на отшибе – все дома наблюдали за ним, полуслепые и какие-то увечные. Мама. Джейс не был у нее две недели, – врачи настойчиво намекали, что нет нужды, – и она по-прежнему его не узнавала. Он привык. Но что ему уготовано теперь? Что он увидит сейчас, когда машина остановится? Джейс не мог предполагать: эта невозможность горела у него под горлом и отзывалась нервной дрожью в запястьях. Тучи сгущались – снова будет дождь. *** Лечебница выглядела усталой. Старое, огромное здание из красного кирпича, построенное, будто бы, много веков назад. Оно хищно ощерилось шпилями двух прямоугольных башен, а перед собой раскинуло, как полотнище, двор, обнесенный со всех сторон высокой оградой, сваренной из черных металлических штырей. Они тоже были похожи на зубы. Темные, вытянутые окна тоскливо смотрели из-за решеток, над двустворчатыми входными дверями зиял, как обуглившийся след от выстрела, пыльно серый циферблат. Арку под ним поддерживали побитые временем, согнувшиеся от тяжести толстые колонны. Джейс много раз видел это здание, но никак не мог привыкнуть к тому, что оно совершенно мертвое. Его и пугала, и ужасала эта мысль – истлела даже медная табличка с названием. Что говорить о человеке, если умирает даже металл? Если даже самая прочная конструкция рано или поздно рвется в клочья? Ее покрывает налет, раздирает ржавчина, так, что написанное теряет смысл, а камень перестает быть надежным. Джейс мог лишь успокаивать себя тем, что, вопреки облику, это был лучший вариант из возможных: не просто “свалка сумасшедших”, как однажды неудачно выразился один из его коллег, а именно лечебница. Многие подобные ей до сих пор действовали по старому бесчеловечному образцу, сформированному викторианской эпохой – просто спрятать, запереть и убрать с глаз, чтобы не путались под ногами; здесь же происходило хоть что-то и, опять же, здесь знали маму. Не то чтобы у Джейса был большой выбор – сложно сказать, был ли он вообще. Виктор смотрел настороженно, почти враждебно, будто бы сразу примерялся, куда бить. Двери открылись со скрипом, а захлопнулись резко, как капкан. Внутри жило эхо. В огромном каменном коридоре с высоким сводчатым потолком ему было очень уютно, и оно готово было отражать каждый, даже самый ничтожный звук. Шаги эхо разбивало на целый спектр щелчков и скрежетов, унося их в самые дальние и темные углы; рассказать теням, что кто-то пришел. Это место редко принимает посетителей, Джейс знал. Воздух здесь был холодным и пах йодом напополам с застарелой сыростью. На языке от него оставался навязчивый привкус меловой пыли. Света совсем немного; только для того, чтобы видеть. Может, приглушили лампы, потому что теперь день – впрочем, когда приходишь сюда, время суток перестает иметь всяческое значение. Неважно, утро или вечер, в коридорах всегда одинаковый полумрак. Наверное. Джейса встречали здесь, как старого знакомого, которому не очень рады. Ох, он и сам не рад был находиться здесь. Известный Джейсу по прошлым временам доктор, – рослый, крепкий мужчина, больше смахивающий на шотландца, чем на британца, – кивнул в сторону притихшего Виктора, и Джейс пояснил: “он со мной. Останется здесь, в коридоре”. Бросать Виктора там, наедине с эхом, невидимым потолком и огромным пространством, – в нем так легко затеряться, – не хотелось, но взять с собой было, помимо того, что невозможно, так еще и хуже. Если бы только можно было спрятать в карман, как брелок или ключи, но ведь даже Виктор не был настолько маленьким. Возможно, Джейсу просто чудилось, но выглядело так, будто в прошлый раз эти стены были уже, а коридор – короче. В его памяти он всегда был несколько искажен, будто бы пространство само решало, каким покажется в следующий раз, какой воссоздаст свою темноту и глубину, и в каком свете покажет свое эхо – две недели назад оно было мягким, вкрадчивым, а сейчас предстало резким, почти лающим. Тенистые сгустки ютились по углам и наблюдали оттуда. С равными, математически выверенными промежутками в стены были врезаны колонны и двери; выступ-впадина, снова выступ и снова впадина. На первом этаже никто не жил, – маму, например, держали на третьем, в левом крыле, – и поэтому на дверях не было этих жутких решетчатых окон, только таблички. Соцветие разнообразных медицинских понятий – будь Джейс чуть более рациональным, он не стал бы в них всматриваться. Виктор остался у регистрационной стойки при входе, и Джейса иногда, – через каждые три шага, – тянуло оглянуться, проверить, различим ли еще тонкий силуэт, или темнота уже сделала свое дело; все, что попадало сюда, рано или поздно скрывалось ею. Местные тени считали людей своей законной добычей; Дьявол, нет, ему не стоило приводить сюда Виктора. Дальше из темноты родилась лестница. Широкая, тяжелая, и время тоже оставило на ней свой след – на посеревших ступенях и поеденных серостью перилах. На вершине пролета, как жертвенный костер, горело бледным светом окно, схваченное с