Квартира 204 (Apartment 204)

      — Куда это поставить?       — М-м? — Сакура резко обернулась, разглядывая двух плечистых грузчиков, которые тащили пошарпанный антикварный сундук. Подперев кулаками бока, она окинула взглядом небольшую квартиру и выбрала угол под барной стойкой. — Можете поставить туда.       Мужчины кряхтели, их мышцы напрягались под тяжестью сундука, пока они медленно, но в то же время торопливо семенили к нужному месту. Опустив ношу, они отряхнули руки, и темноволосый грузчик заметил:       — Ну вот, это последнее, мисс Харуно.       Сакура кивнула и весело напела:       — Спасибо вам огромное, ребят. Я обязательно оставлю вам хорошие чаевые.       Да.       Да.       Она наконец-то здесь. После полутора лет адского труда, жесткой экономии и дотошных поисков идеальной квартиры в идеальном районе — Сакура Харуно наконец-то на месте. Она пускает корни в очаровательном городке Сент-Джозеф, всего в двух шагах от Медицинского центра Чикагского университета — передового края современной науки, медицины и здоровья. После того как ей удалось устроиться туда координатором в отделение нейробиологии, жизнь Сакуры погнала на бешеной скорости. Бесконечные рабочие часы, чтобы скопить как можно больше денег, планирование, сборы и полные слез прощания с друзьями и семьей, с которыми она провела всю жизнь и всегда была не разлей вода. Всего один короткий телефонный звонок перевернул её мир с ног на голову. Ведь до этого она знала только свой родной город, друзей детства и кузенов, живших в пяти минутах езды от её дома.       Этот медцентр всегда казался розововолосой девушке далекой мечтой, и с годами, по мере приближения к тридцати, этот огонек угасал. Годы изнурительной работы и учебы, заявки, звонки, письма… Она отказывала потенциальным ухажерам, потому что «а что, если?». Сакура уже начала смиряться с мыслью, что останется в родном городе, и хотя в этом не было ничего плохого — ведь там было всё, что она знала, — ей всё равно было больно.       Короче говоря, оставалось только радоваться, что Сакура толком не умела сдаваться.       И посмотри на неё сейчас.       Посмотри, где она.       Она здесь.       Сегодня был её первый настоящий выходной за неделю. Неделя работы, вникания в суть дела, просмотра обучающих видео, курсов и стажировок по десять-двенадцать часов в день. Она уходила из квартиры до восхода солнца, и ей везло, если по дороге назад она успевала поймать пару вечерних звездочек. К тому времени как ей удавалось принять душ, сообразить какой-нибудь ужин и вытянуть ноги, у Сакуры оставалось всего несколько часов на отдых перед сном. Всего несколько часов, которые она наотрез отказывалась тратить на распаковку стопок коробок, выстроившихся вдоль стен и занявших все углы квартиры. Вчера вечером она ложилась спать, клятвенно обещая себе, что займется распаковкой, как бы сильно ей ни хотелось просто поваляться овощем.       И боже, как же ей хотелось поваляться овощем.       Ей хотелось выпить, перекусить чем-нибудь вредным и включить какое-нибудь трэш-шоу фоном, пока она бездельничает. Но она рассудила, что если разберет хотя бы часть коробок, то безделье станет куда приятнее. Поэтому, выпив крепкого кофе и закрутив волосы крабиком, Сакура принялась за работу. Организовывала, раскладывала, вешала вещи на стены и разбирала коробки. Из телевизора лилась музыка, и она полностью ушла в процесс, чувствуя гордость за себя с каждой новой сплющенной коробкой и освободившимся пространством. Около шести вечера Сакура наконец занялась тем, что собрала весь плоский картон, чтобы отнести его к мусорному баку для вторсырья.       А он находился внизу.       Снаружи жилого комплекса, чуть дальше по тротуару.       Проведя языком по зубам, Сакура поморщилась, глядя на гору разобранных коробок, и подумала, что надо было выносить их частями, а не копить. К счастью, в доме были лифты, и, к счастью, Сакура не умела сдаваться. Упрямо сжав челюсти, она зажала между рук огромную, распирающую во все стороны стопку плоского картона и осторожно вышла за дверь. Коробки были самых разных размеров: высокие закрывали почти весь обзор, а из-за широких приходилось неудобно задирать локти, так сильно она прижимала их к себе. При ходьбе ей приходилось приподнимать ношу и идти вразвалочку, из-за чего коробки поменьше выскальзывали из стопки и падали прямо под ноги.       