Как полюбить тень?

За окном землянки смеркалось, пока Эграссель медленно разбирал свои хирургические инструменты. Нарочито повернувшись к Лололошке спиной, чтобы наглядно высказать своё мнение о его шутках и комментариях... «— Ты пока ложись и раздевайся, я обработаю инструменты и приступлю. Ногу желательно положить на подушку. — Знаешь, снять с меня штаны можно было и без всех этих ухищрений. Тем более такому симпатичному мальчику, как ты. У Эграссы кровь прилила к лицу. От возмущения!» Блондин позволил себе тихо фыркнуть, вспомнив этот разговор десятиминутной давности, после которого Лололошке прилетело сумкой по голове. Это оказалось решающим аргументом и мужчина всё же начал ложиться. А Эграссель демонстративно отвернулся. Сзади слышалось напряжённое сопение, но оборачиваться и помогать Эграсса не собирался. К тому же, он совершенно не хотел видеть что-то лишнее. Особенно после этих двусмысленных (или наоборот, слишком недвусмысленных) фраз. Шёлковые нити... На месте и в порядке. Скальпель... На месте, остро заточен. Пинцет... На месте, обработан. Марля для перевязки и тонкие кожаные перчатки на месте. — Я готов, — бодро отрапортовал Лололошка. Эграсса вздохнул и обернулся. Его пациент уже лежал на животе, укрывшись одеялом, оставив обзор только на больную ногу. Голову он приподнял и теперь сверлил взглядом Эграссу. Не было на его лице и намёка на усмешку, до того не сходившую с губ. Взгляд чуть затуманился от уже выпитого настоя, призванного обезболить процесс, но всё равно Лололошка выглядел сосредоточенным. — Всё пройдёт хорошо, — пообещал больше себе, чем ему Эграсса, опускаясь на колени, чтобы оказаться на комфортной высоте. — Пройдёт, — хмыкнул Лололошка. — никуда не денется. Эграссель надел перчатки и провёл подушечками пальцев по краю раны. Порез был длинным: не меньше, а то и больше десяти сантиметров в длину. Опухшие красные края неприятно пружинили. Куда сильнее, чем должна пружинить здоровая кожа. В глубине раны проглядывался сероватый налёт и тёмные точки свернувшейся крови. От прикосновения Лололошка невольно напряг ногу. Кожа пришла в движение, натянулась. Эграсса сглотнул, глядя прокатившееся под кожей напряжение. Его словно бы разрывало на части: хотелось не прикасаться, чтобы не причинить новой боли. И в то же время неимоверно хотелось вновь увидеть это движение... Стыд окрасил лицо Эграссы в яркий красно-розовый оттенок. Стараясь не думать обо всём об этом Эграссель профессиональными движениями втёр в края раны мазь, холодившую пальцы даже сквозь перчатки. Это должно окончательно снизить чувствительность и уберёт боль. «Сосредоточься на этом, Эграсса! — велел он мысленно сам себе, — Ты это уже делал. Давай же!» Рана оказалась глубокой, но не задевала сустав. Эграссель мысленно поблагодарил за это богов. Меньше задето — меньше проблем с лечением. При попытке сдвинуть края раны возникло ощущение, что он тянет ткань, у самого края нацепленную на металлический крюк. «Нужно... Избавиться от струпа и старого края» Скальпель чувствовался продолжением пальцев, когда Эграссель сделал маленький надрез на нижнем краю раны. Лололошка не дёрнулся. Эграсса не был уверен, не чувствует ли тот боли полностью или просто держит себя в железных рукавицах. Лезвие скальпеля, ведомое судорожно сжатой рукой, прошлось по всей длине раны. Ухватившись одной рукой за более-менее здоровую часть бедра и очень стараясь не думать о том, какое оно оказалось мягкое, Эграссель отрезал тонкую полоску струпа с одного продольного края раны. Ещё раз пройдясь по нему скальпелем, он избавился от иссохшей нездоровой кожи, упавшей в итоге на кровать тонкой серой полоской. Затем пришлось повторить процедуру со второго края. В нос ударил запах застарелой раны: свёрнутая кровь и антисептик. Без сладковатых гнилостных ноток. Несмотря на свою хроническую природу, рана оставалась чистой, без заражения. Хоть на этом спасибо. Оставалось самое сложное: шов. Эграсса усилием воли заставил себя убрать руку со здоровой поверхности чужого бедра. Взял пинцет и иглу с шёлковой нитью. В горле встал плотный ком, руки задрожали и словно бы налились свинцом. Эграсса закусил губу, сверля взглядом рану, словно стараясь залечить её силой мысли. Видимо, Лололошка понял его колебания. И помог весьма неожиданным образом — запел: — «С чего бы мне,» – сказал тот лорд, – Склоняться пред тобой? На стяге твоем тот же кот, Лишь только цвет другой... Его звучный голос сперва заставил Эграссу вздрогнуть. Но затем... Волнение отпустило парня и губы тронула улыбка. — Что ты делаешь? — Пою, — самодовольно отозвался Лололошка, ненадолго прекратив пение, — Не нравится? — Нет, очень нравится! Ты... Очень красиво поёшь. Это помогает расслабиться. Ответа не последовало, а пение возобновилось: — Хоть алый лев, хоть лев златой, Важней длина когтей... Эграссель стянул края раны пинцетом и начал накладывать первый шов. Из-за глубины раны нужно было сделать два шва: первый, сдерживающий глубину раны и второй — края. — ...