внешней стороны тяжелой металлической рамой, а по внутренней обнесенной решеткой. Правила безопасности, Джейс знал; стеклом можно легко покалечить. Себя или кого-то еще – неизвестно, что хуже. Они преодолели уже ступеней пять, когда доктор начал, наконец, говорить: – Все это, я боюсь, крайне неутешительно. – То есть? – Джейс ровно уточнил. – Я имею ввиду, прогнозы ведут нас в никуда. Пока рано готовиться к худшему, но в прошедшие недели приступы участились. Последний был сегодняшним утром. – И чем они характеризуются? Доктор всегда был немножко поэтом, и потому конкретики от него приходилось, порой, добиваться. Джейс привык к этому, как привык ко многим вещам в своей жизни – не получалось совладать только с маленьким, противным словом “пока”. “Пока рано готовиться к худшему”. А что будет потом? Глупый вопрос. Никому не дано заглянуть в будущее, время исчисляется лишь тем, что происходит здесь и сейчас: лестницей, окном, сыростью и тенью. Окно разрубило лестницу на два канала, в левую и в правую сторону. Свернули налево. От первого этажа они поднимались к третьему, и только на их рубеже доктор снова заговорил, будто вдруг вспомнив, что ему задали вопрос: – Миссис Талис склонна к разного рода бредовым идеям. Это достаточно типично для ее случая, но… В последнее время течение болезни все серьезнее осложняется истерическими припадками. Эхо крало хвосты чужих слов, преобразовывая их до неузнаваемости. В стены улетало слово “время” целиком, а возвращалось протяжным, жалобным “н-я”. Джейс свел брови, но ничего не ответил, молчаливо предлагая доктору продолжить. Намек был понят, пускай неохотно: – Мы успешно их купируем, но пока сложно понять, что служит основным возбудителем. Беспокоит лишь то, что тяга к самоповреждению растет. Изобретательность, к сожалению, тоже. Электросудорожная терапия приносит свои плоды, но, чего греха таить, хватает и рисков. Ох, все это Джейс знал. Спасаясь от ужасных образов, которые рождало ее сознание, мама часто причиняла себе боль. В приступах она часто начинала искать смерти, и удержать ее, не попав под удар самому, бывало порой сложно, практически невыполнимо. Все это Джейс знал – от одного из таких у него самого остался шрам на запястье; от разбитой тарелки, он помнил тот осколок, прозрачно синего цвета. Маму душили воспоминания и картины прошлого, выходили изо рта мыльной пеной и кровью из-под сорванных ногтей, но ничего из этого не могло выгнать их из ее головы, из той части сознания, куда тени пустили корни и вросли глубоко, как толстые, вековые деревья. В боли мама искала тишины, а в смерти – спасения. Едва ли осознавала это сама, ведь потом, в прояснении, мучилась чувством вины – ее Бог запрещал смерть. Куда больше Джейса всегда пугали последствия; когда после взрыва наступала не ясность, а мутное, тяжелое беспамятство. В нем мама могла находиться днями. Чаще всего, Джейс, наученный горьким опытом, успевал вмешаться вовремя, не дать запуститься губительному механизму, однако… В последний раз он потерпел поражение, которое и привело маму сюда; а сегодня проиграл еще раз. – Разумеется, ее выписку придется отложить. – Продолжил доктор, открывая тяжелую дверь, ведущую в левое крыло. – Это необходимо. К тому же, стандартные дозы, боюсь, уже не способны помочь. Мы ограничиваем курс ЭСТ десятью сеансами, чтобы минимизировать угрозу потери памяти, и… Он помедлил, словно бы ожидая, что Джейс вдруг его перебьет или хотя бы издаст какой-то звук – Джейсу, однако, сказать было нечего. Теперь он не чувствовал даже обычной своей беспомощности, только тупое, нудное колотье в правом виске. Ему даже не было страшно; возможно, ужас просто тоже вошел в привычку. – Мы с вами, в некоторой степени, коллеги, мистер Талис. – Обреченно продолжил доктор. Его шаги сплетались с тем эхом, которое рождали слова. – Вам должно быть понятно. – Мне понятно. – Уверил Джейс. – Повышение дозировок, некоторые новые препараты – это необходимость, а не прихоть. Надежда на то, что не дойдет до более радикальных методов шоковой терапии. Доктор говорил так, будто Джейс возражал. Он, свою очередь, этого не делал. Выходов было немногим более, чем один: конечно, можно было бы попробовать настоять на том, чтобы оставить план лечения неизменным, но… – Чем закончился последний приступ? – Спросил Джейс, уже не удивляясь тому, как спокойно в этих стенах звучал его голос, и как он растворялся далеко, за пределами видимости. От ответа на этот вопрос зависело многое, но его перспектива тоже уже не пугала. Если есть надежда, следует за нее цепляться, хоть формулировку “повышение дозировок” и можно было легко перевести в “быстрая транквилизация”. Химическая смирительная рубашка; всегда найдется способ, даже если, – к счастью, – запрещены настоящие. – Попыткой самоубийства. – Неохотно ответил доктор. – Неконтролируемая агрессия, психоз, асфиксия. Травма головы, а некоторые повреждения пришлось зашивать. – Как до этого