Синим пламенем

Тяжелые кованые двери подземного зала закрылись с глухим, раскатистым гулом, отсекшим свист северного ветра и грохот наковален Ангбанда. В зале воцарилась удушливая, давящая тишина, пропитанная запахом серы, каленого железа и застарелого пепла. Гортхаур стоял в тени массивной колонны, скрывая свое присутствие до тех пор, пока факелы на стенах не выхватили из полумрака силуэт пленника, вернее — гостя, который сам переступил порог этой твердыни. Саурон медленно вышел вперед, бесшумно ступая по черному камню пола. Его огненный взор, способный испепелять волю слабейших, сейчас сузился, жадно и настороженно изучая пришельца. Внешне этот эльф казался осколком Валинора. Его светлые волосы, напоминавшие золото Ваниар, мягко сияли в тусклом свете факелов, контрастируя с мрачной чернотой окружающих стен. Но на этом сходство с благословенным краем заканчивалось. Повадки блондина лишены были благоговения или страха, свойственного его сородичам. В его осанке сквозила чудовищная, неестественная уверенность. Когда эльф повернул голову, Гортхаур замер. Этот взгляд не принадлежал ни одному из рожденных под звездами, не походил он и на взор майар. В глубине этих ясных глаз горело нечто такое, что заставило бы содрогнуться даже Мелькора. Это была не просто ярость или гордыня, но леденящее душу, абсолютное безумие, облеченное в безупречную форму. Если бы Владыка Тьмы провел вечность в цепях Ангайнора и полностью лишился рассудка, изрыгая наружу накопленный яд, он, возможно, смотрел бы именно так. На фоне этой бездонной, тихой жути сам Мелькор с его предсказуемым гневом и жаждой разрушения казался на удивление понятным и даже адекватным. Тем не менее, странный эльф не бесчинствовал и не бросался на стражу. Он проделал весь путь до Железного Ада, минуя заслоны орков и волколаков, лишь с одной целью, которую четко озвучил у ворот: ему нужен был не верховный владыка, а его правая рука. Майа остановился в нескольких шагах, его высокая фигура соткалась из полумрака, окутанная едва заметным жаром. Он ждал бури, проклятий или безумного смеха, но блондин лишь слегка наклонил голову, и углы его губ тронула едва заметная, пугающая улыбка. — А тебе не обидно, что эту крепость строил ты, а теперь здесь прислуживаешь, а не правишь? — голос эльфа прозвучал тихо, но он заполнил собой все пространство зала, проникая под кожу, словно раскаленная игла. — А был же шанс. Ламмот, Тху. Ты просрал шанс. Но теперь твой шанс — я. Саурон сглотнул. Тяжелый ком застрял в горле, а пальцы, скрытые широкими рукавами темного одеяния, непроизвольно сжались в кулаки. Каждое слово этого безумца било точно в цель, поднимая со дна души старые, тщательно похороненные амбиции и обиды, о которых никто в этих землях не смел даже помыслить вслух. На мгновение Майа показалось, что само пламя в его груди заколебалось под пристальным, сумасшедшим взглядом золотистого существа. Он молчал, взвешивая угрозу, а эльф продолжал стоять неподвижно, ожидая ответа с терпением хищника, который точно знает, что жертве некуда бежать. Гортхаур не шевелился, продолжая вглядываться в безумные золотистые глаза, в которых не было ни капли страха перед мощью Ангбанда. В тишине зала было слышно лишь глухое потрескивание факелов, содрогающихся от подземных толчков где-то в глубинах нижних ярусов крепости. Пришелец сделал едва заметный шаг вперед, и его светлые волосы поймали багровый отсвет пламени. Лицо его оставалось безмятежным, но взгляд транслировал такую пугающую, абсолютную уверенность, от которой по спине Саурона пробежал непривычный холод. Он привык иметь дело с гордыней, гневом или отчаянием, но эта холодная, выверенная клиника ломала любые привычные схемы мышления. — Позови Готмога, — добавил странный гость, и в его мягком голосе скользнула интонация, не терпящая возражений. — Он должен выбрать сторону. Правильно. ЕЁ после этого приведу я. Саурон медленно перевел дыхание, гася вспыхнувшее было внутри него яростное пламя. Упоминание владыки балрогов, верховного главнокомандующего сил Мелькора, в корне меняло дело. Готмог был предан Тьме до самого костного мозга, его природа была соткана из первобытного огня и разрушения, и представить, что этот монстр станет слушать блондина, казалось немыслимым. И все же, этот псих говорил о третьей стороне. О силе, которую он обещал явить лично после того, как падет верность первого из слуг Ангбанда. Гортхаур отступил на полшага назад, погружаясь обратно в густую тень колонны, чтобы скрыть свое замешательство. Ему нужно было время, чтобы оценить масштабы катастрофы или невиданного доселе триумфа, который предлагал этот чужак. Тень Майа вытянулась по черному полу, коснувшись носков сапог пришельца, но тот даже не взглянул вниз, продолжая выжидательно смотреть прямо туда, где в темноте горели янтарные глаза Саурона. * * * В темных глубинах зала, за пределами круга факельного света, послышался тяжелый, громыхающий шаг. Стены Ангбанда едва заметно вздрогнули, когда из анфилады коридоров соткалась исполинская фигура. Готмог, владыка балрогов и верховный капитан сил Мелькора, явился на безмолвный, исполненный тайного согласия зов Саурона. Вокруг его могучего тела лениво клубился плотный, удушливый дым, сквозь который проступали багровые сполохи первобытного, яростного пламени. В руке он держал свой огромный черный топор, лезвие которого еще хранило следы запекшейся крови прошлых битв. Он привык повелевать и крушить, но сейчас его тяжелый взгляд скрестился со взглядом хрупкого на вид блондина. Странный пришелец не отступил ни на дюйм. Черный дым, пахнущий паленым мясом и серой, обтек его сияющие золотом волосы, словно не смея коснуться этой чужеродной чистоты. Эльф посмотрел балрогу прямо в глаза — в самую глубь пылающих щелей на окаменевшем лице чудовища. — Ты отнял тьму у тьмы, — голос незнакомца прозвучал ровно, без тени страха, разрезая гулкое дыхание демона. — Но та тьма, которой ты служишь, не протянет руки, когда тебя будут топить в фонтане, как лишнего котенка. Хотя ты станешь звать, так же как Он звал тогда тебя. Но ты можешь выбрать еще раз. И выбрать правильно. Сейчас. В этих безумных глазах отразилось нечто настолько древнее и неизбежное, что пламя на плечах Готмога на мгновение приникло к земле, став блеклым и сизым. Пророчество, сорвавшееся с губ безумца, ударило по гордости капитана, напоминая о Ламмоте, о крике Мелькора, зажатого в тиски ужаса, и о той цене, которую они все платят за слепую верность угасающему Владыке. Балрог долго молчал, его грудь тяжело вздымалась, выталкивая клубы копоти. Затем, вопреки всей своей огненной и разрушительной природе, Готмог медленно и тяжело кивнул. Линия судьбы, казавшаяся незыблемой, дала трещину. Незнакомец усмехнулся. Эта улыбка исказила его благородное лицо, сделав его похожим на маску застывшего кошмара. — Что ж, — произнес он, поворачиваясь к замершему в тени Саурону. — Накормим голодных. А ты не станешь мешать. При этих словах о голоде внутри Гортхаура словно провернулся ледяной клинок. Все фрагменты безумной мозаики мгновенно встали на свои места. Догадка обожгла его разум сильнее любого пламени Удуна. Этот не-Ваниар говорил не о простом голоде, не о нехватке припасов или истощении рабов. Он говорил о Голоде с большой буквы — о его первейшем, страшнейшем и ненасытном воплощении, которое когда-либо знала Арда. Он собирался привести Унголиант прямо сюда, в сердце Железного Ада. туда, где копилась и сгущалась тьма, способная насытить тварь, пожравшую Древа Валинора. Саурон замер, осознавая масштабы чудовищного замысла. Двери Ангбанда, величайшей и неприступной твердыни севера, будут открыты изнутри. И откроет их он, Гортхаур, собственными руками, впустив в подземные залы великую Пустоту. А Готмог и вся его огненная когорта, верховные защитники этого места, просто отойдут в сторону и не станут мешать твари пировать на руинах прежнего порядка. * * * Майтимо сидел на холодном каменном полу, тяжело привалившись спиной к шершавой, покрытой склизким налетом стене. Его не таскали в пыточные залы уже около двух недель — срок для этого места невиданный, почти пугающий. Казалось, надзирателям и палачам Ангбанда вдруг отчего-то стало совсем не до него, словно в отлаженном механизме железной твердыни что-то сорвалось и пошло наперекосяк. Раны на измученном теле, оставленные раскаленным железом и бичами, постепенно затягивались, покрываясь грязными корками. Саднили запястья под тяжелыми, намертво вбитыми в породу оковами. Из всех ощущений самым невыносимым оставалась жажда — в горле пересохло так, что каждый вдох казался глотком раскаленного пепла, и пить хотелось просто страшно. Внезапно привычный ужас этого места изменил свою природу. Майтимо, привыкший к давлению местной темноты, ощутил новую, чужеродную тьму, которая неодолимо расползалась по подземным галереям. Ангбанд всегда был насквозь пропитан злом, но в этот момент сами гранитные стены крепости словно испугались того, что на них наползало снаружи. Это было похоже на то, как матерый волк, неотступно преследовавший оленя, вдруг замирает на месте, почуяв далекий, но неумолимо надвигающийся лесной пожар. Прежний страх отступил перед лицом абсолютного, первобытного уничтожения. А затем подземные залы содрогнулись от крика. Это был страшный, пронзительный звук, от которого кровь мгновенно застыла в жилах пленника. Ни одно живое существо во всей Арде, даже ломаясь под самыми изощренными и жуткими пытками в глубочайших застенках Тху, никогда так не кричало. В этом вопле смешались безумная ярость, осознание собственного бессилия и смертный, животный ужас перед тем, что невозможно победить или подчинить. Сразу за криком та гигантская тьма, которая заполонила собой весь Ангбанд и казалась пожаром, вдруг начала странно и судорожно корчиться. Пленник чувствовал это всем своим существом, словно сами плиты