Запретный шаг

Перемещение на площадь Гриммо прошло привычно резко. Через несколько минут Гермиона уже сидела в гостиной дома номер двенадцать, сжимая в руках чашку горячего чая. Дом был непривычно тихим. Где-то наверху спали дети. Джинни не было — команда готовилась к началу нового сезона, и последние недели она почти жила на тренировочной базе. Поэтому Гарри сонный и в домашнем свитере. С растрепанными волосами, которые, кажется, так и не научились лежать нормально за все эти годы. Но сонливость исчезла сразу, как только он увидел её лицо. — Что случилось? И вот теперь он сидел напротив неё, внимательно рассматривая клочок пергамента. — Это всё? — Да. — Просто адрес? — Просто адрес. Гарри нахмурился. Потом перевернул записку. Осмотрел ещё раз. Снова положил на стол. — Гермиона, я не понимаю. — Я тоже. Она устало потерла лоб. Теперь, сидя здесь, в теплом свете ламп, собственная тревога начинала казаться почти нелепой. Но неприятное ощущение никуда не исчезало. Наоборот. Оно словно становилось сильнее каждый раз, когда она смотрела на эти несколько слов. — Кто мог её прислать? — Не знаю. — Совсем никаких идей? Гермиона покачала головой. Гарри задумчиво постучал пальцами по подлокотнику кресла. — Кто-нибудь заходил к тебе после этого? Она уже собиралась ответить отрицательно, но вдруг замерла. Перед глазами всплыл кабинет. Записка. Стук в дверь и... Малфой. — Вообще-то... Гарри сразу поднял голову. — Что? — После этого ко мне пришёл Малфой. Повисла короткая пауза. — Малфой? — Да. — Зачем? — Принес отчет аврората. Гарри продолжал ждать. Гермиона сама понимала, как это звучит. — Он появился почти сразу после записки. — Гермиона... — Я не говорю, что это точно он. — Но именно это ты сейчас и говоришь. Она раздраженно выдохнула. — Я просто пытаюсь понять. — И поэтому подозреваешь главу аврората? — Гарри... — Нет, серьёзно. Он откинулся на спинку кресла и скрестил руки. — Ты считаешь, что Драко Малфой, человек, который руководит всей аврорской службой Британии, решил посреди ночи прислать тебе записку с твоим собственным адресом? Когда он произнес это вслух, версия действительно начала звучать довольно нелепо. Но Гермиона упрямо поджала губы. — Совпадение выглядит странно-выпалила Гермиона. — Возможно. — И он заметил мою реакцию. — Потому что он замечает вообще всё. Гарри покачал головой. — Гермиона, я знаю его почти пятнадцать лет, я работаю с ним каждый день. И если бы Малфой захотел тебя запугать, поверь мне, он бы не стал использовать министерские самолетики. Она невольно усмехнулась. — Утешил. — Я серьёзно. Гарри посмотрел на неё внимательно. — Ты имеешь полное право не доверять людям. Но в этом случае ты ошибаешься. Драко может быть кем угодно, закрытым, раздражающим, чрезмерно контролирующим, но он не стал бы делать ничего подобного. Особенно тебе! Последние слова прозвучали странно уверенно. Слишком уверенно. Гермиона уже открыла рот, чтобы возразить, когда снаружи раздался громкий стук. Тук. Тук. Тук. Они оба резко повернули головы к окну. На подоконнике сидел крупный чёрный филин. Гермиона почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Птица нетерпеливо ударила клювом по стеклу ещё раз. Гарри поднялся. — Похоже, мы сейчас узнаем, что думает по этому поводу сам Малфой. Он открыл окно. Филин немедленно влетел внутрь и приземлился прямо на спинку кресла. К его лапе был привязан свернутый пергамент. Гарри быстро отвязал записку. Развернул. Пробежал глазами несколько строк. И почти сразу нахмурился. — Что там? -Гермиона сама не заметила, как подалась вперёд. Гарри медленно поднял на неё взгляд. А затем протянул ей записку. На пергаменте было написано всего несколько слов: "Поттер. Зайди ко мне завтра утром. Это касается Гермионы." В комнате стало удивительно тихо. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Потому что внезапно история с запиской перестала казаться совпадением. Несколько секунд они молча смотрели на записку. Гарри первым нарушил тишину. — Ну, теперь я точно уверен, что это не Малфой. Гермиона недовольно фыркнула. — Ты слишком ему доверяешь. — А ты слишком подозрительна, когда нервничаешь. — Я не нервничаю. Гарри выразительно посмотрел на неё. — Гермиона. — Хорошо. Немного нервничаю. — Немного? Она бросила в него подушку. Гарри поймал её на лету и впервые за вечер улыбнулся. От этого стало чуть легче. Гермиона забрала записку со стола и снова перечитала собственный адрес. Казалось бы — ничего. Несколько слов. Чернила на пергаменте. Но именно такие вещи обычно и предшествовали большим неприятностям. Она слишком хорошо помнила войну, чтобы верить в совпадения. — Ты ведь расскажешь ему? — тихо спросила она. Гарри сразу понял, о ком речь. — Не всё. — Гарри. — Не всё, Гермиона. Он сел обратно в кресло. — Но я должен поговорить с ним. — Не про записку. — Тогда про что? Она замолчала. Потому что разумного ответа не было. Гарри устало потер лицо ладонями. — Послушай меня внимательно. Если это действительно какая-то угроза, Малфой должен знать. — Нет. — Почему? — Потому что... Она осеклась. Потому что что? Потому что ей было страшно? Потому что она не хотела выглядеть слабой? Потому что не хотела видеть, как глава аврората смотрит на неё с жалостью? Или потому что это был именно Драко Малфой? — Потому что я не хочу, чтобы он знал. Гарри долго смотрел на неё. Так умеют только лучшие друзья. Когда видят чуть больше, чем ты говоришь вслух. — Хорошо, — наконец произнёс он. Гермиона удивлённо подняла голову. — Хорошо? — Завтра я поговорю с ним. — И? — И не скажу про записку. — И про меня. — И про тебя. Она облегчённо выдохнула. Гарри покачал головой. — Но только пока. — Гарри. — Я серьёзно. Его голос вдруг стал очень похож на голос аврора, а не друга. — Если появится ещё хоть что-то, ты сразу сообщаешь мне. И я сам решу, кого нужно подключать. Гермиона нехотя кивнула. Это был честный компромисс. Некоторое время они сидели молча. За окном шумел ночной Лондон. Где-то наверху скрипнула половица — наверное, один из детей перевернулся во сне. Дом жил своей жизнью. Спокойной. Такой, о которой они когда-то мечтали. И вдруг Гермиона поймала себя на странной мысли. Когда-то в такой ситуации они сидели бы здесь втроём. Она, Гарри и Рон. Разбирали бы записку. Строили нелепые теории. Спорили. Смеялись. А потом обязательно полезли бы в неприятности самостоятельно. Как всегда. От этой мысли стало одновременно тепло и грустно. Время изменило многое, некоторые вещи даже сильнее, чем война. — Странно, — тихо сказала она. — Что? Гарри проследил за её взглядом. — Раньше здесь был бы Рон. Гарри улыбнулся на этот раз совсем иначе. С лёгкой ностальгией. — Да. — И он бы уже решил, что записку прислал какой-нибудь сумасшедший тёмный волшебник. — Нет. — Нет? — Он бы решил, что записку прислал Малфой. Гермиона невольно рассмеялась, впервые за весь вечер. И сама не заметила, что тревога на несколько секунд отступила. За окном шумел ночной Лондон. В камине потрескивали поленья. Гермиона смотрела на огонь, а Гарри задумчиво вертел в руках чашку. Потом неожиданно сказал: — Жаль, что вы с Роном расстались. Она перевела на него взгляд. Гарри смотрел в камин. Будто говорил больше самому себе. — Я всегда был уверен, что мы будем вместе. Все трое. На его губах появилась слабая улыбка. — После всего, что пережили. Гермиона