дошло? – Джейс удивился вполне искренне и пояснил: – Чтобы появились повреждения, которые необходимо зашивать, нужно сначала найти что-то острое. – Я понимаю ваше недоумение, но вы сами должны представлять, насколько люди с ее диагнозом могут быть… Целеустремленными. Достаточно какой-нибудь мелочи. Мы следим за нашими пациентами, само собой, но в чем-то они умнее нас. В любом случае, сейчас нет причин для беспокойства, миссис Талис находится в строгой изоляции под постоянным контролем. Ох, да. Джейс понимал. Ответ не устраивал его в конкретике, – и все же, доктор? – но суть ведь не менялась. Крупицы надежды, которые он собрал внутри себя за весь сумасшедший день, оказались совершенно бесполезными. Этот коридор был похож на первый, только тишины здесь было меньше, а дверей – больше. Они выглядели тяжелее, чернее, и все были заперты. Призванные не пропускать слишком много звуков, они справлялись со своей задачей не вполне; Джейс слышал то шорохи, то слова, то краткие выкрики, больше похожие на то, как кричат животные. Пространство снова вытворяло странные вещи: искажалось и кривилось, и оттого казалось, будто каменный пол поднимается чуть вверх, в гору, как если бы хотел до чего-то дотянуться. Странным казалось то, как отчаянно он пытался соответствовать правилам перспективы, которые в обычное время здесь, судя по всему, были не властны. Ряды колонн и дверей представлялись Джейсу бесконечными; чем дальше он шел, тем больше их появлялось. Должно быть, очень легко заблудиться, если придешь сюда один, ведь из отличительных знаков – только таблички с номерами, совершенно чуждые мрачной величественности здания; они были сделаны из серого пластика. Настоящий лабиринт, строгий, собранный из прямых углов и линий, не поможет ни красная нить, ни хлебные крошки, и повсюду прячутся голоса. Наверное, эхо хранит их годами, каждый, даже самый маленький, самый ничтожный звук, чтобы потом ответить им на чье-то вторжение – как сейчас оно отвечало Джейсу. – Я могу ее увидеть? – Спросил Джейс. Вряд ли, если маму держат в изоляции – попытаться, впрочем, стоило. – Можете. Но говорить с ней нет смысла, хоть у вас до этого неплохо получалось. Лишних потрясений нам сейчас точно не нужно. – Она меня не узнает. – Сказал Джейс эху; чтобы эти слова оно тоже сохранило. – Тем лучше для вас. Возможно, доктор был прав – по-своему. Всегда и все зависит от точки зрения, от того, под каким ракурсом смотреть. Расстояние зависит от точки зрения, и пространство зависит от точки зрения, и человек тоже зависит от того, какими глазами на него глядят. Достоверно: Джейс не знал, какими глазами он смотрел на маму. Ему было позволено немного – только заглянуть в квадратное окошко, врезанное в дверь одиночной палаты. Стены внутри были обиты то ли войлоком, то ли еще черт знает чем – “в любом случае, ничего острого”, неловко усмехнулся доктор, но Джейс шутки не оценил. Человека среди до удушья мягкой серости он заметил не сразу, понадобилась несколько секунд, чтобы из скудного света выцепить знакомую тень. Он уже видел маму такой, неоднократно; совершенно потерявшей цвет, смотрящей внутрь себя собранными до игл, мутными зрачками. Видел он и ладони, стянутые то ли бинтом, то ли марлей, и темные пятна, на ней неизбежно проступившие. Доктор говорил про швы, Джейс вспомнил – ох, не мог же он предположить, что речь шла о голове. На левом виске был выстрижен клок волос, и потому рана хорошо просматривалась: длинная, остроугольная кривая, похожая на жирную, согнувшуюся в повороте сороконожку. Заштопали поперек, косым хирургическим швом – у сороконожки получился, будто бы, костистый, темно-бордовый хребет. Джейсу вновь захотелось спросить, как так получилось, но он не стал – ничего здесь не изменит сути. Что бы он ни сказал сейчас, квадратная коробка с игрушечными войлочными стенами не исчезнет, и никуда не уйдет слепая серость взгляда, и плечи, согнутые, как под огромной тяжестью, не расправятся. Со дня первого в этом эпизоде приступа мама сильно потеряла в весе, и теперь, под беспощадным больничным светом, была похожа на восковую фигуру, не на живого человека. Кожа, тонкая до хруста и желтая, – будто бы высушенная, – хранила следы царапин; на лице и шее остались красные полосы и пятна. Под глазами, безжизненными и тихими, залегли темные отчаянные круги и безвольно, смиренно расслаблены были сухой рот и потускневшие брови. Джейс удержался от выдоха и удержался от взгляда. В самом деле, смотреть на доктора было незачем и не о чем. Он заметил, что губы у мамы вдруг ожили, зашевелились, но не смог не прочитать, ни услышать слов. – В последнее время мы все чаще слышим от нее только молитвы, – объяснил доктор, – но иногда она бредит вслух. – О чем она говорит? – Спросил Джейс, уже зная ответ. – Про незнакомцев в отражениях, про тени и про поезда. Много про смерть, чуть меньше – про мертвого сына. Я извиняюсь, но… – Да нет, я тоже это слышал. Извиняться, в