пола передавали предсмертные судороги какого-то исполинского чудовища. Тварь вечного Голода вела себя так, будто по ошибке упилась смертоносным, выжигающим изнутри ядом, вместо того чтобы насытиться предложенной ей добычей. Судороги становились все слабее, пока эта беспросветная мгла окончательно не затихла и, кажется, просто не сдохла в чудовищных корчах на черных камнях цитадели. Настала звенящая, мертвая тишина, какой в этих подземельях не бывало со времен постройки железных ворот. Не слышно было ни криков рабов, ни щелканья бичей, ни грохота молотов. Майтимо сидел совершенно ошарашенный, вслушиваясь в эту пустоту и не понимая, что за катастрофа только что разыгралась над его головой. Сорванные до крови руки под железными кольцами оков продолжали мучительно саднить от малейшего движения, а пить после пережитого ужаса хотелось еще сильнее, так что язык буквально прилипал к гортани. * * * В огромном тронном зале, где еще недавно сгущался первобытный мрак, теперь царило странное, обманчивое спокойствие. Огромный черный трон Ангбанда, высеченный из цельного куска темного камня, пустовал. Его прежний хозяин исчез, оставив после себя лишь эхо того самого жуткого, надрывного крика, который заставил содрогнуться все подземелья. Тварь вечного Голода, явившаяся на пир, захлебнулась собственной ненасытностью, отравившись накопленной в стенах цитадели вековой черной злобой и силой. Удушливый туман постепенно рассеивался, оседая пеплом на гладких плитах пола. Странный эльф с золотыми волосами Ваниар чувствовал себя здесь как дома. Он непринужденно сидел на одном из массивных, украшенных резными черепами подлокотников опустевшего трона, болтая ногой в воздухе с беззаботностью, которая никак не вязалась с царящей вокруг мертвой тишиной. — Она отравилась, представь себе! — произнес блондин, и в его ясном голосе прозвучало искреннее, почти детское удивление, за которым скрывался все тот же леденящий бездонный омут безумия. — Он пуст. Но все еще жив. И у меня есть идея. Тот феаноринг, которого ни Он, ни ты не сломали... Эльф замолчал на мгновение и предвкушающе улыбнулся. Эта улыбка мгновенно исказила его идеальные черты, сделав лицо похожим на маску кошмара. — Мы воспитаем из него палача. Гортхаур, сидевший на противоположном, втором подлокотнике того же самого трона, медленно покачал головой. В его руке был зажат тяжелый кубок из темного хрусталя, наполненный густым, почти черным дортонионским вином. Майа сделал небольшой глоток, смакуя терпкий вкус, и негромко рассмеялся, отчего эхо покатилось под высокими сводами зала. — Из этого упрямца? — Саурон опустил кубок и с явным скептицизмом посмотрел на своего странного союзника. — Ты бредишь! Майтимо скорее сгниет заживо на своей скале или в застенках, чем поднимет оружие против своих. Его воля выкована из того же упрямого железа, что и мечи его отца. Ты не знаешь этих Нолдор. Пришелец не разозлился и не стал спорить. Он лишь медленно повернул голову, и его золотистые глаза остро, с какой-то хищной проницательностью глянули прямо в лицо Гортхауру, заставив пламя в груди Майа на секунду замереть. — О, ты удивишься, — тихо, но с абсолютной, звенящей уверенностью ответил эльф, и углы его губ снова поползли вверх в пугающем оскале. — Но я окажусь прав. Самые прочные клинки ломаются тоньше всего, если ударить в правильное место. * * * Тяжелые кованые двери пыточной залы с глухим стуком захлопнулись за спиной Майтимо. Двое рослых орков грубо усадили обессиленного принца Нолдор в глубокое деревянное кресло, стоявшее посреди комнаты, после чего торопливо отступили назад, словно боясь задержаться здесь дольше необходимого. В помещении было непривычно прохладно, а воздух не пах свежей кровью, как обычно. Напротив Майтимо в точно таком же кресле непринужденно расположился Гортхаур. На его губах блуждала тонкая, едва уловимая усмешка. Между ними стоял небольшой резной столик, на котором покоился простой глиняный кувшин, наглухо запечатанный темным воском. Чуть поодаль, в полумраке залы, на тяжелой деревянной дыбе был растянут другой пленник. Его голова была наглухо замотана грязным холщовым мешком, скрывавшим лицо, но по длинным черным волосам, прямыми прядями спадавшим на плечи, и по крупному сложению в нем безошибочно угадывался нолдо. Синдар Белерианда были куда более тщедушными и тонкими в кости. Пальцы и ладони несчастного несли на себе следы страшных, почерневших ожогов, местами прогоревших почти до самой белой кости. Пленник на дыбе тяжело, надрывно дышал, но сквозь стиснутые зубы явно изо всех сил старался не застонать, выдавая свою гордость даже в таком положении. Гортхаур опустил взгляд на Майтимо и мягко улыбнулся. — У тебя сегодня праздник, — негромко произнес Майа, и его голос прозвучал удивительно дружелюбно для этого мрачного каземата. — Ты даже не представляешь, насколько этот день для тебя хорош. Выпей. С этими словами Саурон протянул руку и легким движением пододвинул запечатанный кувшин поближе к пленнику. Внутри сосуда глухо плеснула жидкость. Майтимо замер, вглядываясь в лицо своего мучителя. Он ожидал любой изощренной издевки, любого подвоха — от зловонных нечистот до разъедающей внутренности кислоты. Он был уверен, что его в любом случае вынудят силой выпить то, что находится внутри, какая бы отрава там ни была. Но дикая, иссушающая жажда, мучившая его последние недели, оказалась сильнее гордости и страха. Саднили запястья, язык прилипал к гортани. Майтимо протянул израненную руку, ухватился за горлышко и резким движением сорвал податливый воск. Не давая себе времени передумать, он судорожно приник к самому краю кувшина. С первым же глотком по его телу разлилось невероятное, забытое тепло. Горло больше не жгло пеплом. Пленник пил, потрясенный до глубины души, почти захлебываясь прозрачной, искрящейся влагой, пока сосуд полностью не опустел. В кувшине был мируворе — живительный, священный напиток Валинора, дарующий силы и проясняющий разум. Каждая капля этого нектара отзывалась в измученном теле Нолдо воспоминаниями о благословенных садах и свете, который они потеряли. Майтимо медленно опустил пустую глину на столик и поднял на Саурона широко раскрытые глаза, в глубине которых теперь плескалось абсолютное, ошеломленное неверие. Он ждал боли, но получил милость, и это пугало его сильнее любого палаческого ножа. Гортхаур лишь удовлетворенно прищурился, наблюдая за реакцией эльфийского принца, пока на дыбе продолжал тяжело и прерывисто дышать черноволосый пленник. Дверь пыточной палаты бесшумно приоткрылась, и в душный полумрак скользнула тонкая фигура. Это был эльф, облаченный в серые, покрытые въевшейся грязью рабские обноски. На его шее туго сидел тонкий кожаный ошейник — знак полной покорности и бесправия в этих стенах. Его волосы, в которых еще угадывался прежний золотистый оттенок, теперь казались серыми от пыли и были небрежно сплетены в растрепанную косу. Вся эта коса выглядела так, словно за нее раба таскал по каменным полам любой неленивый орк в крепости. Новоприбывший держал голову низко склоненной, а его взгляд был намертво прикован к грязным плитам пола. В руках он бережно нес плотный сверток, завернутый в тяжелую черную ткань. Бесшумно ступая босыми ногами, раб приблизился к столику, плавно опустился на колени в паре шагов от кресел и замер, вытянув руки вперед и поднося сверток как бесценный дар. — Это для тебя, — мягко произнес Саурон, одарив Майтимо снисходительной, почти ласковой улыбкой. На самом деле эта улыбка предназначалась вовсе не измученному принцу Нолдор. Гортхаур мысленно салютовал тому самому проклятому блондину, который ради одному ему понятной забавы решил разыграть этот безумный спектакль, добровольно примерив на себя роль бессловесного, забитого слуги Ангбанда. Майа прекрасно понимал, что безумец прячет свои золотистые глаза с умыслом — ведь один лишь проблеск того чудовищного, леденящего душу взгляда мгновенно разрушил бы всю иллюзию. Майтимо, все еще хмельной от внезапного глотка мируворе и ошеломленный происходящим, ни о чем не догадывался. Для него это был лишь очередной несчастный сородич, сломленный и растоптанный железной волей Тьмы. Принц перевел взгляд с запечатанного черного свертка на коленопреклоненного раба, чувствуя, как внутри, вопреки слабости, начинает закипать глухое, бессильное сострадание, пополам с нарастающей тревогой. — Твоя роль отныне изменится, — голос Гортхаура прозвучал ровно, заполняя каждый угол притихшей пыточной палаты. — Ты станешь личным палачом одного единственного пленника. За каждый день, что ты станешь его бичевать, из врат Ангбанда на свободу я буду отпускать одного из эльфов. Ты сам будешь смотреть с крепостных стен, как они уходят. И более того, я позволю твоим братьям писать тебе письма, где они смогут сообщать тебе, что отпущенные мной благополучно достигли Митрим, а не были растерзаны по пути. Майтимо вскинулся в кресле, его измученное лицо исказилось от гнева и отвращения, а в глазах вспыхнул прежний, яростный огонь Нолдор. — Я не стану палачом, никогда! — выдохнул он, едва не задохнувшись от накатившего возмущения. — Никогда не говори никогда, — мягко улыбнулся Саурон, и в его янтарных глазах промелькнуло ледяное торжество. Майа медленно шагнул вглубь залы, приблизился к безмолвной фигуре на дыбе и ухватился за край грязного холста. С тихим шорохом он потянул ткань, начиная стягивать мешок с головы распятого пленника. Взгляд Майтимо испуганно метнулся к обнажающемуся лицу несчастного, ожидая увидеть изувеченные черты кого-то из своих сородичей, но в этот самый миг мрачная пыточная палата внезапно озарилась невероятным, чистым и пронзительным сиянием. Это был тот самый, незабвенный свет, который когда-то сотворил его отец в Валиноре — святой свет Сильмариллов. В этих ослепительных лучах Майтимо наконец увидел лицо пленника, показавшееся из-под