Сакуре удалось дойти до первой двери лифта, и она даже не заметила оставленный за собой след из картона. Она была слишком занята попытками поднять очередную выскользнувшую коробку, удерживая остальной груз одной рукой и тянясь вниз другой. Сзади её раздражение прервал хриплый, словно припорошенный пеплом баритон. Из-за коробок она почти ничего не видела, кроме макушки со взъерошенными серебристыми волосами. Она тут же почувствовала себя полной дурой, попыталась резко собраться и в итоге растеряла вообще все коробки.       — Извини, — выругалась она, приседая, чтобы снова собрать их в кучу, — я просто пытаюсь донести это до бака с вторсырьем. Надеюсь, я тебе не помешала.       Низкий, вибрирующий смешок:       — Прости, я не хотел напугать. Я просто собирался помочь, увидел дорожку из коробок и пошел по твоему следу.       Сакура покачала головой, наконец поднимая взгляд и выпрямляясь:       — Всё в порядке, я…       Он стоял прямо перед ней без футболки. В коридоре было темно, и тускло гудел мигающий верхний свет. За ухом у него небрежно висела незажженная, забытая сигарета, а свободные пряди волос вились вдоль четкой линии челюсти. Его волосы были серебристыми, взъерошенными — так, словно это вышло случайно, но при этом идеально, с мягкими кончиками, будто он только что поднялся после кошмара или из постели любовницы. Лицо — резкое, фактурное, чисто мужская красота. Он ухмылялся, как мальчишка, которого поймали за розыгрышем.       — Я всё равно собирался выйти, так что мне не трудно.       — Да, эм… — она моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд и не утонуть в его полуприкрытых, изучающих глазах. Всё, что у неё получалось — это переводить свои изумрудные глаза по его торсу, подтянутому и рельефному, с аккуратными кубиками и линиями мышц. Дорожка мягких серебристых волос спускалась от пупка к самому низу живота, скрываясь в низко сидящих спортивных штанах, которые мало что прятали. Лицо Сакуры начало заливать румянцем. — Ты собираешься идти на улицу в таком виде?       Он окинул взглядом свое тело, и его ухмылка стала еще шире:       — Не знал, что у нас тут дресс-код.       Сакура прокашлялась, несколько раз нажав на кнопку вызова лифта:       — Его нет, но… а, ладно, всё нормально, я сама справлюсь. Не хочу отвлекать тебя от твоих дел.       — Ну ладно, — протянул он, и в его тоне заиграло веселье вместе с чем-то еще, — как знаешь.       Двойные двери разъехались, и когда Какаши переступил порог, Сакура сделала вид, что увлеченно копается в коробках, решив дождаться следующего лифта.       К тому времени как она вернулась домой, было уже почти полночь.       Полночь. Она измотана тяжелым днем и жутко голодна. Сакура съела несколько кусков холодной пиццы, запив их апельсиновым соком с мякотью, потому что на данный момент ей было плевать — ей просто нужно было закинуться хоть какой-то энергией. Но когда она принялась за водные процедуры и приготовилась ко сну, сахар из сока дал о себе знать, и она начала беспокойно ворочаться в постели. В её спальне была раздвижная дверь, ведущая на небольшой балкончик — ничего особенного, просто место, чтобы посидеть или постоять. Она вспомнила, что там стоит маленький сансевиерия, решила его полить и убедила себя, что свежий воздух поможет снять напряжение. Когда она вышла, воздух был прохладным и влажным. Мягко дул ветер, принося с собой запах дыма.       И его.       Того самого мужчины с прошлой недели.       Оказалось, что этот самый мужчина, у которого, судя по всему, была аллергия на футболки, был её соседом. Пара глаз цвета грозовой тучи метнулась к ней, перехватив её взгляд, а огонек сигареты отбрасывал тусклый красный свет на его лицо. Его волосы были взъерошены как обычно, если не сильнее, и Сакура подумала, не проснулся ли он специально ради того, чтобы покурить. На этот раз на нем были спортивные шорты, а на балконе было достаточно темно, чтобы скрыть любые очертания, которые несомненно отвлекли бы Сакуру. В слабом свете, падавшем из его спальни, казалось, что его тело блестит от пота. Она сильно сомневалась, что он тренировался почти в два часа ночи.       