почувствовала знакомую грусть. О времени. О тех детях, которыми они были когда-то. О мальчике, который боялся пауков. О рыжем подростке, готовом броситься в любую драку ради друзей. О мире, который казался намного проще. — Я тоже так думала, — тихо призналась она. Гарри посмотрел на неё. — Но жизнь оказалась сложнее. Она долго подбирала слова. Когда-то она могла говорить о Роне часами. Теперь же воспоминания вызывали скорее усталость. — Мы слишком выросли в разные стороны. Гарри молчал. Слушал. — Он хороший человек. — Я знаю. Она поставила чашку на столик. — Но мне всё время казалось, что я должна становиться меньше рядом с ним. Слова вырвались неожиданно легко. Будто она давно носила их в себе. — Меньше? — Менее амбициозной. Менее занятой. Менее увлечённой своей работой. Гарри нахмурился. Гермиона отвела взгляд. — Я мечтала о мужчине, который будет гордиться моими успехами. Не соревноваться. Не раздражаться. Не закатывать глаза каждый раз, когда я задерживаюсь в Министерстве. Она невесело улыбнулась. — А Рон так и не смог понять, почему работа настолько важна для меня. Гарри задумчиво кивнул. Потому что видел всё своими глазами, их ссоры, обиды, недосказанность. — Ему нравилась его жизнь. Магазин. Простые вещи. — А тебе хотелось большего. — Да. Она посмотрела на огонь. — И я не считаю это чем-то плохим. Гарри улыбнулся и Гермиона почувствовала, как внутри становится чуть теплее. Иногда ей казалось, что Гарри понимает её лучше, чем кто-либо другой на свете. Возможно, потому что они росли вместе. Возможно, потому что видели друг друга в самые страшные моменты жизни, а может быть, потому что между ними никогда не было необходимости притворяться. Гарри вдруг выпрямился. — Сегодня ты никуда не идёшь. Гермиона моргнула. — Что? — Останешься здесь. — Гарри... — Нет. Он поднял руку. — Ты пришла ко мне почти в полночь из-за странной записки. Ты напугана и мне совершенно не нравится эта история. — Я не напугана. — Гермиона. — Хорошо, немного напугана. — Именно. Гарри поднялся с кресла. — Поэтому сегодня ты ночуешь на Гриммо. — Со мной всё будет нормально. — Возможно. — Гарри... — А возможно нет. Он посмотрел на неё тем самым взглядом, который обычно появлялся во время расследований. — И если завтра выяснится, что всё это ерунда, я с удовольствием признаю, что перестраховался. Но сегодня я не отпущу тебя домой одну. Гермиона открыла рот, собираясь возразить. И тут же поняла, что спорить бесполезно. Когда Гарри Поттер решал кого-то защищать, остановить его было практически невозможно. Совсем как двадцать лет назад. От этой мысли она неожиданно улыбнулась. — Ладно. — Ладно? — Ладно. Гарри заметно расслабился. — Отлично. — Но только на одну ночь. — Конечно. Они оба прекрасно понимали, что это обещание ничего не значит. Если утром появится ещё одна записка, ни один из них уже не сможет делать вид, что это просто глупая шутка. Когда Гарри наконец убедился, что Гермиона не собирается сбегать среди ночи домой, он пожелал ей спокойной ночи и поднялся наверх. Дом снова затих. На несколько минут Гермиона осталась одна в гостиной. Огонь в камине догорал, отбрасывая на стены золотистые блики. Она медленно поднялась с дивана. Спать не хотелось. Вместо этого её неожиданно накрыла ностальгия. Дом на Гриммо изменился. Исчезли тяжелые шторы Блэков. Портреты, внушавшие ужас каждому гостю.