грубой мешковины. Принц отшатнулся, его дыхание перехватило, а из груди вырвался полный абсолютного, граничащего с безумием изумления выдох: — Моринготто?! На тяжелой деревянной дыбе, растянутый и беспомощный, находился сам Темный Вала. Черная паучиха выпила его сущность до самого дна, оставив от былого величия лишь исхудавшую, еле живую оболочку-фану. В глазах бывшего Владыки Ангбанда, столь подло преданного собственными слугами и распятого ими в глубочайшем застенке, плескалась бессильная, лютая злоба. Он все еще соображал, но сделать ничего не мог — его губы были наглухо, грубо зашиты суровой черной нитью, лишая его даже возможности изрыгнуть проклятие. Потрясенный Майтимо медленно оглянулся назад, ища взглядом коленопреклоненного слугу. Странный эльф в серых обносках все так же неподвижно стоял на коленях, смиренно протягивая руки вперед. Черный сверток в его ладонях теперь был полностью развернут. На темном бархате покоился тяжелый бич, сплетенный из плотной, дубленой кожи с искусно вплетенными в нее нитями из темного нуменорского металла. А в саму массивную рукоять этого страшного орудия были намертво вделаны все три Сильмарилла, сияющие первозданной, невыносимой для Тьмы чистотой. Гортхаур сделал шаг назад, отпуская край окровавленной ткани, и сложил руки на груди, с явным наслаждением наблюдая за тем, как рушится привычный мир принца Нолдор. Свет трех Сильмариллов безжалостно выхватывал из темноты каждую морщину на осунувшемся лице распятого Вала, каждую нить, стягивающую его синеющие губы, и безупречные грани алмазов, сияющих на рукояти палаческого орудия. — Ну вот, я думаю, твое «никогда» немного иссякло, правда? — тихо рассмеялся Саурон, и его голос прозвучал как шелест осыпающейся под ногами сухой земли. — Эту плеть ты не отдашь в руки другого исполнителя. Ты ведь не позволишь какому-нибудь орку прикасаться к творению твоего отца, превращая святые камни в забаву для тварей? Но тогда ты должен взяться за нее сам. И что-то мне подсказывает, что твоя жертва найдет к себе мало твоей жалости. Майтимо сидел неподвижно, словно обратившись в камень. Его взгляд был прикован к сияющей рукояти. Внутри него бушевал ураган: с одной стороны была клятва, требовавшая вернуть камни любой ценой, с другой — чудовищный враг, погубивший его деда и укравший сокровища, а посреди всего этого — обещание свободы для его исмученных сородичей, томящихся в шахтах Ангбанда. Сильмариллы были так близко, на расстоянии вытянутой руки, но чтобы коснуться их, нужно было принять условия палачей. Моринготто на дыбе дернулся, цепи глухо зазвенели, а в его глазах, некогда горевших подземным пламенем, теперь вспыхнул яростный, умоляющий и одновременно презирающий блеск. Коленопреклоненный эльф в серых обносках едва заметно качнулся вперед, подавая тяжелый бархат со страшным грузом еще ближе к коленям Майтимо. Тонкий кожаный ошейник на его шее натянулся, но раб так и не поднял головы, лишь пальцы его, держащие ткань, едва заметно дрожали от безмолвного, предвкушающего смеха. Майтимо медленно, словно чужая и неслушающаяся воля вела его руку, поднял правую ладонь над черным бархатом. Пальцы Майтимо сомкнулись на тяжелой рукояти. Святой свет, заключенный в первозданных алмазах, мгновенно отозвался на прикосновение Нолдо. Кожу обожгло резкой, чистой болью, заставив принца стиснуть зубы, но этот ожог не был испепеляющим. Камни приняли его руку. Сильмариллы жгли, но милосердно, словно признавая в нем кровь своего создателя — ведь за плечами старшего сына Феанора пока было лишь одно братоубийство в Альквалонде, а не все четыре, которые еще только предстояло совершить его безумному роду в будущем. Сила Феаноринга, подкрепленная выпитым мируворе, вернулась к нему тяжелой, упрямой волной. Майтимо медленно поднялся с кресла, держа в руке бич. Черный нуменорский металл, вплетенный в кожаные ремни, тускло поблескивал в сиянии камней, а сами Сильмариллы отбрасывали ровные, чистые лучи на изуродованные стены застенка. Коленопреклоненный эльф в рабских обносках плавно опустил пустые руки и чуть подался назад, освобождая пространство. На его скрытом тенью лице промелькнула едва заметная, торжествующая гримаса. Игра пошла именно так, как он задумал на подлокотнике пустого трона. Саурон, все еще стоявший у дыбы, удовлетворенно кивнул — ловушка захлопнулась, и нолдо сделает свой выбор сам, ведомый долгом, клятвой и внезапно открывшейся возможностью спасти свой народ. Майтимо сделал шаг вперед, приближаясь к распятой фане Моринготто. Бывший Владыка Ангбанда замер, его зашитые губы судорожно дернулись, а в глазах застыл немой ужас пополам с яростью. Сын Феанора замахнулся, и тяжелые кожаные ремни, окованные металлом и залитые святым светом, с присвистом рассекли тяжелый воздух пыточной. Оба соавтора этой пытки предпочли остаться, чтобы насладиться первыми плодами своего замысла. Саурон и его златоволосый спутник медленно отступили вглубь пыточной залы, растворяясь в густых, тяжелых тенях у самого входа. Там, где свет трех Сильмариллов уже не мог безжалостно обнажить их лица, они замерли, превратившись в безмолвных наблюдателей. И именно тогда, укрывшись в темноте, лже-слуга наконец поднял голову. Его взгляд, больше не скованный необходимостью притворяться забитым рабом Ангбанда, устремился на Майтимо. В полумраке зажглись два бездонных омута абсолютного, леденящего душу безумия. В этих глазах не было человеческой или эльфийской теплоты — лишь тихий, торжествующий хаос, который упивался зрелищем ломающейся судьбы принца Нолдор. Он смотрел на то, как упрямый, гордый эльф, выпивший каплю валинорского тепла, заносит бич над своим злейшим врагом, и эта картина доставляла пришельцу почти осязаемое, извращенное удовольствие. Майтимо, увлеченный своей страшной ношей, не замечал этого взгляда. Его рука, державшая горящую рукоять, пошла вниз. Свист натянутой кожи разорвал тишину, и тяжелые ремни, окованные темным металлом, с глухим, хлестким звуком обрушились на исхудавшее тело Моринготто. Бывший Владыка Тьмы содрогнулся всем своим измученным существом. Цепи на дыбе рванулись с оглушительным скрежетом, вырывая куски ржавого железа из каменной кладки стены. Зашитые суровой нитью губы вала надулись от застрявшего в горле, невысказаного крика боли, а из-под черных стежков брызнула темная, густая кровь. Святой свет Сильмариллов, вплетенный в удар, выжигал фану падшего демиурга, оставляя на месте удара дымящиеся, обугленные борозды. Саурон в тени едва заметно подался вперед, затаив дыхание. Гортхаур видел многое, но то, с какой глухой, тщательно подавляемой яростью Нолдо наносил этот удар, заставило даже Майа признать поражение в их недавнем споре. Странный блондин рядом с ним лишь беззвучно, пугающе оскалился, продолжая пожирать глазами происходящее. Второй удар обрушился на исхудавшее плечо падшего Вала, сдирая остатки иссохшей кожи и обнажая темные, сочащиеся черной сукровицей мышцы фаны. Майтимо бил расчетливо, с той тяжелой, леденящей аккуратностью, которая рождается из абсолютного отчаяния и внезапно обретенной силы. Каждый замах отзывался в его собственном теле сухим, обжигающим покалыванием Сильмариллов, но эта боль лишь подстегивала его упрямство. Внутри принца Нолдор что-то окончательно треснуло и осыпалось мелким стеклом. Сострадание к врагу, погубившему его дом, отсутствовало напрочь, но с каждым новым ударом, с каждым глухим хрипом Моринготто, Майтимо чувствовал, как чистота его собственной души неумолимо покрывается несмываемым налетом палаческого ремесла. Он спасал свой народ, но цена этой сыновней жертвы была чудовищна. В глубокой тени у самого входа златоволосый пришелец чуть подался назад, привалившись плечом к косяку, и тихо, едва слышно шепнул стоявшему рядом Майа: — Посмотри на него, Тху. Он думает, что вершит правосудие и месть за отца. Он думает, что обманул нас, получив камни. Но с каждым ударом он вбивает гвозди в крышку гроба своего благородства. Гортхаур, не отрывая янтарного взгляда от дымящихся рубцов на теле бывшего Владыки, сделал еще один медленный глоток из своего кубка. Черное вино казалось особенно терпким в этом сиянии. — Ты безумен, — так же тихо, одними губами ответил Саурон, и в его голосе смешались искреннее восхищение и глухой, подспудный страх перед этим существом. — Абсолютно безумен. Но это прекрасное зрелище. Я прикажу страже приготовить первого пленника к выходу у Северных Ворот. К рассвету он будет чист и готов к долгому пути. Эльф-безумец лишь беззвучно рассмеялся, снова опуская голову, чтобы растрепанная коса скрыла торжествующий блеск его глаз. * * * На следующее утро Майтимо стоял на самой высокой дозорной башне Ангбанда. Пронизывающий северный ветер трепал его отросшие волосы и полы тяжелого темного плаща, который ему теперь дозволено было носить. Его правая рука, все еще хранившая слабый след ожога от святых Камней, судорожно сжимала холодные каменные зубцы стены. Далеко внизу, у подножия огромных, окованных железом ворот твердыни, показалась одинокая, хрупкая фигура. Это был молодой Нолдо из дома Финарфина, истощенный, бледный, но живой. Майтимо смотрел, как этот эльф, шатаясь от слабости и не веря собственным глазам, делает первые шаги по черному, покрытому пеплом снегу в сторону Хитлума. Он уходил на свободу. Ни один орк не преследовал его, ни один волколак не выл на скалах. Гортхаур сдержал слово за первый день работы бича. Сын Феанора закрыл глаза, чувствуя, как слезы замерзают на его щеках, а в кармане плаща тяжелым, неоспоримым грузом лежала рукоять с тремя Сильмариллами. Одинокая фигура эльфа скрылась за серыми скалами, уходя все дальше на юг, к туманным очертаниям гор. Майтимо медленно перевел дыхание, глядя на пустую заснеженную равнину, и опустил руку. На его поясе теперь открыто висело страшное орудие его нового ремесла — тяжелый бич, свитый из темных кожаных ремней