Может, у него были гости.       Может, это сигарета после секса.       Напряжение, которое Сакура чувствовала всего несколько минут назад, снова подняло свою уродливую голову, покалывая нервы и заставляя прикусить губу. Розовые брови сошлись на переносице от внезапного наплыва глубокой усталости и чего-то еще, чему она не хотела давать имя. Она уже собиралась оттолкнуться от перил, чтобы уйти, как вдруг увидела, что его рука протянулась в пространство между их балконами. Ни слова, просто длинные пальцы и напряженная рука; сигарета зажата между пальцами в ожидании, пока её возьмут.       Она берет её.       Их пальцы соприкасаются.       Ни один из них не говорит «доброй ночи».       Всё началось в её сне.       Именно это её и разбудило.       Ровный, отчетливый скрип дерева и матраса. Приглушенный стон, бархатистый и хриплый, слишком низкий, чтобы принадлежать ей. Она просыпается от этого, из-за этого — толчки и глухие удары прямо по другую сторону стены, как раз там, где находилось изголовье её кровати. Она на секунду задумывается о том, чтобы сделать перестановку в комнате, пока странное ощущение оседает в самом низу живота; оно разворачивается по мере того, как ускоряется темп, слышатся мужские вздохи и… Женщина?       Если там и была женщина, она вела себя тихо — но кто вообще мог бы издать хоть звук, когда у бедняжки едва была возможность перевести дыхание перед очередным толчком.       По крайней мере, так показалось Сакуре.       Вот что она слышит — её сосед, голый и потный, трахает до полусмерти какую-то счастливицу.       Сакура снова опустила голову на подушку, закрыла глаза и накрылась сверху еще одной подушкой. Она попыталась снова уснуть, даже когда ритм прерывался, а кровать скрипела и шуршала, будто они меняли позу. Короткие паузы тишины между движениями. Глубокие, сотрясающие толчки — без сомнения, огромные ладони держат ноги той женщины широко разведенными, чтобы она оставалась раскрытой и податливой. Прошел целый час, прежде чем наступила полная тишина. Её ресницы дрогнули, когда она наконец снова погрузилась в сон.       И в её снах это его пальцы сжимали плоть её бедер, раздвигая её, чтобы он мог ворваться в её тело с той же силой.       Всё начинается снова около 2:18 ночи.       Сакура знает точное время, потому что пялится на красное свечение своего будильника еще с полуночи, а сон кажется далеким, смеющимся над ней богом. Она не шевелится — просто лежит неподвижно, укутавшись в мягкую хлопковую тишину своих простыней, и смотрит на полоски лунного света, пробивающиеся сквозь жалюзи. В комнате пахнет стиральным порошком и забытым теплом старой пиццы. В её квартире тихо.       В его — нет.       Женщину она не слышит, по крайней мере, сначала. Она узнает его — его ритм. Тяжелый звук его шагов. Скрип его матраса, когда он опускается на него, низкий и небрежный. Едва слышный звон ключей. Затем тишина, длящаяся на один вдох дольше положенного.       А потом изголовье кровати начинает стучать.       Не сильно. Но достаточно, чтобы это казалось стуком сердца.       Она чувствует это всем телом через свой матрас. Представляет себе стену между ними — тонкий гипсокартон и утеплитель, которые никак не могли заглушить то, что происходило на той стороне. Она знает, где должна стоять его кровать. Она измерила это в своей голове, проводила рукой по собственной стене, пытаясь угадать, как далеко его голова находится от её собственной.       Два метра. Может, меньше.       Смех. Не злой. Но мужской. Уверенный. Низкий.       Затем — она.       Стон. Легкий. Как шелк, зацепившийся за гвоздь.       Сакура зажмуривает глаза. Крепко.       «Не надо».       Но её тело уже реагирует. Её бедра сдвигаются под простыней. Соски твердеют. Пальцы сжимаются на животе, руки чешутся. Вспоминают. Её дыхание перехватывает, грудь сдавливает от чувства вины, столь знакомого, что оно уже начинает казаться сладким.       Скрип. Вздох. Звук смещающегося веса. Женщина ахает — и тут же затихает, поглощенная чем-то.       