самом деле, было не за что, Джейс ведь сам спросил. Больно давно уже не было, было тихо и обреченно. Незнакомцы в отражениях, поезда и тени. – Это нормально в их случае – не узнавать себя, когда смотришь в зеркало. – Зачем-то пояснил доктор. – Понимаю, сложно привыкнуть. И это не бесчеловечно – позволять облегчить чужие страдания. Если бы у нас была какая-нибудь волшебная таблетка, которая оказалась бы способна перестроить химию мозга, не затрагивая когнитивные функции, в каком мире мы бы с вами сейчас жили… Но науке, увы, еще до этого далеко. Я разговариваю с вами даже не как с ответственным лицом, а как с коллегой; как будто бы, мы должны чуть больше понимать друг друга в этом плане. Врачей сейчас модно обвинять в жестокости, но мы ведь не звери. Мы делаем, что знаем, мистер Талис, теми инструментами, которые у нас есть. – Я вас понимаю. – Сказал Джейс. – И пока ни на чем не планирую настаивать. Сколько она уже… Так? – Мы не держим пациентов в изоляции дольше суток. Но я рад, что мы быстро пришли к согласию. Согласие – очень зыбкая, эфемерная вещь. Джейс это знал. Да простят его все боги, он это знал. Что за безумный, безумный, безумный день. Он и летел быстрее ветра, и плелся, как неповоротливая баржа по илистой реке, прошел одновременно и обжигающим мгновением, и невыразимо длинной, мучительной пыткой. Сколько-то еще времени ушло на то, чтобы решить формальности; Джейс уже потерял счет часам и минутам. Извиняться уже ни перед кем не хотелось – эта его вина все равно была сильнее чего угодно, что можно решить словами. Что он мог сделать, и что он должен был сделать? Это утро началось с формулы и Виктора; ими же заканчивался вечер. Но если Виктор существовал в мире внешнем, то формула поселилась у Джейса внутри, ее образ, ее цвет и ощущение холодного стекла пробирки под пальцами. Она осталась в доме, в штативе – Джейс поставил ее туда сам. С ней ничего не произойдет. Может, он и сам был сумасшедшим – может, все те люди в комиссии были правы, но еще в полдень Джейсу казалось, будто бы у него есть время. Будто бы у них есть время. Реальность, как и всегда, с жестоким обыкновением вернула его на землю, убив все наивные мечты, саму их возможность. Как пощечина – смерть ждет за углом. Она всегда ждала, просто ты ее не замечал, как не замечаешь и незнакомцев в отражениях, как миришься с тенями, убеждая себя в том, что нарочно их придумываешь, как не замечаешь часто, что дом живет своей жизнью, и что ты ему нужен все меньше и меньше. Джейс уже не был уверен ни в чем – ни одну вещь он не смог бы теперь определить достоверно. Стены лечебницы держали его сознание в тяжелом, кататоническом оцепенении, не позволяя чувствам вырваться наружу; они, будто бы, притихли или остановились вовсе, как останавливается ход крови у мертвеца. Он хотел бы не помнить – ни борьбы, ни бури, ни затишья. Виктор ждал его все там же, у стойки регистрации, и в который раз за день Джейс, подойдя, не представлял, что ему сказать. Виктор, впрочем, ответа от него и не требовал: он только спросил “идем?” и смотрел тысячей догорающих солнц. Входная дверь поддалась не сразу, с ревом и скрипом. В спины им расплакалось эхо. Вечер уже зажег в небе звезды, и в Джейсе уличный воздух зажег что-то – не сильнее огонька лампады, нечто такое же хрупкое. Похолодало, он понял это по тому, что Виктор прятал нос в воротнике и зябко сводил плечи – без слов Джейс пожертвовал ему свою куртку. Виктор в ней выглядел забавно, как крошечная пчела, укутавшаяся в маковый цветок. Рукава пришлось закатать в половину, чтобы можно было держать трость. Другой, совсем продрогшей, Виктор нашел запястье Джейса, безошибочно и уверенно; скользнул вдоль срединной вены, переплел пальцы. Возможно, этот жест был тем единственным, что тогда удержало Джейса на земле. – Куда мы сейчас? – Виктор вновь подал голос, когда они стояли на автобусной остановке. – Провожу тебя и поеду к себе. – Джейс повел плечом. – Не уверен, что тебе срочно туда надо. – Задумчиво ответил Виктор. – Может, останешься? Ну, у меня. Ненадолго, уедешь последним автобусом. Если захочешь. Джейсу было, конечно, надо; надо и срочно. Решение зрело в нем неумолимо и злобно – все это время бывшее единственно верным. Такие надо принимать, пока не стало слишком поздно, пока не разволновался или не струсил. Но Виктор звал его к себе. Снова Джейс, как тогда, в первый раз, что случился с Близнецами, оказался на перепутье: по одну сторону был дом на отшибе мира, населенный доверху тенями и воспоминаниями, одинокий, как тюремная камера, а по другую – Виктор с его маленькой квартиркой, такой же светлой, как он сам. А еще там была Рио; она, наверное, соскучилась. В конце концов, Виктор прав – Джейс может уехать последним автобусом. К тому же… Запомнить его таким, утонувшим в чужой куртке, подставляющим лицо звездам было бы хорошо, замечательно; но Джейс по натуре всегда хотел большего, и никогда не было достаточно, если