и прочных нитей из закаленного на подземных кострах металла. Но его массивная рукоять была наглухо скрыта от посторонних глаз специально сшитым колпаком из плотного черного бархата, изнутри подбитого толстой, непроницаемой для света кожей. Эта предосторожность надежно удерживала внутри святое сияние Сильмариллов, не позволяя ни единому лучу пробиться наружу и ослепить обитателей Ангбанда, для которых этот свет был невыносим. Да и сам Майтимо не желал, чтобы кто-то, кроме его жертвы и Гортхаура, видел Камни его отца в таком непотребном месте. Принц развернулся и медленно пошел вниз по крутой винтовой лестнице, ведущей вглубь подземных ярусов. В его разуме царило мрачное, холодное опустошение. Он ни на миг не сомневался, что за всем этим чудовищным замыслом стоит именно Саурон — коварный и расчетливый Майа, решивший предать своего Владыку ради собственной абсолютной власти над Ангбандом. Того блондина в рабских обносках Майтимо считал лишь жалкой игрушкой в руках Гортхаура, несчастным безумцем, которого Майа использовал для изощренного издевательства над Моринготто. Сын Феанора даже представить не мог, кто на самом деле дергает за ниточки в этой темной зале и чья безумная воля сейчас правит крепостью. С каждым шагом вниз, в сырую глубину, он возвращался туда, где время потеряло свой привычный ход, уступив место страшному, монотонному и неотвратимому торгу. * * * Майтимо полностью освободили от тяжелых цепей и кандалов, в которых он провел долгие месяцы. Вместо сырого каземата пыточной палаты принц Нолдор получил в свое распоряжение просторные личные покои, расположенные в самом охраняемом крыле цитадели. Юмор новых правителей Ангбанда — и явного в лице Саурона, и тайного, скрывающегося под маской раба — оказался по-настоящему черным и изощренным. Майтимо отдали бывшие личные комнаты самого Моринготто, огромные, холодные залы, высеченные прямо в базальтовой толще вулкана. Гортхаур при этом демонстративно остался в своих прежних комнатах, не стремясь занимать место поверженного Владыки и поддерживая видимость того, что трон все еще пустует. Златоволосый эльф тоже сменил место обитания, переселившись вслед за Майтимо в эти мрачные чертоги. Он по-прежнему оставался при нем, безупречно разыгрывая роль личного слуги: приносил чистую воду, менял постель и бесшумно следовал по пятам, не снимая с шеи тонкого кожаного ошейника. Майтимо относился к своему новому сожителю со сложной смесью чувств. Он был твердо уверен, что этот тихий блондин — личный доносчик Саурона, приставленный шпионить за каждым его шагом и словом. Сын Феанора глубоко презирал эту покорность и не доверял рабу ни в чем, стараясь держать ухо востро. Весь этот страшный бич с намертво вделанными в рукоять Сильмариллами всегда оставался при Феаноринге, открыто вися на его поясе. Святые Камни отца, ставшие частью палаческого орудия, сияли первозданным светом прямо сквозь полумрак коридоров цитадели, и Майтимо приходилось мириться с этим кощунственным зрелищем ради спасения сородичей. Тем не менее, в сердце гордого принца жила глубокая, горькая жалость к этому существу. Майтимо смотрел на его опущенную голову, на пыльную косу и серые обноски, искренне считая несчастного окончательно сломленным, растоптанным созданием, у которого Тьма выжгла остатки разума и гордости, оставив лишь пустую оболочку для исполнения чужих приказов. Каждый вечер, возвращаясь после тяжелой работы в пыточных ярусах, Майтимо заставал слугу стоящим у дверей на коленях. Эльф послушно ждал своего нового господина, готовый омыть его испачканные чужой кровью руки, пока Сильмариллы на поясе принца заливали холодным валинорским светом грязные плиты пола черных покоев. * * * В глубоких застенках Ангбанда, куда не проникал ни один посторонний звук, Майтимо стоял перед дыбой, на которой был распят Моринготто. Пленник и его палач оставались наедине в тусклом, колеблющемся сиянии Сильмариллов, горевших на рукояти бича. Бывший Владыка Тьмы, чья могучая фана была иссушена великим Голодом, теперь представлял собой лишь тень прежнего величия. Плотные, суровые стежки черной нити намертво стягивали его губы, лишая возможности произнести хоть слово или изрыгнуть проклятие, способное сокрушить смертный разум. Майтимо, прекрасно знавший об искусстве осанвэ — мысленной связи, которой владели высшие существа, — даже не думал открывать свой разум навстречу чудовищу. Он держал ментальные щиты закрытыми, жесткими и холодными, словно монолитный гранит стен цитадели. Моринготто оставалось только смотреть. В его широко раскрытых, налитых кровью глазах плескалась безумная, бессильная лютая злоба. Время от времени сквозь зашитый рот наружу прорывался глухой, надрывный стон в нос — единственный звук, который бывший владыка Арды мог издавать, когда тяжелые кожаные ремни с вплетенным металлом опускались на его исхудавшую грудь и плечи. Майтимо не торопился. Он медленно перехватывал рукоять бича, чувствуя, как святые камни отца слегка припекают его ладонь, напоминая о цене каждого прожитого здесь дня. В этой звенящей тишине застенка принц Нолдор мог высказать своему вечному врагу абсолютно все, что копилось в его душе с момента гибели деда в Форменосе. — Ты думал, что стал богом этой земли, Моринготто? — тихо, почти безэмоционально произнес Майтимо, глядя прямо в пылающие ненавистью глаза вала. — Ты заставил моего отца проклясть тебя этим именем. Ты украл эти камни, думая, что их свет принадлежит тебе по праву. Посмотри на них теперь. Они сияют на оружии, которым я изо дня в день выжигаю твою бессмертную плоть. Твои же слуги отдали тебя мне. Твой верный Тху пьет вино в твоих чертогах и считает по головам эльфов, которых я выкупаю твоей кровью. Ты остался совсем один, и никто в этой Арде не придет тебе на помощь. Ты будешь выть здесь, в темноте, пока от тебя не останется ничего, кроме этого позорного хрипа. Моринготто судорожно дернулся в железных оковах, цепи глухо и жалобно звякнули, а из-под черных нитей на губах снова просочилась густая, темная влага. Он пытался ответить, его взор метался, полный невысказанного презрения и бессильного бешенства, но Майтимо лишь холоднее сжал пальцы на рукояти. Сын Феанора говорил ровно, выплескивая всю скопившуюся горечь, и каждый его словесный удар бил не менее точно, чем опускающийся следом бич, превращая некогда грозного демиурга в жалкое, хрипящее на дыбе существо. Тяжелый кожаный ремень снова рассек душный воздух застенка, с хрустом опустившись на опаленное плечо Моринготто. Бывший Владыка содрогнулся всем своим исхудавшим телом, цепи на дыбе рванулись с пронзительным металлическим скрежетом. Из его горла вырвался очередной глухой, клокочущий стон, а на зашитых губах запузырилась темная кровь. Святой свет трех Сильмариллов, вспыхивавший при каждом движении руки Майтимо, безжалостно выжигал черную плоть падшего Вала, оставляя на ней глубокие, дымящиеся борозды. С каждым ударом в глазах Моринготто, некогда внушавших ужас всей Арде, прежнее бешенство медленно уступало место тупому, животному отчаянию. Он понимал, что этот Нолдо, ведомый долгом и местью, не остановится, пока не выжмет из его фаны последние капли жизненной силы. Майтимо нанес еще несколько расчетливых ударов, после чего медленно опустил руку. Его собственное дыхание было тяжелым, а пальцы, сжимавшие рукоять с несъемными камнями, мучительно горели от святого ожога. Принц развернулся и, не оборачиваясь на хрипящее на дыбе существо, покинул пыточную палату. Он шел по темным, бесконечным коридорам Ангбанда, чувствуя, как Сильмариллы на его поясе заливают холодным валинорским светом черные гранитные плиты. Гордость и опустошение боролись в его душе. Майтимо вернулся в свои новые покои — бывшие чертоги самого Моргота. Стоило тяжелой двери закрыться, как он устало опустился в массивное кресло. Силы покидали его. На пороге, как и всегда, на коленях сидел златоволосый эльф в серых обносках, покорно склонив голову с пыльной косой. Майтимо посмотрел на него со сложной смесью презрения и горькой жалости, считая несчастного лишь сломленным шпионом Саурона, и устало закрыл глаза. В это же время в глубокой тени смотрового окошка, скрытого в стене пыточной залы, сверкнули янтарные глаза. Саурон медленно отстранился от потайной щели, на его губах блуждала удовлетворенная улыбка. Гортхаур проводил взглядом ушедшего Феаноринга, а затем вновь посмотрел на распятого, едва живого Моринготто. Майа чувствовал, как с каждым днем, с каждым ударом этого бича, прежняя власть окончательно перетекает в его собственные руки, а Ангбанд послушно замирает перед новым, явным хозяином, пока тайный кукловод продолжает беззвучно смеяться в серых одеждах раба. * * * Майтимо сидел в массивном каменном кресле, откинув голову на высокую спинку и прикрыв глаза. Сильмариллы на его поясе продолжали испускать ровное, холодное сияние, пробивающееся сквозь пальцы его устало опущенной руки. В тишине бывших покоев Моргота слышалось лишь тихое, мерное дыхание коленопреклоненного слуги. Златоволосый блондин в серых обносках неподвижно замер у двери, уткнувшись взглядом в пол и смиренно выставив перед собой чашу с чистой водой. — Как тебя зовут? — негромко спросил Майтимо, не открывая глаз. Его голос прозвучал глухо, надтреснуто от усталости и долгого молчания. — К какому роду в Валиноре ты принадлежал до того, как этот Железный Ад поглотил тебя? Раб даже не шелохнулся. Пыльная, растрепанная коса скользнула по его худому плечу, а тонкий кожаный ошейник натянулся, когда он еще ниже склонил голову. Из его приоткрытых губ вырвался лишь тихий, нечленораздельный вздох, похожий на шелест сухой травы. Он безупречно разыгрывал существо, лишенное воли, памяти и самого дара речи. Майтимо открыл глаза и посмотрел на него сверху вниз. Взгляд принца Нолдор был полон глубокого презрения к этой рабской покорности, но под ним, глубоко