Сакура сжимает колени вместе.       Как она выглядит, эта женщина? У неё мягкие карие глаза и пухлые губы, которые так красиво приоткрываются, когда он толкается внутрь? Или она дикая, как девушки из порно, которое Сакура делает вид, что не смотрит? Громкая, грязная, нестыдная?       Сакура представляет и то, и другое. И ничего из этого.       Она представляет себя.       Выгнутая спина. Запрокинутая шея. Его пальцы у неё во рту, чтобы она вела себя тихо, пока он трахает её — медленно, грубо и с улыбкой.       Она кусает губу, подавляя звук. Её рука скользит под одеяло. Под шорты. Там уже влажно. Она знала, что так и будет. Она уже думала о нем сегодня — думала о его груди, о том, как на ней блестел пот той ночью в лифте. О том, как он даже не утруждал себя тем, чтобы скрыть свой взгляд, направленный на неё. Ни разу. Без тени смущения.       «Возьми», — говорили его глаза, когда он протягивал сигарету.       И теперь она берет.       Её пальцы двигаются медленными, отчаянными кругами. Она глубоко дышит — пытается подстроить ритм своего дыхания под стук его изголовья. Он не особо стонет.       Ему это и не нужно. Просто рычит. Иногда смеется, словно получает слишком много удовольствия.       Она представляет ту женщину, распластанную и прижатую к постели. Которая даже не прикасается к себе. Просто принимает. Она рисует в мыслях его голос у своего уха — этот низкий, раскатистый рык, который он, вероятно, использует, когда настроен серьезно.       — Тебе нравится?       Сакура скулит в подушку, её бедра дергаются. Она уже близко. Почти. Достаточно всего одного движения — всего одного, — и её накрывает с головой. Беззвучно. Напряженно. Влажно и дрожаще.       Снаружи гудит кондиционер.       Внутри Сакура переворачивается на бок, липкая и едва ли не больная от желания, и смотрит на стену так, словно та может ей ответить.       Ей интересно, знает ли он.       Интересно, хочет ли он, чтобы она знала.       Дым обжигает горло.       Сакура тихо кашляет в запястье, смущенная, но упрямая. Она потратила добрых десять минут на поиски зажигалки — и в итоге обнаружила её в хламе кухонного ящика, полупустую и искусанную. Но она сработала. И вот она здесь.       Босиком. В худи. На балконе. 2:47 ночи. Курит чужую сигарету.       Его.       Она старается не думать, почему это так важно. О том, как между ног всё еще влажно, как ноют бедра, как она не может выкинуть из головы тот глухой ритм, что эхом отдавался в ушах, словно второе сердцебиение.       Сигарета горькая. Сакура не курит. Не по-настоящему. Может, разок в медицинском, разок после расставания. Может, когда нужно было доказать себе, что она способна на то, чего делать не должна.       Она выдыхает — медленно. Ветер прохладный и влажный, он касается кончиков волос. Ночи в Чикаго никогда не бывают тихими. Даже в таком городке воздух гудит. Но ничто не гудит так громко, как она сама.       Или он.       Соседний балкон скрипит.       Она знает, что это он, еще до того, как он заговаривает. Она не оборачивается. Просто смотрит, как дым поднимается к тусклому свету уличного фонаря.       — Ты не похожа на курящую, — говорит он хрипло, тихо.       — Я и не курю, — отвечает она, всё равно затягиваясь. — Я её украла.       Он смеется. Всё тот же чертов звук — наполовину ухмылка, наполовину вызов.       — Не думал, что ты её возьмешь.       Сакура переступает с ноги на ногу, опираясь предплечьями на перила, сигарета свободно зажата между пальцами. Её голос сухой, уставший, но честный:       — Я тоже не думала.       Возникает пауза. Не неловкая. Просто… затянувшаяся. Словно они оба стоят на краю и не хотят падать первыми.       Она слышит щелчок его зажигалки. Боковым зрением видит короткую вспышку пламени. Затем запах — знакомый. Точно такие же сигареты он дал ей.       Спустя мгновение он опирается на перила рядом. Не близко. Но и не далеко.       — Мне не спалось, — лжет она.       — Я и не думал, что ты спишь, — отвечает он, и эти слова звучат весомо.       Она не спрашивает, что это значит. Ей и не нужно.       