В кадре — любовь

      — Вы не можете со мной так поступить! Голос ударился о высокие потолки старой аудитории, разбился где-то под лепниной и упал на паркет жалкими осколками. Он стоял перед столом, даже не стоял — нависал. Плечи развёрнуты, подбородок вздёрнут, пальцы в карманах брюк — поза, которая на любом другом выглядела бы как самоуверенное позёрство. На Дазае Осаму она смотрелась естественно. Как вторая кожа. Как маска, которую он не снимал даже во сне.       — Ещё как могу, Дазай, ещё как. Сосэки Нацумэ даже не поднял головы. Он сидел за своим столом, закинув ногу на ногу, и наблюдал за вспышкой молодого актёра с тем же ленивым любопытством, с каким старый кот наблюдает за мышью, которая слишком громко пищит. Трёхцветные волосы — серая, коричневая и чёрная пряди падали на лоб с безупречной небрежностью, подчёркивая его вневременную, почти мистическую отстранённость. Маленькие тонкие усы придавали лицу галантность, которая совершенно не вязалась с железобетонной жёсткостью в словах.       — Успокойся наконец и сядь. Ты не будешь сниматься там, - повторил Нацумэ, выдерживая паузу, словно режиссёрскую паузу перед самым важным кадром. — И прекрасно знаешь, что я могу устроить тебе это одним сообщением.       — Я не собираюсь садиться, - он сделал шаг вперед, сокращая расстояние. — Повторяюсь, вы не имеете права просто так вычеркнуть меня из этого проекта. У меня есть предварительный контракт. Подписанный.       — Предварительный, - повторил преподаватель с легкой усмешкой в голосе. Теперь он поднял глаза. Зеленые, цепкие, необычные для японца глаза, которые повидали за всю свою жизнь столько актеров, что не сосчитать. — Ключевое слово. Знаешь от чего он предварительный? От моего звонка. Дазай стиснул зубы. Мышцы на скулах заиграли — короткая судорога, которую он тут же погасил. Никаких эмоций. Никаких трещин в броне. Он уже сделал одну ошибку сегодня придя сюда. Вторую делать не собирался. Заставив себя успокоится натянул улыбку. Ту самую улыбку которая была отрепетирована сотни раз. Для кастингов, для интервью, для тех девушек в баре, для всех.       — Нацумэ-сан, - голос стал мягче, почти мурлыкающим, склонив голову набок и сделав шаг еще ближе, наклоняясь к столу так, что через отрытые пуговицы рубашки виднелись ключицы. — Я понимаю, до вас дошли какие-то слухи. Но вы же знаете, как в нашем мире любят преувеличивать. Один раз сказал «нет» на неудачном кастинге — и уже психопат, с которым нельзя работать.       — Два раза, - поправил тот. — Потом три. Потом ты сорвал съёмки у Миуры-сана, потому что тебе не понравилась постановка света. А на прошлой неделе, как мне рассказали, ты послал ассистента режиссёра на три буквы. В прямом эфире. По видеосвязи. Где тебя слышала вся съёмочная группа.       — Он сам начал.       — Неважно. Слово упало как гильотина. Преподаватель пытаясь успокоиться, сложил руки перед собой. Спокойно. Терпеливо. Как взрослый, объясняющий ребёнку, почему нельзя совать пальцы в розетку.       — Осаму, ты талантлив. Я разглядел это в тебе это ещё три года назад, когда ты читал на вступительном экзамене монолог из «Гамлета» и зал молчал. Не аплодировал — молчал. Это высшая похвала для актера, - Нацумэ сделал паузу. — Это редкий дар. Но дар без дисциплины — это яд. И ты начинаешь отравлять всех вокруг.       — Я не…       — Ты уже отравил, - перебил он без злости. Только констатация факта. — Мне звонили четыре продюсера за последние две недели. Четыре. И все спрашивали: «Сосэки-сан, этот парень под вашим крылом? Мы не хотим с ним работать».       — Тогда зачем вам моя роль? - спросил студент с вызовом. — Если я такой ужасный, то почему вы сами хотели, чтобы я сыграл в этом фильме?       — Хотел, - согласился он медленно покачивая головой в одобрительном жесте. — Теперь — нет. Тишина. Старая лампа на столе Нацумэ гудела на низкой частоте — звук, который Дазай раньше не замечал. Или не хотел замечать. Солнце опускалось ниже, и косые лучи тянулись через высокие окна, разрезая комнату на золотистые полосы. В одной из таких полос стоял Дазай. Но почему-то ему казалось, что свет нарочно проходит мимо.       — Нацумэ-сан, - начал он снова, и в голосе прорезались нотки, которых он сам себе не прощал: почти жалобные, умоляющие. — Эта роль… я репетировал её три чёртовых месяца. Я знаю текст лучше, чем своё имя. Я могу сделать её живой. Я должен её сыграть.       — Хорошие актёры играют роли. Великие — служат им, - Нацумэ поднялся из кресла. Невысокий, сутулый, в простом сером свитере — но когда он встал, Дазай вдруг почувствовал себя мальчишкой. — Ты служишь только своему эго, Осаму.. И пока это не изменится, ты не получишь от меня ни роли, ни рекомендаций. И уж точно — помощи.       — Что мне сделать? - Дазай сделал шаг вперёд. И ещё один. Теперь он стоял прямо напротив Нацумэ, и в его карих глазах плескалось что-то, похожее на отчаяние. — Вы всегда помогали мне. Скажите, что нужно исправить. Я исправлю. Я могу быть другим.       — Можешь, — кивнул тот, — Но не хочешь. Или не умеешь долго. Мы пробовали этот танец уже три раза. Ты обещаешь, меняешься на неделю, а потом срываешься. Я больше не верю в твои обещания. Дазай открыл было рот, но осознав что это правда, закрыл. Впервые за весь разговор он не нашёл слов. Пальцы в карманах сжались в кулаки. Ногти впились в ладони — больно, отрезвляюще. В горле встал ком, и Дазай проглотил его, даже не поморщившись. Никто не увидит. Никогда.       — Хорошо, - сказал он, и голос прозвучал ровно. Слишком ровно. — Я понял. Он развернулся, делая вид, что не заметил сожаления в глазах своего наставника. Сделал несколько шагов к двери. Тяжёлый дуб, медные ручки, высокие петли — вся эта старомодная торжественность вдруг показалась ему насмешкой.       — Осаму. Замер. Однако не обернулся.       — У тебя есть ещё один выход, - сказал Нацумэ за его спиной. — Не быстрый и не лёгкий. Но если ты действительно хочешь эту роль — следующие роли, и карьеру, о которой мечтаешь, — то ты сделаешь то, что я скажу. Дазай медленно повернул голову. В профиль — точеный, красивый, как античная статуя. Но Нацумэ смотрел не на лицо. Он смотрел на линию плеч, на то, как Дазай держит спину: напряжённую, хрупкую, почти сломанную.       — Я слушаю. Усмехнувшись то ли целеустремленности своего ученика, то ли его наглости, Сосэки повернул голову в сторону окна. Он услышанного глаза Осаму расширились.       — Я что...?