в душе, ворочалась тяжелая, горькая жалость. Очередной сломленный сородич, превращенный Гортхауром в безмолвную тень. — Твой хозяин Тху щедро платит тебе за твое молчание и шпионаж, — тише добавил Майтимо, криво усмехнувшись. — Но ты можешь не бояться меня. У меня не осталось сил ненавидеть таких, как ты. Оставь воду и уйди с глаз моих. Блондин плавно, без единого звука поднялся с колен. Он аккуратно поставил чашу на небольшой каменный выступ у стены, по-прежнему пряча свои пугающие золотистые глаза под густой челкой, и попятился к выходу, демонстрируя абсолютную, рабскую благоговейность перед Феанорингом. В полумраке его губы беззвучно растянулись в пугающей, торжествующей улыбке — этот гордый принц хватал наживку с потрохами, искренне сочувствуя своему палачу. В этот самый момент тяжелая базальтовая дверь покоев с глухим стуком отворилась. На пороге соткалась высокая фигура Саурона. Гортхаур был облачен в богатое темное одеяние, а на его лице блуждала тонкая, предвкушающая усмешка. Лже-слуга мгновенно отступил в самую глубокую тень у косяка, снова превращаясь в безликий элемент обстановки. — У меня есть то, что заставит твою руку завтра бить еще крепче, палач, — произнес Саурон, и его янтарные глаза блеснули в свете Сильмариллов. Майа сделал шаг вперед и небрежным жестом бросил на столик перед Майтимо небольшой, плотно сложенный свиток пергамента, перевязанный суровой нитью и скрепленный простой серой глиной вместо воска. Майтимо мгновенно подался вперед, его сердце пропустило удар. Израненными пальцами он схватил пергамент, сорвал печать и развернул его. Строки были написаны торопливым, но безошибочно узнаваемым, изящным почерком его брата Маглора. Каждое слово жгло глаза сильнее, чем святые Камни на поясе. «Брат, пишу тебе из лагеря у озера Митрим. Происходит немыслимое. К нам один за другим приходят наши сородичи, вырвавшиеся из шахт Севера. Они истощены, но живы. Они говорят, что Ангбанд отпускает их по одному за каждый день твоего плена. Майтимо, они шепчут, что видели тебя на стенах цитадели. Мы не знаем, какую сделку ты заключил с Тьмой и какую цену платишь, но дом Феанора молится за тебя. Держись. Камни должны вернуться, но твоя жертва спасает наш народ». Пергамент задрожал в руке Майтимо. Он медленно перевел взгляд на Саурона. Тот стоял, скрестив руки на груди, и его удовлетворенный вид безмолвно подтверждал: торг честен. Каждая новая рана на теле Моринготто — это еще один живой Нолдо, вернувшийся к Митриму. В глубокой тени у двери златоволосый эльф едва заметно качнул головой, пожирая глазами лицо Майтимо, на котором сейчас смешались великая сыновняя боль и абсолютное, страшное торжество палача, обретшего свою высшую цель. Гортхаур молча наблюдал за тем, как Майтимо бережно свертывает пергамент, пряча послание брата под полы своего темного плаща. Майа понимал, что упрямый Нолдо теперь окончательно увяз в этой ловушке, и пути назад у него больше нет. — Я хочу написать ответ, — глухо произнес Майтимо, поднимая взгляд на Саурона. — Ты обещал, что я смогу сообщить им, что я жив. — Я держу свои обещания, палач, — снисходительно улыбнулся Гортхаур. Майа сделал едва заметный жест рукой, и из тени у двери мгновенно соткался златоволосый слуга. Блондин двигался бесшумно, с привычной рабской покорностью. Он быстро принес со стоявшего в углу секретера тяжелую чернильницу из темного камня, заостренное гусиное перо и чистый, плотный лист пергамента. Опустившись на колени перед столиком, раб разложил письменные принадлежности перед Феанорингом, после чего снова замер, низко склонив голову с пыльной косой. Тонкий кожаный ошейник на его шее туго натянулся. Майтимо даже не взглянул на него, по-прежнему считая несчастного лишь безмолвным соглядатаем. Принц Нолдор взял перо. Его пальцы, все еще хранившие слабые следы ожогов от Сильмариллов, слегка дрожали, но когда наконечник коснулся пергамента, рука обрела прежнюю твердость. Каждое выведенное им слово заливал холодный, чистый свет святых камней, открыто висевших на его поясе. «Маглор, брат мой. Пергамент твой дошел до моих рук. Не ищите путей к моему спасению и не пытайтесь штурмовать железные врата — это погубит всех. Моя участь определена, и цена, которую я плачу здесь, оправдана каждой спасенной душой. Принимайте каждого, кто придет с Севера, давайте им кров и исцеление. Клятва наша крепка, и камни отца сияют прямо сейчас передо мной, напоминая о долге. Я жив. Не оплакивайте меня, но помните, ради чего бьется мое сердце в этой темноте. Береги братьев». Майтимо замолчал, глядя на подсыхающие чернила. Он не стал писать о том, чьей именно кровью выкупается свобода нолдор, и чье исхудавшее тело изо дня в день принимает удары его тяжелого бича. Братья не должны были знать, в какое чудовищное чудовище превращается их старший брат ради их спасения. Саурон шагнул вперед, бесцеремонно забрал лист со стола и пробежал глазами по аккуратным строкам. Удовлетворенно хмыкнув, Майа аккуратно свернул пергамент. — Твой брат получит это послание к следующему новолунию, — произнес Саурон, пряча свиток в широкие рукава своего темного одеяния. — А теперь отдыхай, палач. Завтра тебя ждет много работы. Гордость твоего бывшего Владыки еще не до конца сломлена, и ему потребуется твое особое внимание. Гортхаур развернулся и размашистым шагом покинул покои, оставив за собой лишь едва уловимый запах серы и каленого железа. В комнате снова воцарилась тяжелая, удушливая тишина. Майтимо устало откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Он не видел, как в глубокой тени у двери коленопреклоненный златоволосый эльф медленно поднял голову. Из-под пыльной челки на измученного принца устремился пристальный, пронзительный взгляд, в глубине которого плескалось бездонное, леденящее душу безумие. На губах лже-слуги заиграла пугающая, торжествующая улыбка — спектакль продолжался в полном соответствии с его безумным замыслом. * * * В глубоком застенке Ангбанда, погруженном в звенящую тишину между часами пыток, Мелькор оставался один на один со своим вечным пленом. Его никогда не снимали с тяжелой деревянной дыбы — железные оковы намертво въелись в исхудавшие запястья, удерживая остатки его некогда могучей фаны. В этот глухой час, когда стража и палач покинули залу, Мелькор судорожно шевельнул правой кистью. С трудом преодолевая сопротивление цепей, он сумел дотянуться онемевшими пальцами до одной из старых, глубоких ран на собственной ладони — той самой, что осталась от страшного ожога Сильмариллов. Превозмогая глухую боль, он расковырял подсыхающую черную корку. Из раны на пальцы густо закапала темная, густая кровь падшего Вала. Двигаясь медленно, с трудом сдерживая клокочущее в горле тяжелое дыхание, Моринготто начал выводить окровавленным указательным пальцем неровные, угловатые знаки прямо по шероховатой, потемневшей от времени древесине дыбы. Из-за скованности движений буквы выходили крупными и корявыми, но вполне различимыми в полумраке залы. Бывший Владыка не знал и даже не догадывался, какую роль в его падении сыграл тот безумный златоволосый пришелец. Для него этот блондин, изредка мелькавший в тенях Ангбанда, оставался лишь ничтожной эльфийской тварью, случайной игрушкой в руках бунтовщиков. Весь свой гнев и подозрения Мелькор обращал исключительно на Саурона и примкнувшего к нему Готмога. Он был твердо уверен, что стал жертвой вероломного заговора собственной правой руки и верховного капитана балрогов, решивших избавиться от ослабевшего господина и единолично править Севером. Знак за знаком на дереве проступало его тайное послание, адресованное единственному существу, которое теперь приходило к нему каждый день — сыну Феанора: «Саурон лжет тебе, Нолдо. Твой торг с ним — яд. Убей Гортхаура». Закончив последнюю букву, Моринготто бессильно опустил испачканную руку, и цепь глухо звякнула о гранит пола. Бывший Владыка Ангбанда тяжело замер на дыбе, устремив свой яростный, налитый кровью взор на дубовую дверь. Он ждал рассвета и прихода своего нового палача, надеясь, что эта кровавая надпись успеет сказать то, что его зашитые губы произнести были не в силах. * * * Рано утром тяжелая дубовая дверь пыточной палаты со скрипом отворилась, впуская Майтимо. Принц Нолдор вошел уверенным, размеренным шагом, который теперь выдавал в нем полноправного хозяина этого мрачного застенка. Из-под его темного плаща, как и всегда, пробивалось ровное, холодное сияние Сильмариллов, намертво вделанных в рукоять тяжелого бича на поясе. Майтимо остановился в паре шагов от дыбы, привычно окинув взглядом распятую фигуру своего вечного врага. Моринготто не двигался, но его налитые кровью глаза мгновенно скрестились со взглядом палача. В этом взоре сегодня не было привычного тупого отчаяния — в нем горело лихорадочное, выжидательное торжество. Бывший Владыка Ангбанда едва заметно коснулся подбородком груди, указывая вниз, на массивную деревянную балку, к которой были прикованы его израненные предплечья. Сын Феанора проследил за его движением и замер. Святой свет камней отца безжалостно выхватил из полумрака крупные, корявые знаки, выведенные прямо по потемневшей от времени древесине. Буквы, написанные густой, уже успевшей запечься черной кровью Вала, отчетливо проступали на дубе. Майтимо медленно подошел ближе, удерживая ментальные щиты наглухо закрытыми, чтобы не позволить беззвучным мыслям пленника проникнуть в свой разум. Он наклонил голову и слово за словом прочитал кровавое послание Моринготто. Майтимо поднял глаза и пристально посмотрел на распятого Вала. Моринготто оставался для него величайшим лжецом и убийцей Арды, чьему слову нельзя было доверять ни при каких обстоятельствах. Но в то же время Майтимо прекрасно понимал, что Саурон действительно коварен. Моринготто на дыбе тяжело задышал сквозь нос, а его зашитые губы судорожно дернулись. Майтимо медленно