Они оба смотрят вперед, будто ночь может предложить им спасение. Молчание теперь кажется уютным, между выдохами устанавливается странный ритм. Она решается взглянуть на него — он снова без футболки, конечно же. Спортивные шорты сидят низко, а блеск кожи подтверждает всё то, в чем она не хотела признаваться себе. Волосы теперь еще более дикие. Растрепанные и влажные. Будто он потрахался, принял душ и вышел сюда, потому что — что? Ему тоже не спалось?       Или потому что он знал.       — Ты новенькая в этом доме, — говорит он непринужденно.       — Да, есть такое.       Он кивает:       — Ну и как тебе?       Сакура задумывается. Крошечная квартира. Смены в госпитале. Ноющая тоска от расстояния со всем, что она когда-либо знала.       — Всё еще пытаюсь понять.       Он усмехается, и дым вьется у его губ:       — Честно.       Еще минута. Она переносит вес на одну ногу. Сигарета почти догорела, а прикуривать другую ей не хочется. Она еще не настолько отчаялась, чтобы оставаться здесь. Пока нет.       — У тебя есть имя? — спрашивает она, словно они в баре, словно она уже не думала о нем просто как о «нем».       Он косится на неё. Красное свечение сигареты обрамляет его ухмылку.       — Какаши.       Она повторяет это имя про себя. Пробует его на вкус, не произнося вслух.       — А у тебя? — спрашивает он.       — Сакура.       — Красивое, — говорит он, не отводя взгляда.       Её сердце пропускает удар.       — Спасибо, — выдавливает она.       Он снова кивает. Медленно. Задумчиво. Словно он уже догадался. Словно он прекрасно понимает вещи, которые не выразить словами.       Еще одна затяжка. Еще один миг тишины.       — Мне пора спать, — говорит она.       — Пора, — соглашается он, не двигаясь с места.       Но она тоже не уходит.       Какое-то время.       Сакура щурится от солнца, заходя в вестибюль. Волосы закручены в небрежный пучок, поверх майки и леггинсов наброшено худи. В воздухе слабо пахнет хлоркой и вчерашним дождем. Она почти не собиралась проверять почту. Но едва открыв дверь квартиры, почувствовала силу привычки — рутина заполняла пространство, оставшееся после бессонницы.       Стена с почтовыми ящиками тихо гудит под лампами верхнего света. Она возится с ключом, глаза слипаются, и она пытается не прокручивать в голове каждую секунду прошлой ночи… чем бы это ни было.       Она не курила много лет. И всё же.       И всё же.       Тихий щелчок. Её почтовый ящик распахивается.       Счета. Купон на пиццу. Предложение кредитной карты.       Она перебирает стопку, когда позади открывается входная дверь.       Тяжелые шаги. Знакомые. Живот инстинктивно сжимается.       Какаши.       Конечно же.       На нем солнцезащитные очки, несмотря на ранний час, поношенная черная футболка, туго обтягивающая грудь, и низко сидящие серые треники. В одной руке кофе. В другой — ключи. Он двигается с ленивой уверенностью человека, который знает, что на него смотрят, и которому плевать.       Их глаза встречаются поверх очков, когда он медленно, дразняще приспускает их — ровно настолько, чтобы рассмотреть её:       — Доброе утро, Сакура.       Его голос ниже, чем прошлой ночью. Всё еще хриплый, но с густым утренним рокотом. Она внезапно остро ощущает свой растрепанный пучок и след от подушки, который всё еще отпечатался на щеке.       — Привет, — отвечает она, сильнее прижимая к себе почту. — Ты пережил ту сигарету.       Он усмехается, вставляя ключ в свой ящик всего через два от её.       — Едва-едва. Чуть не позвонил в токсикологический.       Сакура тихо смеется, переступая с ноги на ногу и наблюдая за ним боковым зрением. Даже сейчас он во всем видит расчет. Будто он всегда на секунду позади происходящего, но не потому, что медлительный, а потому, что сначала всё оценивает.       — Не думала, что ты запомнишь мое имя, — говорит она тише, чем собиралась.       Он достает несколько конвертов, перебирает их одной рукой. Не сразу смотрит на неё.       — Сакура, — произносит он, как факт. Как то, что из головы уже не вылетит.       Её щеки теплеют.       — Ты всегда так рано встаешь? — спрашивает она, пытаясь перевести всё в шутку.       Он качает головой:       — Мало сплю.       В этих словах есть тяжесть. Не как признание, но и не как тайна. Просто… правда.       