речь шла о Викторе. Запомнить его как можно детальнее, как можно точнее, – Джейс и так мог начертить каждую линию его тела по памяти, – и сохранить внутри, запечатлеть в своей голове и в своем сердце; сколько бы этому сердцу ни было отведено. Курс неожиданно сменился, и в полупустом автобусе Виктор бесстрашно склонил голову Джейсу на плечо. Тишина вокруг них нарушалась только сердитым ревом мотора. Виктор жил на восточной окраине города, там, где дома еще не заканчивались, но их многообразие уже начинало редеть, постепенно уступая место лесу. Здесь росло много деревьев, иногда сюда забредали лисы, белки и ежи, а однажды Виктор увидел на высокой ели целую сову. По описанию Джейс определил, что это была неясыть – их в Британии водилось порядочно, и жили они здесь настолько давно, что совсем привыкли к человеку; особенно смелые селились даже в парках и садах. Дом был непримечательным, обычная шестиэтажная коробочка. Виктор снимал квартиру на первом этаже: второе окно от угла, а дверь – крайняя левая, обитая зеленым. Кактус, который Джейс помогал перетаскивать, по сей день стоял на подоконнике, видимый даже с улицы. С тех пор к нему добавились еще три, поменьше, – один из них Виктор заставил цвести, – и еще горшок с россыпью бархатцев, похожих на пушистые оранжевые шары. Джейс любил бывать здесь: в отличие него самого, Виктор был похож на свой дом. Этот удивительный человек имел, вероятно, с пространством свои отношения – ему подчинялось любое. Виктор был способен сделать своим что угодно, в нем с лихвой находилось той мягкой, убеждающей силы, которой недоставало Джейсу, привыкшему жить абсолютно обыкновенно, просто зная, где что лежит. Здесь пахло воском, кедром и чем-то еще, что Джейс никак не мог понять – чем-то густым и сладким, как молоко. Мир Виктора состоял из мелочей: на кровати лежал красный вязаный плед, на полу – пушистый ковер, на полках ровными рядами выстроились книги и тетради для записей. Карандаши и ручки жили в деревянном стаканчике на подоконнике, – у Виктора не было письменного стола, только кухонный, – там же валялся забытый клубок пряжи с крючком, воткнутым в него, как рог. У изголовья кровати на гвоздь была подвешена странная конструкция из бусин, ниток и скрученных в кольцо тонких веточек –“ловец снов”, пояснил ему как-то раз Виктор, “индейцы считали, что ночные кошмары запутываются в его паутине, и поэтому будут приходить только хорошие сны. Не смотри на меня так, конечно, всерьез я в это не верю. Мне просто нравится”. Джейсу тоже нравилось. Все, что касалось Виктора, все, чем он жил: казались замечательными, удивительными и ловец снов, и подробная карта звездного неба, повешенная на стену, и разноцветные свечки, находившиеся то тут, то там. Виктор хранил специи в маленьких склянках, подписанных от руки, а кофе – в большой жестяной банке с винтовой крышкой. На кухонном столе, застеленном коричневой клетчатой скатертью, у него стояла корзина, в ней лежали яблоки, шоколад и чайные заварки, тоже подписанные и рассованные по крошечным бумажным пакетикам. Маленьких кружек у Виктора не водилось, к этому вопросу он подходил максимально серьезно, но иногда, – Джейс знал, – кофе или чай наливался в мерный стакан и выпивался через соломинку. Сахару Виктор предпочитал мед или, в особенно тяжелые дни, кленовый сироп: оба стояли на низеньком стеллаже, который Виктор сбил из досок сам. На вязаных подушках дивана, обыкновенно, спала Рио, хоть у нее и была своя лежанка, прямо рядом с кроватью – как любое разумное существо, Рио инстинктивно предпочитала комнате кухню. А еще… – Сегодня тепло. – Отметил Виктор, ставя чайник на плиту. – Мы можем вылезти на крышу. Да, а еще через чердак в этом доме можно было вылезти на крышу. Джейс с Виктором иногда так делали; чаще всего, летом. Джейс, все же, счел нужным возразить: – По-моему, ты замерз, пока мы добирались. На тебе до сих пор моя куртка. – А ты собираешься у меня ее забрать? – Виктор улыбнулся и, не дожидаясь ответа, принялся рыться в кухонном шкафчике. – У меня есть джем. Его можно… Намазать на хлеб? Ну, или что-то еще придумать. Джейс не имел никаких возражений – ни касательно крыши, ни касательно джема, ни касательно хлеба. Виктор успел поругаться со сковородкой, пока его поджаривал, а самому Джейсу доверили задание не менее ответственное – заварить чай, залить в него молоко и мед. Ох, он совершенно не успевал думать, когда Виктор начинал суетиться. Только на секунду в голове возник образ: на отшибе стоял дом, а в доме, в комнате на втором этаже, в штативе ждала пробирка. *** Иногда Виктор был концом апреля, иногда – началом июля. Иногда он был воплощением мечты, чистой и светлой, а иногда напоминал Джейсу о самых темных, потаенных уголках его собственного сознания. Иногда он оказывался дальше горизонта событий, а иногда вставал на расстоянии вытянутой руки. Иногда он был телом, а иногда – тем, что принято называть душой. Сейчас, расположившийся