протянул руку к поясу и легким, привычным жестом снял бич. Свет трех Сильмариллов мгновенно вспыхнул ярче, ослепительными иглами вонзаясь в полумрак пыточной палаты и заставляя распятого Вала судорожно зажмурить налитые кровью глаза. Принц Нолдор шагнул вплотную к дыбе, остановившись у самого изголовья своего врага. — Я это знаю и без тебя, — тихо, но отчетливо произнес Майтимо, и его голос, лишенный всякого сострадания, прозвучал над головой Моринготто подобно погребальному колоколу. — Но уж лучше он, чем ты. Бывший Владыка Ангбанда резко распахнул глаза, и в их глубине вспыхнуло дикое, ошеломленное бешенство. Черные нити на его губах натянулись, когда он попытался издать звук, но Майтимо уже не слушал. Принц развернулся к кровавой надписи. Не желая, чтобы эти откровения попались на глаза оркам-надзирателям или самому Саурону, он рванул с плеча кусок грубой ткани своего старого тюремного плаща. Широкими, яростными движениями Майтимо принялся тереть древесину дыбы. Запекшаяся черная кровь нехотя поддавалась, размазываясь по темному дубу, но Нолдо тер до тех пор, пока корявые буквы полностью не исчезли, превратившись в безликое, грязное пятно. Закончив, Майтимо брезгливо отбросил окровавленную ветошь в угол залы. Он перехватил рукоять бича поудобнее, чувствуя, как святой ожог камней отца приятно отрезвляет разум, возвращая ему холодную решимость палача. — Торг честен, Моринготто, — добавил Майтимо, занося тяжелые кожаные ремни над исхудавшей грудью Вала. — Каждая капля твоей крови — это жизнь моего сородича. И этот бич не остановится. Свист бича вновь разорвал звенящую тишину застенка, и первый удар обрушился точно на прежние, едва затянувшиеся рубцы, заставляя цепи на дыбе взвыть отчаянным металлическим скрежетом. * * * В затихшей после ухода палача зале Моринготто остался наедине со своим бессилием, опутанный звеньями тяжелых железных цепей. Сводящая с ума, неутихшая боль от ударов святого бича продолжала выжигать его плоть, но куда страшнее физических мук был тот леденящий хаос, что творился теперь в его некогда безграничном разуме. Он, первейший и могущественнейший из Айнур, сошедших в Арду, владыка Севера и повелитель Тьмы, оказался в положении столь жалком, что сама мысль об этом казалась чудовищным, затянувшимся кошмаром. Выход отсутствовал. Спасения не было. Паучиха выпила его сущность, оставив лишь истощенную, уязвимую оболочку, в которой древняя сила восстанавливалась слишком медленно, едва успевая латать дымящиеся раны от Сильмариллов. Моринготто лихорадочно прокручивал в голове варианты, но каждый мысленный путь упирался в глухую стену. Твердыня, которую он считал своим вечным монументом, обернулась для него персональным Железным Адом. Он находился в полной, безоговорочной власти тех, кого еще вчера держал у подножия своего трона. Саурон, его самый верный и способный ученик, воздвигший Ангбанд, хладнокровно забрал бразды правления, и Моринготто с ужасом осознавал, что коварство Тху теперь превосходит его собственное. Бывшие рабы — орки, волколаки и огненные балроги Готмога — больше не трепетали перед его именем; они присягнули новому хозяину, обратив свою первобытную ненависть против поверженного демиурга. Но самым жутким звеном в этой цепи безысходности оставался Майтимо. Принц Нолдор, которого Моринготто мечтал сломать и превратить в послушную куклу, теперь приходил к нему каждый день в роли судьи и палача. В его глазах не осталось места для милосердия. Нолдо ненавидел его со всей яростью своего проклятого рода, но эта ненависть была страшна своей расчетливостью. Ответ эльфа эхом отдавался в ушах Вала: этот упрямец прекрасно понимал природу заговорщиков, но сознательно выбрал сторону Саурона, лишь бы продолжать выжимать из своего вечного врага кровь в обмен на жизни сородичей. Моринготто судорожно дернулся на дыбе, и цепи ответили ему глухим, издевательским скрежетом. Зашитые губы не позволяли изрыгнуть проклятие, способное сокрушить эти стены, а ментальные щиты Феаноринга оставались непробиваемыми. Великий обманщик и разрушитель миров впервые в своей бессмертной жизни познал, что такое абсолютный, парализующий страх перед будущим, в котором его ждали лишь бесконечные дни, наполненные свистом кожи и ослепительным, карающим сиянием его собственных украденных сокровищ. И самое горькое, самое невыносимое для Моринготто заключалось в том, что Саурону удалось то, в чем его собственный Владыка потерпел сокрушительное поражение. Тху совратил Майтимо во тьму, превратил гордого принца Нолдор в расчетливого, безжалостного палача. Самому Моринготто, сколько бы он ни держал Феаноринга на скале Тангородрима, это оказалось не под силу. Вся чудовищная ирония ситуации крылась в том, что у Саурона просто нашлось чем совращать. Майа предложил эльфу сделку, от которой тот не смог отказаться, в то время как Моринготто, разумеется, не мог и не стал бы предлагать самого себя в жертву ради чужого падения. Но еще большая, поистине зловещая ирония Арды открылась Вала теперь. Единственный проблеск надежды для него, ничтожный шанс на спасение лежал в том, что Майтимо все же оставался эльфом из Амана и сыном своего отца. Сыграть на его чувствах теперь можно было только одним способом — заставить его устыдиться своего глубокого падения. Моринготто, первейший совратитель и источник всякого зла, теперь должен был попытаться вернуть сына Феанора к пути Света, с которого тот так яростно сошел. Трудно было представить себе что-то более абсурдное и издевательское, но иного пути у пленника не оставалось. Конечно, Моринготто трезво оценивал обстановку. Сейчас Нолдо не остановится. Пока из врат Ангбанда уходят живые эльфы, Майтимо будет поднимать бич снова и снова. Но однажды этот живой товар просто кончится. Шахты и застенки цитадели опустеют, последний раб пересечет заснеженную равнину и скроется в Хитлуме. Что тогда? Какую цель найдет для себя этот новоявленный палач, когда торг завершится? Мелькор понимал, что пленных Нолдор и Синдар в крепости еще очень много, исчислялись они тысячами, а значит, до тех пор ему придется просто терпеть. Он умел быть терпеливым, когда того требовали обстоятельства — вечность в чертогах Мандоса закалила его волю. Но этот застенок, залитый холодным сиянием его собственных украденных сокровищ, был куда хуже Мандоса. Здесь его плоть плавилась каждый день, а деваться из железных оков было абсолютно некуда. И все же, он мог продолжить бороться доступными средствами. Раз уж мститель-Майтимо действительно читает его кровавые строки и, что самое главное, не делится прочитанным ни с Сауроном, ни со стражей, значит, эта тонкая нить связи работает. Моринготто снова уставился на очищенную от крови древесину дыбы, чувствуя, как внутри расковырянной ладони медленно пульсирует темная, восстанавливающаяся сила. Он продолжит писать свои послания, капля за каплей вливая сомнения в истерзанную душу своего палача, пока эхо валинорского Света в сердце Нолдор окончательно не угасло. На следующее утро, когда Майтимо вновь переступил порог застенка, Сильмариллы на его поясе высветили свежие, торопливо начертанные знаки. На этот раз Мелькор не стал тратить драгоценную кровь на предупреждения о Сауроне. Он бил глубже, целясь в то единственное, что еще связывало принца Нолдор с его прошлой, чистой жизнью. На потемневшем дубе дыбы, прямо под железным кольцом оков, проступила новая надпись: «Посмотри на свои руки, дитя Амана. Камни отца ты омываешь кровью, выжигая в себе эльфа, и позоря свой род». Моринготто тяжело вздымал исхудавшую грудь, его зашитые губы подергивались, а взгляд мертвой хваткой вцепился в лицо Майтимо. Вала ждал, пока эти слова начнут разъедать Феаноринга, заставляя его сомневаться в праведности своего страшного пути. Майтимо замер перед дубовой балкой, вчитываясь в неровные багровые знаки, и несколько секунд в пыточной звеняла абсолютная, гробовая тишина. Нолдо медленно перевел взгляд на распятого Вала, чье лицо застыло в лихорадочном, выжидательном напряжении. И вдруг, нарушая мрачное безмолвие застенка, принц Нолдор искренне, во весь голос расхохотался. Этот смех, чистый и раскатистый, эхом взлетел к закопченным сводам, разбивая удушливую атмосферу Ангбанда. Майтимо смеялся от души, до слез, едва не сгибаясь пополам, и в этом звуке сквозило такое неподдельное, жестокое веселье, от которого Мелькор судорожно дернулся в своих оковах. Сын Феанаро в полной мере оценил всю чудовищную, абсурдную иронию этого момента. — Ты так долго подталкивал меня пасть, — отсмеявшись, глухо произнес Майтимо, и его голос, все еще дрожащий от веселья, внезапно стал леденящим, как лед Хелькараксэ. — А теперь ты, ТЫ будешь меня убеждать раскаяться? О, великий Моринготто снизошел до проповеди о чистоте Амана! Тебе всего лишь пришлось сменить трон на дыбу, чтобы захотеть видеть во мне не темную тварь, а светлого принца Валинора. Бывший Владыка Тьмы распахнул налитые кровью глаза, и в их глубине вспыхнула дикая беспомощная злоба. Его зашитые губы натянулись до предела, судорожно дергаясь, но из горла вылетал лишь жалкий, клокочущий хрип. — Мой отец создал эти Камни, чтобы они карали Тьму, — Майтимо шагнул вперед, и Сильмариллы на его поясе полыхнули ослепительным, карающим светом, безжалостно выжигая остатки запекшейся крови на дереве. — И прямо сейчас они исполняют свое предназначение. Мой род устыдится меня? Пусть. Но сначала они увидят, как их братья возвращаются домой. Живыми. Принц рванул бич с пояса, и кожаные ремни с вплетенным металлом с присвистом рассекли воздух, обрушиваясь на исхудавшую грудь ненавистного ему Моринготто, начисто стирая и эту надпись, и всякую надежду. * * * Тяжелая железная дверь лаборатории Саурона была заперта изнутри на три засова, отсекая любые звуки из внешних коридоров. Вдоль стен на массивных полках тускло поблескивали стеклянные реторты, алхимические жаровни