Она кивает.       — Работа? — он указывает стаканчиком с кофе на её одежду.       — Госпиталь.       Он хмыкает, не удивляясь:       — Медсестра?       — Была, — выпаливает она слишком быстро. — То есть. Я и есть она. Вроде как.       Он приподнимает бровь.       Сакура смущенно смотрит на рекламные листовки в руках:       — Я… сейчас работаю в послеоперационном. Не то, чем занималась раньше. Просто нужно было что-то поспокойнее.       Возникает пауза.       — Поспокойнее — это хорошо, — произносит он наконец.       Она поднимает взгляд.       Их глаза снова встречаются — всего на секунду дольше положенного. На ту самую секунду, когда меняется дыхание. Когда хочется подойти чуть ближе.       Где-то в коридоре скрипит дверь.       Сакура сдается первой, нервно улыбаясь и делая шаг назад:       — Мне пора…       — Да. Конечно.       Она поворачивается и идет к лифту. Чувствует спиной жар его взгляда. Часть её хочет обернуться и сказать что-нибудь — что угодно, — но двери открываются раньше.       Она заходит внутрь.       И прямо перед тем, как они закрываются, она снова слышит, как он произносит её имя.       Мягко. Словно пробует на вкус слово, к которому еще не привык.       Он мало спит.       Не потому, что не может. Уже нет. Не после таблеток, дыхательных техник и плотных штор. А потому, что сон оставляет его беззащитным. А он ненавидит быть беззащитным.       Поэтому он просто наблюдает за миром.       Сейчас раннее утро, и солнце заливает пол, как теплая кровь. Он не шевелится. Не сразу. Просто лежит, закинув руку за голову, рядом с нераспечатанной пачкой сигарет на тумбочке возле вчерашней кофейной кружки.       Ему снова снился сон. Её лица там не было, но был её голос. Мягкий и резкий одновременно — словно скальпель, прижатый к хлопку.       Сакура.       Он перекатывает это имя во рту, прижимая язык к задней стороне зубов. Хорошее имя. Ей пока не подходит. Или, может, подходит слишком хорошо — звучит нежно, но опасно, если не присмотреться.       У почтовых ящиков она выглядела замученной. И красивой. Той самой непреднамеренной красотой, которая появляется, только когда забываешь играть на публику. Растрепанные волосы, расстегнутая толстовка, след сна на щеке.       А потом она рассмеялась.       Он не пытался шутить. Но это заставило её рассмеяться, и он бы солгал, если бы сказал, что этот звук не зацепил что-то у него между ребер. Она растерялась. И закрылась — он видел это по тому, как она переминалась с ноги на ногу, словно не знала, стоять ли ей на своем или бежать без оглядки. Он знает эту позу. Он сам в ней живет.       Но она держала визуальный контакт.       Даже когда её голос дрогнул.       Даже когда он произнес её имя так, будто имел на это право.       Он выдыхает. Одной рукой задергивает шторы, и город встречает его — тихий, туманный, золотой. Где-то дальше по коридору хлопает дверь. Чей-то ребенок снова плачет. Он чешет челюсть, босиком выходит на балкон. Без футболки. Похрен. В руке щелкает вишневая зажигалка, сигарета между губ ловит пламя, словно секрет, который отдают темноте.       И тут…       Она выходит.       По другую сторону перегородки. Вспышка розового боковым зрением. Руки скрещены на груди, лицо слегка повернуто к небу, словно она о чем-то его спрашивает. Её глаза устали. Его тоже.       Он ничего не говорит.       Она тоже.       Он позволяет дыму струиться изо рта. Смотрит, как ветер пытается запутать её волосы. Думает — уже не в первый раз, — почему она переехала сюда. Почему именно сейчас. Что она оставила позади.       И просыпается ли она, возможно, от звуков того, как он трахает кого-то другого, притворяясь, что ей плевать.       Он наблюдает за ней. Она не замечает.       Или, может, замечает.       Может, она просто лучше умеет это скрывать.       Ему хочется задать ей сто вопросов. Не глобальных. Мелких.       Ты пьешь сладкий кофе?       Почему ты переехала сюда одна?       Ты куришь только когда не находишь себе места, или только когда я предлагаю?       Но он молчит.       Просто докуривает сигарету в тишине. Смотрит, как она докуривает свою.       И когда она поворачивается, чтобы уйти, — она бросает на него взгляд.       