на пледе, до сих пор упрямо кутающийся в его, Джейса, куртку, Виктор был, как самый конец мая, как его теплый ночной воздух, как его густые лунные ночи, как ветер в листьях и юные, вихрастые волны в реке. Над его головой разверзлось бескрайнее ночное небо, и в нем Виктор снова искал истории. – Вот там Лира. – Сказал он, почти небрежно указав на скопление маленьких звездочек. – Но с ней ничего интересного. – Это про Орфея? – Уточнил Джейс, садясь рядом. – Похожа на Большую Медведицу. – Похожа. – Согласился Виктор. – Про Орфея, да. Вот тебе правило: никогда не оборачивайся назад, если хочешь спасти тех, кого любишь. Джейс видел отражения звезд в его глазах. Немножко – свое собственное. Знал, что должен что-то сказать, но не мог придумать, что. Вся тьма, вся муть прошедшего дня в его голове смешалась в единый клубок, такой плотный, что не распутать. Формула, комиссия, лечебница, мама, снова формула и снова комиссия. Время, утекающее сквозь пальцы, время на осторожность, которого нет, и время на размышления, которого не было никогда, и время, которое останавливалось рядом с Виктором. Он все еще не задал ни единого вопроса по поводу произошедшего; по поводу теней, по поводу мамы. Как будто бы Виктору совсем не нужно было слов, чтобы понимать. Возможно, ему просто был более интересен чай и джем, капли которого норовили улизнуть с хлебного ломтика. Джейс хотел бы, чтобы это было так, но, думая, сам себе не верил. Такой, в окружении ночи, звездной пыли и неба, разрезанного тонкими контурами крыш и деревьев, Виктор запоминался лучше. Яснее, ярче, невесомо неземной, с зажженными Луной кончиками волос и ресниц, он был и дальше горизонта событий, и ближе вытянутой руки. – Мне все чаще кажется, – поделился Джейс, – что кого-то в принципе невозможно спасти. И что мы с тобой – помешанные, если думаем по-другому. – Это тебе тоже дядя Хеймер сказал? – Поинтересовался Виктор, но в следующую секунду стал серьезным. – Я понимаю, Джейс. Дерьмовый день, дерьмовое все, но… Мы уже зашли слишком далеко, ты сам говорил. Поздно сворачивать, столько всего сделано. – Я боюсь, как бы это не оказалось напрасным. Виктор посмотрел вниз, на готовящийся ко сну город; Джейс заглянул тоже. Чуть выше шестого этажа, не так много, но все равно ощущался открывшийся перед ним мир как-то иначе: было это следствием искажения перспективы, или какой-нибудь оптической иллюзии, или просто непривычного ракурса – Джейс не знал и не хотел знать. Над ними были звезды, бесконечная бездна неизведанного космоса, а под ними – рыжие огни фонарей, выгнутые каменные хребты четырехэтажек и даль, исчезавшая в смоге наступавшей ночи. Срезанный углом крыши двор, и под нее же уходящая, вымощенная камнем дорога, шириной не больше ленты; растревоженные ветром кроны деревьев, – листья еще не опадали, но уже принялись желтеть, – и вычерченный светом квадрат крошечной теперь площади. Линии электропередач разбивали небо, как зеркало, на десятки неправильной формы осколков. Чистая, почти по-летнему теплая ночь; слишком ласковая, слишком тихая для того, чтобы в ней могла крыться опасность. – Никакие усилия не бывают напрасными. – Уверенно сказал Виктор. – А если кажется, что все кончилось плохо, значит, это еще не конец, помнишь? Мы ведь оба живы. И пока еще в здравом уме. – По поводу себя я не уверен. – Вздохнул Джейс, по-детски подтягивая колени к груди. – Что я еще в здравом уме. Виктор пытался найти ответ в ломтике хлеба – по крайней мере, посмотрел на него очень внимательно. Впрочем, там был только джем. Больше ничего примечательного. – Боже мой, – Теперь Виктор звучал немного иначе; вежливо-удивленно, – а этот бред кто тебе сказал? – Никто. – Джейс устроил на согнутых коленях подбородок и невесело усмехнулся. – Возможно, я сам. Когда-то. – Тогда скажи мистеру Никто, чтобы он шел к черту отсюда. – Виктор покачал головой. – Все мы по-своему странные. Если ты – сумасшедший, то с таким же успехом к ним можно приписать и меня, и дядю Хеймера, и комиссию по этике. Полным составом и без выходного пособия. – Тебя не за что. – Убежденно откликнулся Джейс. Виктор улыбнулся так, словно бы услышал нечто очень смешное: – С чего бы начать?... – Он вскинул бровь. – Достаточно ли будет того, что попадись я два года назад в шестой аудитории не тебе, а кому угодно другому, то меня могли бы легко и непринужденно закрыть в лечебнице? Так что тут, знаешь, снова слишком многое зависит от точки зрения. Джейс промолчал, чувствуя себя самым глупым человеком на свете. Большую часть времени он ведь действительно не помнил о том, что Виктор в одежде – не то же самое, что без нее. Он будто бы настолько привык к этому знанию, что оно стало неотъемлемой частью образа, всего того, что составляло человека: вместе с непослушной челкой, трогательными темными родинками и точеными лезвиями белых скул. Виктор, меж тем, продолжил: – Вопросы принятия – самые сложные на свете, мне кажется. Хочется