и запечатанные сосуды со страшными ядами, над которыми лениво поднимался сизый, пахучий дым. Огромный камин посреди комнаты давал ровное, багровое тепло, окрашивая стены в зловещие тона. Златоволосый эльф, сбросив маску покорного, забитого раба, сидел прямо на высоком дубовом столе, небрежно вытянув ноги. Тонкий кожаный ошейник на его шее все еще оставался на месте, но в его позе больше не было ни капли смирения. Он, разумеется, без труда проникал сквозь любые заслоны Ангбанда, подслушал каждое слово Майтимо и своими глазами видел кровавые каракули на дыбе. Саурон сидел в глубоком кожаном кресле напротив, держа в руке неизменный кубок с густым, темным вином. Оба правителя — и явный, и тайный — просто покатывались от хохота, и их раскатистый, безумный смех эхом отбивался от каменных сводов лаборатории, заглушая потрескивание дров в камине. — Мелькор, наставляющий Феаноринга вернуться к Свету! — блондин едва не задыхался от смеха, вытирая выступившие на глазах слезы тыльной стороной ладони. — Мелькор, цитирующий Валинорские заповеди о чистоте Амана! О, Тху, это же лучший анекдот, который эта убогая Арда слышала со времен создания Музыки! Гортхаур сделал большой глоток вина, безуспешно пытаясь сдержать новый приступ веселья, отчего его янтарные глаза вспыхивали ярким подземным пламенем. — Наш великий Владыка совсем лишился остатков своего грозного разума на этой дыбе, — отсмеявшись, протянул Саурон, и его голос все еще дрожал от искренней, издевательской радости. — Пытаться воззвать к совести эльфа, которого он сам же и погубил. Он думал, что Майтимо расплачется и бросит бич, устыдившись своего падения? Как же мелко он стал мыслить, лишившись своей силы! — Но каков нолдо! — эльф-безумец спрыгнул со стола, и его золотистые глаза остро, с пугающим восторгом блеснули в багровом отсвете камина. — Он ведь даже не дрогнул. Расхохотался ему прямо в его зашитую морду! "Лучше ты, чем он". Майтимо сознательно шагает в бездну, лишь бы выторговать еще парочку своих тщедушных сородичей. Это просто великолепно. Они оба заперты в этой ловушке, и самое прекрасное, что Мелькор теперь будет изо дня в день придумывать новые проповеди о праведности, лишь бы облегчить свои муки. Саурон снова рассмеялся, поднимая кубок в безмолвном тосте за этот чудовищный, абсурдный фарс, который разворачивался в глубочайших застенках Ангбанда. Они продолжали пить вино, празднуя триумф своего замысла, пока в глубине цитадели поверженный Вала судорожно зализывал раны под холодным сиянием Сильмариллов. Моринготто писал ему каждый день. Каждый божий день, стоило палачу покинуть застенки, распятый Вала расковыривал свои сочащиеся чернотой ладони и выводил на дубовом дереве новые воззвания к свету, разуму и чести. Майтимо приходил на рассвете, читал эти кровавые излияния, искренне, жестоко высмеивал своего бывшего мучителя прямо в его зашитое лицо и продолжал бить. Так продолжалось дни, недели, месяцы. А затем — и десятилетия. Время в Белерианде текло своим чередом, и за эти долгие годы облик северных земель изменился до неузнаваемости. Выпущенные из шахт Ангбанда пленники — истощенные, но свободные — постепенно рассеялись по лесам и долинам. Эльфы строили прекрасные, защищенные города, возводили белокаменные чертоги, обрабатывали землю и заново учились радоваться солнечному свету. Между разрозненными королевствами Нолдор и Синдар завязалась прочная, оживленная торговля. С самим Ангбандом, к великому удивлению эльфийских владык, установилось странное, хрупкое и противоестественное перемирие. Саурон, крепко державший в руках бразды правления крепостью, не спешил бросать свои орды на штурм Митрима или Хитлума. Более того, со временем между Железным Адом и внешним миром даже завязались осторожные торговые отношения через посредников — Ангбанду требовались определенные товары, а эльфы были готовы платить за безопасность и редкие ресурсы Севера. Белерианд неожиданно для всех вступал в эпоху небывалого, золотого процветания. Запас эльфийских пленников в шахтах постепенно иссякал, и Саурон разумно и дальновидно подыскал им замену. К тому моменту на востоке Арды уже проснулись и начали расселяться Младшие Дети Илуватара — люди. Гортхаур быстро прибрал к рукам их дикие племена, подчинив своей воле и харизме. Эти люди не были пленниками. Они являлись добровольными, преданными слугами Майа, искренне почитавшими его как бога. Саурон приводил их в Ангбанд целыми кланами, заселяя пустеющие нижние ярусы и заменяя ими каждого отпущенного на свободу эльфа. Смертные с готовностью брались за кирки и молоты, добровольно выполняя работу в шахтах и на кузнях ради своего нового божества. Торг продолжался без сбоев: за каждый день работы бича Майтимо Саурон просто вычеркивал из списков еще одного эльфа и ставил на его место верного человека. В пыточном застенке Мелькор, распятый на потемневшей, насквозь пропитавшейся его собственной запекшейся кровью дыбе, продолжал жить лишь одной-единственной надеждой. Он упрямо ждал, когда у его бывшего ученика наконец окончательно иссякнет эльфийский товар. Он трезво понимал, что пока Саурону есть кем торговать с Майтимо, рассчитывать на передышку ему не приходится. Господи, как же он устал. За эти десятилетия непрекращающихся пыток от некогда грозного Владыки Тьмы осталась почти что одна прозрачная, исхудавшая тень. Его фана истончилась, кожа побледнела до синевы, а тело было сплошь покрыто незаживающими рубцами. Нет, он не мог сдохнуть — природа Вала не позволяла его духу покинуть Арду или просто угаснуть от палаческого бича, его бессмертная искра продолжала тлеть внутри изуродованной оболочки. Но эта вечная жизнь превратилась в нескончаемую, монотонную муку. Создавая мир и сея в нем хаос, Мелькор никогда, даже в самых страшных кошмарах, не задумывался о том, насколько это тяжело — быть в таком жалком, беспомощном положении столь невыносимо долгое время. Каждый вечер, когда шаги Майтимо затихали в коридоре, Мелькор бессильно ронял голову на грудь. Цепи глухо звенели, а перед его глазами все еще стояло ослепительное, безжалостное сияние трех Камней на рукояти бича. Он закрывал глаза, зная, что завтра пальцы его палача снова сомкнутся на святом металле, а зашитый рот не позволит даже попросить о пощаде. * * * В то утро, когда Майтимо переступил порог застенка, Сильмариллы на его поясе привычно выхватили из полумрака свежие, угловатые знаки. На потемневшей дубовой балке дыбы проступили сочащиеся черной сукровицей слова: «Саурон растит армию преданных смертных. Ты отдаешь ему будущее этой земли». Майтимо медленно потянул за рукоять, освобождая тяжелый бич из кожаных петель на поясе. Ослепительный свет трех Сильмариллов мгновенно залил застенок, заставив исхудавшего, синеющего от истощения Моринготто болезненно сощуриться. Принц Нолдор подошел вплотную к деревянной балке и посмотрел на выведенные кровью строки с той же холодной, безжалостной усмешкой, которая за долгие десятилетия намертво вросла в его некогда благородное лицо. — Я уже сказал — он лучше, чем ты, — голос Майтимо прозвучал ровно, без тени сомнения, гулким эхом отражаясь от сырых плит пола. — Эти смертные не рабы, представь себе. Они пришли сюда сами и служат ему по воле своего сердца. И... он не нападает. Да с ним даже Карнистир уже начал торговать. Твоя крепость зла стала лишь одним из городов на карте, когда тебя удалось убрать от руля. Суровые черные нити на губах бывшего Владыки Ангбанда натянулись до предела от невысказаного, удушающего крика ярости, но Нолдо безжалостно продолжал добивать его словами, смакуя каждую крупицу рухнувшего величия Моргота. — А Турко завел себе ездового варга для охоты на полярных зверей, — Майтимо криво усмехнулся, глядя на то, как судорожно вздымается истощенная грудь Вала. — Из здешнего, ангбандского питомника. Ну и чем ты меня пугаешь? Миром, который процветает, пока ты хрипишь на этой дыбе? Новым Владыкой, который оказался способным созидать и договариваться там, где ты умел только бессмысленно крушить? Твоя эпоха мертва, Моринготто. Принц резко замахнулся, и тяжелые кожаные ремни, окованные прочным, закаленным в подземных горнах металлом, с яростным свистом рассекли воздух. Первый удар обрушился точно на свежую надпись, с хрустом разрывая древесину и начисто стирая багровые знаки вместе с лоскутами иссохшей кожи падшего Валы. Цепи рванулись с оглушительным металлическим скрежетом, выбивая искры из кладки стены, а из-под черных стежков на зашитом рту Вала хлынула густая, темная сукровица. На следующее утро, когда Майтимо вошел в пыточную палату, его взгляд привычно упал на дубовую балку дыбы. Моринготто этой ночью не стал писать проповедей о Валиноре или судьбе человеческого рода. Он наконец решился задать тот единственный вопрос, который все это время выжигал его изнутри сильнее, чем святые камни. Знаки, выведенные темной, сочащейся сукровицей, были крупными и неровными. «Ты стал палачом ради отпущенных пленных. Но когда Саурон отпустит последнего — ты остановишься... или продолжишь, лишь ради удовольствия видеть мою боль?!» Бывший Владыка Тьмы тяжело дышал сквозь нос, а его глаза, в которых горел лихорадочный, почти безумный страх перед бесконечностью, мертвой хваткой вцепились в лицо Феаноринга. Вала ждал ответа. Зашитые губы судорожно подергивались, а цепи на руках едва заметно дрожали. Он хотел знать, осталась ли в его палаче хоть капля той прежней эльфийской души, что пришла сюда ради спасения своего народа, или Саурон и златоволосый пришелец уже окончательно сотворили из принца Нолдор чудовище, которое не сможет остановиться, даже когда торг потеряет всякий смысл. Майтимо впервые за все эти долгие десятилетия не засмеялся. Смех больше не сорвался с его губ, а холодная, привычная усмешка мгновенно исчезла с лица, уступив место тяжелой, мрачной маске. Принц Нолдор молча всматривался в