Старая мрачность постепенно уступила место чему-то другому. Теплу. Жизни. Семье. Но если присмотреться внимательнее, прошлое всё ещё жило здесь. В длинных коридорах. В запахе старого дерева. Гермиона медленно прошла по первому этажу, пальцы скользнули по перилам лестницы. Сколько раз они втроём бегали здесь? Сколько раз строили планы? Спорили? Ссорились? Пытались спасти мир? Тогда им казалось, что вся жизнь впереди. Что после победы всё обязательно станет хорошо. Никто не рассказывал детям, что победа не заканчивает войну внутри человека. Она остановилась возле старой фотографии Ордена Феникса. На мгновение задержала взгляд на знакомых лицах. Люпин. Тонкс. Сириус. Грозный Глаз. Слишком многих уже не было. Слишком многое осталось только воспоминанием. Тяжело вздохнув, Гермиона поднялась на второй этаж. Гостевая спальня встретила её привычной тишиной. Она закрыла дверь, сняла мантию, положила сумку на кресло и сразу почувствовала, как что-то внутри начинает медленно сжиматься. Она медленно села на край кровати и потерла глаза. После войны все говорили о победе так, будто однажды утром они просто проснулись в новом мире. Будто после Битвы за Хогвартс должна была начаться счастливая жизнь. Будто самое страшное осталось позади. Гермиона невесело усмехнулась. Для неё всё оказалось иначе. Война закончилась, но борьба — нет. Она всё ещё продолжалась. Каждый день ей приходилось доказывать, что она заслуживает своего места. Не героиня войны, не подруга Гарри Поттера, не символ реформ. А именно Гермиона Грейнджер. Женщина. Маглорождённая. Политик. Сколько раз за эти годы она слышала вежливые версии одной и той же мысли? "Она слишком молода." "Слишком амбициозна." "Слишком эмоциональна." "Слишком много хочет." Или её любимое: "Для маглорождённой она добилась впечатляющих результатов." Словно происхождение навсегда оставалось сноской рядом с её именем. Словно она должна быть благодарна уже за то, что ей позволили сидеть за этим столом. Гермиона легла на кровать и уставилась в потолок. Иногда ей казалось, что она живёт исключительно на силе воли. Что стоит остановиться хоть на минуту — и всё начнёт рушиться. Поэтому она работала. Больше остальных. Лучше остальных. Именно поэтому заместителем министра стала она. Именно поэтому её имя всё чаще упоминали рядом с будущими выборами на пост министра магии. Когда-то эта мечта казалась невозможной, теперь — вполне реальной. Но какой ценой? Она не помнила, когда в последний раз позволяла себе просто жить. Австралия неожиданно ударила по ней именно этим. Три недели рядом с родителями. Три недели, когда никто не ждал от неё решений. Никто не требовал быть сильной. Никто не смотрел на неё как на символ. Там она снова почувствовала себя дочерью. Просто Гермионой — маленькой любимой девочкой. И возвращение в Лондон оказалось больнее, чем она ожидала, словно кто-то снова надел на неё броню, которую она уже успела снять. Гермиона закрыла глаза и в груди неприятно защемило. А потом мысли снова вернулись к записке и сердце вновь тревожно сжалось. Почему? Почему именно сейчас? Почему спустя столько лет? Разве они не заплатили достаточно? Разве не похоронили достаточно людей? Разве не пережили достаточно боли? Иногда ей казалось, что вся их юность была одной бесконечной загадкой. Тайные комнаты. Дневники. Крестражи. Шифры. Охота. Страх. Постоянное ожидание следующего удара. Она думала, что это закончилось, что однажды можно будет перестать оглядываться через плечо, перестать искать подвох в каждой странности, перестать просыпаться среди ночи от ощущения опасности, но сейчас, сидя на кровати в доме Гарри, она вдруг поняла, насколько сильно ей хочется, чтобы всё это оказалось просто чьей-то дурацкой шуткой. Потому что если нет...Если кто-то действительно решил снова втянуть её в игру...То почему-то впервые за много лет она не была уверена, что у неё остались силы для новой войны. И именно эта мысль напугала её больше, чем сама записка.