верить, что когда-нибудь мы дойдем до той степени эволюции, где бояться других будет не нужно. Это ведь очень естественный страх, на самом деле. Периодически мы боимся даже себя, что уж говорить о чужих людях? Мы их совсем не знаем. – А если мы чего-то не знаем, значит это “что-то” опасно. – Подтвердил Джейс и тут же задумался; ненадолго, на какие-то доли мгновения. – Защитный механизм, как у животных. – Может, благодаря ему, в том числе, мы выжили, как вид. – Виктор пожал плечами. – Конечно, но… Черт, здесь слишком много “но”. – Джейс выпрямил спину, почти обиженный своими же словами. – В конце концов, мы ведь не беспозвоночные и не пресмыкающиеся. Если в своем развитии мы дошли до права выбора, то почему бы им не пользоваться? Вопрос был, конечно, риторическим, и Виктор не мог этого не понять. Тем не менее, он ответил, через едва слышный смешок: – Принимаешь всегда только то, что в теории готов когда-нибудь полюбить. Не представляю, насколько страшно любить то, чего не знаешь. Очень маленький и очень большой, невероятно серьезный и нарочито насмешливый, Виктор не смотрел на него – выразительный, внимательный, все видящий и все понимающий взгляд был прикован к городским огням. В их свете грани его глаз сверкали, как блики на тихой, зеркально чистой воде. Джейс едва не сказал очередную глупость, привычно прикусил язык, а потом вдруг подумал – чего ему теперь терять? Он хотел оставить Виктора здесь. Хотел навсегда запечатлеть его таким, среди темных крыш, полос проводов, под покровом бескрайней Вселенной; но Джейс и без того задолжал миру слишком много. Виктор коротко вздохнул – фыркнул, как кот: – Мы с тобой знаем друг друга, потому не боимся. Видишь закономерность? Если знаем, значит, не боимся, а если не боимся, значит, принимаем. Острый угол в этих словах явно был. Виктор обошел его аккуратно, невзначай, словно его здесь не существовало вовсе. Снег весной сходит с земли. Древние руины греются на солнце, а потом в них вырастает новая трава. Цветы пробиваются сквозь асфальт, леса оживают после пожаров, планеты умирают и рождаются вновь. После зимы приходит лето, а дождь заканчивается запахом зелени и свежести. Как было закономерно, бесконечно, естественно и свойственно миру, – мирам, – возрождаться из пепла, также легко было Джейсу хранить в себе одну очень большую, очень маленькую любовь. – А что дальше? – Спросил он негромко. Виктор посмотрел на него, и теперь, вместо отблесков в его глазах, Джейс видел отражения звезд и немножко – себя самого, еще более смешного и нелепого, чем обычно. Они встретились случайно. Все судьбоносное на этой планете случайно. Все верное – непредсказуемо. Это Джейс знал твердо, как знал любую дурацкую истину, написанную в учебнике. Сколько бы у них еще ни оставалось времени, сколько бы его ни было и в частном, и вообще; какая глупая мера – время. Пусть так, но он не жалел ни об одной секунде. Даже если этот вечер окажется последним, то Джейс навсегда запечатлит его на карте собственной нескладной, ничего не значащей жизни – как созвездие. Виктор был его миром в эти два года, в эти семьсот тридцать дней и семнадцать с половиной тысяч часов; Джейс не хотел и не мог желать другого. – А дальше ты пропустишь последний автобус, Джейс. – Виктор не стал его ждать, но и в его голосе, и в том, как он поднялся на ноги, привычно опираясь на трость, виделась трещина. Джейс встал следом. Сбитый с толку, он пару секунд не мог ничего сказать; все то, что он так хотел бы, чтобы Виктор узнал, выветрилось из его головы, забылось мгновенно – все то, что он собирал два года и чему придал форму сегодня утром, показалось вдруг бессмысленной глупостью. – Виктор. Он не смог бы отпустить его просто так; не сейчас, не теперь. Джейс сомневался достаточно, он боялся достаточно, и чего ждать теперь, когда уже ничего нельзя изменить? Когда будет то, что будет, когда он должен сделать то, что должен – потому что это поможет хоть кому-то. Но ведь это будет потом, через пару часов, – он все узнает, он все выяснит, – а пока что Джейс перехватил Виктора за руку. – Вик, подожди. Виктор пожал плечом, – ладно, мол, – и обернулся. За его плечами, – хрупкими, словно вырезанными изо льда, – была линия горизонта, похожая на ниточку пульса. В его глазах, темных и теплых, Джейс снова видел себя; теперь – четко, ясно. – Да? – Виктор отозвался, недоуменно сведя брови. Джейс не знал, что ему сказать. В груди что-то треснуло и порвалось, вылилось наружу – конечно, только так казалось. Он не в первый раз держал Виктора за руку, но впервые чувствовал биение тонких ниточек вен, словно они были его собственными. Горечь и чистота, дождь и полынь; запах кружил Джейсу голову. Виктор сжал пальцы на его ладони, а смотрел все еще вопросительно. Дай мне свою руку; я ведь уже отдал тебе свое сердце. Единственное нужное, единственное важное – то, что Джейс хранил внутри. Это были даже не слова – это было чувство. Во