Всего один.       Но этого достаточно.       Дни тянутся один за другим, сливаясь в сплошное пятно. Какаши почти не видел её, хотя знает, что она здесь. Он улавливает её слабые звуки через тонкие стены. Шаги. Тихий смех. Короткие мгновения, которые заставляют его задумываться — ровно настолько, чтобы подогревать любопытство.       Большую часть времени он проводил в спортзале внизу или закапывался в работу дома, концентрируясь на вещах, которые мог контролировать. Но тот факт, что она всегда рядом, прямо за стеной, гложет его так, что он не может объяснить. Есть в ней что-то, что бередит рану, которую он не чувствовал годами.       Сегодня коридоры непривычно пусты, когда он выходит из квартиры с полотенцем на плечах, а мысли всё еще крутятся вокруг только что законченной тренировки. Он идет медленно, позволяя тишине здания окружить себя. Никаких отвлекающих факторов. Никакого шума.       И тут он слышит это. Едва заметный шорох, тихий щелчок открывающейся двери. Он знает, что это она, еще до того, как видит. Всё дело в её движениях, в ритме шагов — она будто никогда не спешит, но и не теряет времени даром.       Завернув за угол, он видит, как она стоит, уставившись на стопку писем, которую забирает. Волосы собраны в небрежный хвост, свободные пряди ловят тусклый свет коридора. Одета просто — обычная кофта и джинсы, — но даже в этой простоте есть какая-то элегантность.       То, как она держится — уверенно, но в то же время не зная, что делать дальше. Она поднимает глаза, и их взгляды встречаются. На мгновение оба замирают. Её губы приоткрываются, словно она хочет что-то сказать, но слова не идут.       Какаши подходит ближе, его шаги бесшумны, он замирает рядом с ней. Он замечает, как она слегка смещается — ровно настолько, чтобы незаметно сохранить дистанцию.       — Куда так спешишь? — спрашивает он низким голосом, дразнящим, но не совсем игривым.       Её взгляд переводится на него, но отвечает она не сразу. Губы сжимаются, и она проводит рукой по волосам. Он видит, как учащается её пульс под кожей на шее.       Он дает ей немного повариться в этой тишине, прежде чем заговорить снова.       — Я не кусаюсь, — добавляет он с полуухмылкой. — Ты можешь говорить, знаешь ли.       Теперь она смотрит на него в упор, встречая его взгляд с легким вызовом, но там есть и кое-что еще — что-то глубже обычного поверхностного напряжения.       Она выдыхает, мягко и медленно:       — Я не думала, что ты из таких.       Какаши приподнимает бровь:       — Ты меня не знаешь.       Она пожимает плечами, хотя её глаза задерживаются на нем, а губы сжаты так, словно она сдерживает готовые сорваться слова.       — Думаю, поглядим.       Слова звучат обыденно, но в подтексте есть что-то, от чего у него сдавливает грудь. На секунду возникает четкое ощущение, что этот разговор — не просто банальный обмен репликами. Это игра. Тихая битва престолов.       Прежде чем он успевает сказать что-то еще, она смотрит на лифт, а затем снова на него.       — Мне пора, — бросает она, почти торопливо, словно пытаясь сбежать от этого момента.       Он смотрит, как она уходит, и на долю секунды ему хочется сказать что-то — что угодно, — чтобы удержать её. Но он этого не делает. Он отпускает её, и шлейф её присутствия еще долго тает в воздухе после того, как она исчезает.       Стены здесь тонкие.       Сакура уже выучила этот урок на собственном горьком опыте.       Звуки, доносящиеся из-за стены по ночам, больше даже не удивляют. Она слышала их и раньше — низкое кряхтение, скрип смещающейся кровати, вздохи и стоны, от которых лицо заливало румянцем, а сама она сильнее прижимала подушку к голове, надеясь заглушить их. Она никогда не собиралась подслушивать, но тело предавало её с каждым новым звуком.       И сегодня, точь-в-точь как в прошлую ночь, эти звуки начинаются снова.       Сначала всё тихо — просто шорох простыней, который можно принять за то, что кто-то ворочается. Но затем раздается тихий стон. Глубокий, низкий и безошибочный. Он проносится по воздуху, и Сакура замирает с широко открытыми глазами, прислушиваясь в темноте. Она знает этот звук. Знает.       