багровые буквы на дубовой балке, и в его глазах, отражавших ослепительный свет Сильмариллов, промелькнуло нечто такое, от чего Мелькор внутренне содрогнулся. Палач не произнес ни единого слова. Он не стал оправдываться, не стал сыпать насмешками и скрывать то, что этот вопрос попал в самую незащищенную, сокрытую глухими щитами суть его истерзанной души. Вместо ответа Майтимо резким, яростным движением рванул бич с пояса. Тяжелые кожаные ремни, окованные закаленным металлом, с диким, свистящим воем обрушились на исхудавшую плоть Вала. Нолдо избил Мелькора вдвое злее, вдвое беспощаднее и неистовее, чем обычно. Удары сыпались один за другим без перерыва, превращая застенок в сплошной вихрь карающего валинорского сияния и свистящей кожи. Майтимо вымещал на Мелькоре всю ту глухую, страшную правду, которую сам боялся признать перед самим собой. Цепи на дыбе гремели, не умолкая, а из-под суровых черных нитей на губах пленника густая, темная сукровица брызгала прямо на грязные плиты пола, пока палач наконец в полном опустошении не опустил окровавленную руку. Вечером того же дня в пыточной палате воцарилась глухая, мертвая тишина. Мелькор бессильно висел в своих железных оковах, не в силах даже шевельнуться. Его фана, превратившаяся в едва различимую, прозрачную тень, пульсировала отголосками страшной боли. Ра ра ра раны дымились под невидимым клеймом Сильмариллов, а пальцы правой руки, которыми он обычно расковыривал запекшуюся кровь, сводило судорогой. Бывший Владыка Ангбанда чувствовал себя настолько опустошенным и растоптанным, что у него просто не осталось физических и ментальных сил на то, чтобы поднять руку и нацарапать на дубе новое послание. Вопрос, оставшийся без ответа, повис в удушливом воздухе застенка тяжелым, неоспоримым приговором. * * * Майтимо сидел в глубоком каменном кресле посреди бывших покоев Моргота, бездумно уставившись в темный угол залы. На массивном столе у его локтя стоял уже наполовину опустевший кувшин с тяжелым, черным дортонионским вином, от которого по комнате разливался густой, терпкий аромат. Принц Нолдор методично, глоток за глотком, напивался этим крепким хмелем, пытаясь заглушить леденящую пустоту внутри, но алкоголь впервые за долгие десятилетия не приносил привычного забвения. На его поясе открыто висел бич, и три Сильмарилла, лишенные всяких покровов, заливали комнату ровным, безжалостным валинорским светом. Этот свет казался Майтимо чужеродным и карающим. Он поднял тяжелый кубок, сделал очередной крупный глоток и шумно, прерывисто выдохнул, чувствуя, как вино обжигает гортань. В тишине покоев Феаноринг наконец решился задать тот самый вопрос самому себе. Он мысленно повторял корявые, угловатые слова, написанные черной сукровицей на дубовой балке: остановится ли он, когда Саурон отпустит последнего эльфа, или продолжит приходить в застенок просто ради удовольствия видеть муки своего вечного врага? Майтимо закрыл глаза, и под его веками пронеслись картины последних десятилетий. Он вспомнил тот дикий, почти первобытный восторг, который испытывал, когда тяжелый кожаный бич с хрустом ломал фану Моринготто. Он вспомнил, с какой леденящей аккуратностью вымерял каждый удар, смакуя глухие, клокочущие хрипы поверженного Валы. С ужасом и полным, опустошающим бессилием Майтимо осознавал пугающую правду: торг давно перестал быть для него просто вынужденной жертвой ради спасения сородичей. Враг впервые за все эти эпохи нашел то единственное, чем смог по-настоящему пронять и сокрушить щиты Феаноринга. Моринготто заставил его заглянуть в собственную бездну. Майтимо понимал, что если завтра Саурон объявит, что шахты Ангбанда абсолютно пусты, его рука на рассвете все равно привычно потянется к сияющей рукояти бича — просто потому, что палач внутри него уже не сможет дышать без этой ежедневной, сладкой и страшной мести. У дверей покоев, погруженный в глубокую базальтовую тень, на коленях неподвижно сидел златоволосый слуга. Он смиренно склонил голову с пыльной косой, и тонкий кожаный ошейник туго обтягивал его шею. Раб ловил каждое прерывистое дыхание своего господина, безупречно разыгрывая покорность. Но в темноте этой залы его золотистые глаза горели безумным, торжествующим пламенем, а на губах блуждала едва заметная, пугающая улыбка. Спектакль, задуманный на подлокотнике пустого трона, достиг своей высшей, самой изысканной точки — гордый принц Амана пил вино в чертогах врага и заживо сжигал собственную душу под равнодушными лучами Камней своего отца. * * * Рано утром Майтимо вошел в пыточную. Шаг его был тяжелым, а лицо, осунувшееся после бессонной, проведенной за кувшином вина ночи, казалось высеченным из холодного гранита. Сильмариллы на его поясе заливали застенок ровным, безжалостным светом, который тут же высветил массивную деревянную балку дыбы. На темном дереве не было ни единой свежей буквы. Балка оставалась абсолютно пустой и чистой от крови. Майтимо остановился перед распятым Вала и удовлетворенно вгляделся в эту пустоту. Мрачная тень, терзавшая его душу всю прошлую ночь, на мгновение отступила, уступив место привычной, леденящей решимости палача. Губы принца Нолдор раздвинулись в жестокой, торжествующей усмешке. Он медленно поднял глаза, встречаясь с лихорадочным, измученным взором Моринготто. — Больше ты и не напишешь, — негромко, но отчетливо произнес Майтимо. В его голосе не осталось и капли прежнего веселья — лишь сухой, деловой тон мастера, который устраняет последнюю помеху в своей работе. Феаноринг не стал тянуться к рукояти бича. Вместо этого он шагнул вплотную к дыбе и перехватил тяжелые железные оковы, намертво сжимавшие запястья падшего бога Арды. Действуя расчетливо, с чудовищной, холодной силой, Майтимо принялся методично, один за другим, ломать пальцы на обеих руках Моринготто. Пыточную залу заполнил сухой, отчетливый хруст дробящихся суставов и рвущихся сухожилий бессмертной фаны. Палач выворачивал и крошил кости с таким расчетом, чтобы древняя сила Вала, медленно латавшая его раны, уже никогда не смогла вернуть им прежнюю форму и срастить их нормально. Тонкие, длинные пальцы, которые некогда ковали черное железо Ангбанда и сеяли искажение в Музыке Айнур, превращались в уродливые, беспомощные обломки. Из зашитого суровой нитью рта Моринготто вырвался глухой, свистящий хрип, переросший в удушливый стон. Он судорожно задергался в цепях, выгибаясь всем своим исхудавшим, прозрачным телом, а из-под черных стежков на губах хлынула густая, темная сукровица. Но Майтимо не остановился, пока не закончил с последней фалангой на левой кисти. Когда все было кончено, принц отступил на шаг назад, брезгливо вытирая ладони о полы своего темного плаща. Моринготто бессильно повис на железных кольцах. Его изуродованные, окровавленные кисти безжизненно замерли в оковах, за за за заставляя его навсегда забыть о кровавых посланиях. Бывший Владыка Тьмы медленно поднял голову, и в его налитых кровью глазах впервые за все долгие эпохи существования Арды появилось нечто совершенно новое. Там больше не было ни ярости, ни затаенного презрения, ни безумного упрямства. В глубине его пылающих зрачков застыла глухая, беспросветная и абсолютная обреченность. Майтимо не дал своему врагу времени свыкнуться с этой новой, беспросветной пустотой. Едва его ладони коснулись ткани плаща, он привычным, отточенным за десятилетия жестом сорвал бич с пояса. Три Сильмарилла вспыхнули с новой, почти яростной силой, ослепительными иглами пронзая полумрак застенка и заставляя болезненно зажмурить глаза. Тяжелые кожаные ремни, окованные закаленным металлом, с диким свистом рассекли удушливый воздух и с хрустом обрушились на опаленную грудь Моринготто. Бывший Владыка Ангбанда содрогнулся всем своим исхудавшим, прозрачным телом, цепи на дыбе рванулись с пронзительным, жалобным скрежетом. Из его зашитого рта вырвался глухой, клокочущий стон, но его изувеченные, переломанные кисти теперь лишь безжизненно дергались в железных кольцах оков, не в силах даже сжаться. В это же время в глубокой тени смотрового окошка, скрытого в толще базальтовой стены, происходящим упивались двое. Златоволосый эльф-пришелец стоял у самой щели, жадно впившись взглядом в разворачивающуюся сцену. Из-под его запыленной челки раба бешено горели два золотистых омута абсолютного, леденящего душу безумия. Увидев, как Майтимо ломает пальцы Владыке Тьмы, блондин беззвучно, пугающе оскалился, а его плечи мелко задрожали от сдерживаемого, торжествующего смеха. Этот нолдо превзошел все его самые изысканные ожидания. Саурон стоял чуть позади своего тайного союзника, скрестив руки на груди. В его янтарных глазах, отражавших далекие сполохи Сильмариллов, смешались искреннее восхищение и легкая, едва заметная оторопь. Гортхаур медленно покачал головой, чувствуя, как по его собственной бессмертной коже пробежал непривычный холодок. — Значит, он напрочь лишил его возможности писать, — тихо, одними губами шепнул Саурон, и на его губах блуждала тонкая, хищная усмешка. — Какая изящная жестокость для того, кто когда-то пришел сюда как благородный пленник. Он окончательно похоронил в себе эльфа Амана, друг мой. Ты был абсолютно прав. Эльф-безумец медленно отстранился от окошка и повернулся к Майа. В полумраке потайной комнаты его лицо, испачканное грязью раба, казалось маской самого жуткого кошмара, который когда-либо рождался в Арде. — О, это только начало, Тху, — мягко, почти ласково ответил блондин, и его голос прозвучал как шелест осыпающегося пепла. — Он ментально запер себя в этом застенке вместе с Мелькором до самого конца времен. Пойдем, нам нужно подготовить списки для Карнистира. Торговля не должна останавливаться из-за того, что наш палач сегодня был излишне усерден. Они беззвучно двинулись прочь по тайному переходу, оставляя Майтимо наедине с его сладостной и опустошающей местью под глухие, мерные удары бича.