всей его первозданной чистоте, во всей несокрушимости его силы, во всем отчаянии, во всем блеске, во всей тревоге и во всей надежде, на которую никогда не имеешь достаточно прав. Джейс не имел права – конечно, он не имел. Трижды верно и ясно, как день, но он все равно наклонился, – Виктор был на полторы головы ниже его, – и коротко, крепко поцеловал его в маленький, сухой от ветра рот. Он хотел отстраниться и почему-то не смог. Не тогда, когда чужая ладонь загорелась холодом на его щеке – сухая, твердая, но, парадоксально, оттого лишь более нежная. Не тогда, когда иррациональное, ненормальное, лишь наполовину настоящее тепло маленького тела оказалось вдруг близко, вплотную; и не тогда, когда не доверчиво, – доверяюще, – приоткрылись беспокойные, тонкие губы. Джейс слышал Виктора везде, его короткий, едва слышный вдох, и чувствовал его везде; он был шумом крови в ушах, биением в груди, тянущей негой в запястьях и животной, крупной дрожью под загривком. – Без тебя ничего бы этого не было. – Сказал Джейс, отстранившись на ничтожную долю дюйма, чтобы не терять ни капли тепла от чужого дыхания. – Правда, и меня бы не было. Я люблю тебя. Я ничего от тебя не прошу, я просто хочу, чтобы ты это знал. Виктор молчал нескончаемо долго и смотрел в сторону. Джейс не мог определить это новое выражение его лица – что-то совершенно беззащитное. Виктор не оттолкнул его и не ударил. Не сказал ничего против, наоборот, его ладонь все еще лежала у Джейса чуть ниже скулы. – Я думал, – Виктор протянул наконец, очень неуверенно, по-простуженному осипше, – что ты знаешь. В том смысле, что тебе и не нужно ничего у тебя просить. Ты был моим миром в последние года. Я не хотел бы что-то менять. *** Уйти – всегда самое сложное. Джейс думал, что ему не хватит сил. Луна в ту ночь была огромная и внимательная, похожая на огромный круглый глаз. Джейс плохо помнил, что случилось. Джейс не знал даже, точно ли он Джейс. Но Виктор сказал “тебе не нужно ничего у меня просить”. Виктор сказал “я не хотел бы что-то менять”. Потом он, уже стоя на лестничной клетке, сказал еще многое – “точно не хочешь остаться?”; “о чем бы ты ни думал, помни о последствиях”; “тогда до завтра?”. Джейс поцеловал его еще раз; там же, на лестнице. Даже теперь, спустя два часа, его губы горели остатками чужого дыхания. Виктор целовался так, будто время было бесконечным, и будто оно существовало только для них. Джейс хотел бы, чтобы это было так. Сегодняшний день, однако, не позволял доверять собственным желаниям и чувствам. Возможно, он действительно сошел с ума. Возможно, он действительно помешался, и его надо закрыть в строгой изоляции, в одиночной палате с мягкими стенами – а когда была иначе? Сын психопатки – он и есть сын психопатки. Такой же ненормальный. Путь до дома слился для Джейса в один огромный, остроугольный ком, и в этой мешанине совершенно не было места образам. Ночь, автобус, гравиевая дорожка, и даже голодный блеск глаз дома не стал ему препятствием. “Эксперимент” – опасное слово, слово, которое не произносят вслух. Лучше заменить на “тест” или “опыт”; о, все равно не спасет. Джейс не верил всерьез в то, что умрет – об этом он написал в дневнике, когда по скрипучей лестнице длиной в двадцать восемь секунд поднялся в лабораторию. Потом он проверил, достаточно ли у Сони-мыши воды. Он знал, что формула безопасна. Ручка дрожала в его пальцах вовсе не потому, что ему было страшно. Пробирка стояла в штативе. Виктор бы точно не одобрил то, что Джейс собрался делать; но он всего лишь зажег на столе лампу и закрыл окно. В конце концов, день сегодняшний им показал – нет времени на осторожность. У них совершенно нет времени, и если кто-то должен, то пусть это будет Джейс. Причины ясны, и он даже не стал их записывать, вместо этого долго и внимательно смотрел на царапину, оставшуюся на столешнице. Потом – на пробирку, пронизанную лучами по граням; в ней плескалась темно-сиреневая жидкость. Оттенок меняется при контакте с биологической жидкостью – слюной или кровью. В случае Джейса это был темно-зеленый. В штативе стояла пустая пробирка. На стене роились испуганные, обожженные лампой тени. Дом говорил, скрежетал и выл. Джейс посмотрел на часы, потом на соседний стол, поменьше, и вдруг заметил, что Виктор забыл здесь свой шарф. Надо будет вернуть его завтра, пока вместо полыни и поля он не пропах натрием. Запомнив это, Джейс снова взял ручку, открыл в дневнике чистый разворот – прошлый за последние полчаса измарал буквами полностью, – и написал, до странного неверной рукой:

«Я должен закончить это один. Я начал это в одиночку,

так будет справедливо. Так будет верно. Теперь, после всего сегодняшнего, я уверен, что единственный возможный доброволец для моего исследования – я сам.

Я принял внутрь десять сантилитров формулы. Заметные изменения в поведении отсутствуют.

– Джейс А. Талис.

Тринадцатое сентября.

Время: одиннадцать часов пятьдесят шесть минут»