Сердце пропускает удар. Тот же ритм, что и раньше — знакомый, ровный паттерн.       О нет… только не снова.       Она крепко зажмуривается, пытаясь убедить себя, что ей кажется, что это кто-то другой, но звук слишком очевиден. Он доносится из соседней квартиры. Из его квартиры.       Кровать скрипит под тяжестью весомых движений. Стоны просачиваются сквозь тонкие стены, перемежаясь с шепотом. Её разум заполняет пустоты, как делает это всегда.       Это происходит снова.       Часть её испытывает отвращение от этой мысли — слышать кого-то другого, слышать его… занимающегося вещами, которые её не касаются. Другая же часть испытывает отвращение от того, как сильно ей хочется это слышать, как её тело предает её жаром, разливающимся между ног, пока звуки продолжаются.       Она борется с желанием пошевелиться в постели, заставляя себя просто лежать и слушать. Но стоны не прекращаются. Ритмичные удары его тела о чье-то еще… это гипнотизирует. И хотя она клянется себе, что не хочет этого слышать, её тело находится в полной боевой готовности, реагируя на каждый звук, каждый вдох, каждый выдох, который он издает.       И тут — как раз когда она собирается зарыться лицом в подушку и попытаться всё проигнорировать, думая, что ей придется страдать через это снова, как в прошлый раз — что-то меняется.       Стоны не прекращаются, но теперь они другие. Они изменились. Они грубее. Он становится громче. Низкий, хриплый звук прерывает ритм.       — Да, вот так… боже, ты чувствуешься так чертовски хорошо.       Сакура резко распахивает глаза. Этот голос… он не её. И не той женщины.       Он его.       Какаши.       Грудь сдавливает, и всё её тело каменеет, словно пораженное молнией. Нет. Она пытается игнорировать обжигающий жар, заливающий кожу. Это просто он. Это просто он.       Эта мысль отзывается в ней странным трепетом, но она отказывается это признавать. Мысли проносятся вихрем, пытаясь осмыслить услышанное, но звук становится только хуже, интенсивнее. Его голос теперь грубее, он хрипит от наслаждения, разрезая тишину квартиры.       — Тебе нравится, да? — рычит Какаши, и у Сакуры перехватывает дыхание. Она уже на грани того, чтобы зажать уши, закрыть глаза, попытаться заблокировать всё это, но его голос въедается в кожу, заползая под неё. От него пульс пускается вскачь, кружится голова, а сама она чувствует себя такой живой.       — Блять, возьми это, — стонет он, и эти низкие, голодные слова царапают её мысли.       Пульс Сакуры учащается, жар разливается в самом низу живота и поднимается вверх по позвоночнику. Она стискивает зубы, пытаясь сохранить самообладание, но это невозможно. Его голос, этот хриплый рокот, обвивается вокруг неё, утягивая ближе, затаскивая в его мир, хочет она того или нет.       Звук его тела, двигающегося на кровати, резкие шлепки кожи о кожу заполняют комнату, и она не может остановить дрожь в напрягшихся ногах — тело полностью её предает. Она сжимает кулак, впиваясь пальцами в простыни, словно это может помочь ей не рассыпаться на части.       Но держаться всё труднее.       Звуки становятся громче. Бешенее. Отчаяннее. Его голос срывается на еще более грязные слова, становясь рваным от силы его оргазма, и Сакура чувствует всё это через стены, в самом воздухе, который её окружает.       — Черт, я сейчас кончу… боже, ты такая узкая, такая чертовски идеальная…       Её кожа горит. Дыхание становится слишком частым, тело взвинчено, каждый нерв оголен и гудит с интенсивностью, которая одновременно отталкивает и возбуждает её. Она не хочет хотеть этого. Она не хочет слышать его таким, не хочет чувствовать, как её пульс бьется в такт тем горячим, пошлым словам, что он произносит. Ей нужно уйти. Ей нужно зажать уши руками, отойти от стены, но вместо этого она парализована.       А затем всё стихает.       Просто… тишина. На мгновение всё, что она слышит — это её собственное дыхание, прерывистое и быстрое, гул мира за окном и стук собственного сердца.       Дыхание Сакуры перехватывает. Её тело всё еще вибрирует, жар между ног никуда не делся, давя на то напряжение в теле, которое, как она знает, она больше не сможет игнорировать.       Что, черт возьми, с ней такое?