Не верю я, что коготь твой Острее и прочней!» – Стежок за стежком, начиная с нижнего конца раны, где она не была такой уж глубокой. Специальный шов, чтобы после можно было извлечь нить, не взбудоражив снова рану. — Так он сказал, так он сказал... Игла шла тяжело, встречая сопротивление больной, вспухшей кожи, но Эграссель уже прочувствовал угол и силу стежка. Расстояние между каждым не более сантиметра. — ...Из Кастамере лорд. Первый шов прошёл от края до края и завершился специальным узелком, выходящим наружу. Эграссель чуть отклонился назад, примеряясь, прикидывая место для второго шва. — С тех пор лишь дождь в пустынный зал По лорду слёзы льёт! Притянув края раны пинцетом, Эграсса принялся накладывать второй шов. Это было легче — теперь он не боялся случайно зацепить то, что выше. Хотя ткани были ещё плотнее, ещё сложнее пропускали иглу с нитью. — С тех пор лишь дождь в пустынный зал По лорду... слёзы... льёт!.. Голос Лололошки стал приглушённым, усталым. Песня подошла к концу, а вместе с ней и силы мужчины. Эграссель знал это, хотя не мог посмотреть на его лицо, сосредоточенный на шве. Последние стежки и узелок он сделал в тишине, прерываемой лишь его собственным напряжённым сопением. Затем он ещё раз протёр рану смоченной спиртом салфеткой и принялся накладывать повязку. Всего лишь бинт в несколько слоёв, но прикосновения к чужому бедру... Эграссель снова поразился теплу, мягкости... Приятной на ощупь коже... Румянец снова расцвёл на его щеках, но повязка наконец была закончена. — Постельный режим две недели, — объявил Эграсса и поморщился от того, как тихо и мягко прозвучал его голос, — Не вздумай вставать и тем более стоять на руках. — У меня нет этих двух недель. — сонно отозвался Лололошка, — если ты не заметил, тут нет слуг. Я один, а мне ещё нужно заботиться о Джодахе и Персике. У обоих есть отвратительная привычка нажираться какой-то дряни, пока я не вижу. — Я буду рядом с тобой это время. По крайней мере, бо́льшую часть. Не хотелось бы, чтоб мои старания улетели в мусорку из-за твоей неусидчивости. — Эграссель встал. — Мне нужно немного проветриться. К утру вернусь. — Спокойной ночи, Эграссель. Эграсса осознал, что Лололошка впервые назвал его по имени. И от этого звука, от его голоса внутренности словно бы сплелись в тугой ком. Он тихо погасил огонь в очаге, чтобы тот не мешал Лололошке своим светом, и выскользнул прочь из дома. Стоило переступить порог, как ладонь ему легонько прикусили знакомые зубы. — Ох, Персик, я совсем про тебя забыл. — Эграсса погладил волка по голове, — Иди, проведай своего хозяина, только не мешай ему спать. Зверь посмотрел на него поразительно умными глазами, лизнул ему руку и нырнул в дверной проём. Эграссель притворил за ним дверь, обернулся и... Чуть было не врезался в Джодаха. Чёрный дракон был необычайно тих. Глаза он держал полуприкрытыми. В них не плескалось той открытой ненависти, что раньше. Скорее вопрос, требование. — Он в порядке, — тихо пробормотал Эграссель, когда замершее дыхание восстановилось. — Ему просто нужно отдохнуть. Наоборот, ему станет легче. Дракон выдохнул ему в лицо облачко дыма и лёг на землю, сворачиваясь в клубок, как кошка. Взгляд синих глаз замер на двери. Эграссель,чувствуя себя помилованным висельником, воспользовался этим шансом, чтобы ускользнуть. Он вышел к краю поляны. Без единой команды из кустов выскользнула Мирра. — Привет, моя девочка, — устало пробормотал Эграсса, погладив драконицу по морде и влезая в седло. — Мне нужно немного отвлечься. Полетаем часик-другой? Междумирка радостно курлыкнула и прыгнула вверх. Удар крыльями по воздуху, ещё один, и вот они уже поднимаются почти вертикально вверх. Эграссель с наслаждением подставил лицо холодному ночному ветру. Это освежало. Но всё ещё не выгоняло мысли полностью. А мысли всё никак не желали уходить от темы Лололошки. О его улыбке. О голосе. О, тьма забери, бедре. О его чёрных глазах и выразительной мимике. Эграсса закрыл лицо руками. Он не понимал, совершенно не понимал, что происходит. А понять было жизненно необходимо. Полёт получился резким и скомканным, Эграсса мало что из него запомнил. Они делали кульбиты, петли, резко срывались вниз и набирали предельные скорости — но разум парня был далеко. Мирра это тоже понимала и возмущённо ворчала, обиженная таким пренебрежением от своего всадника. Но что Эграсса мог с собой сделать?! Они вернулись, когда луна уже клонилась в зенит. Эграсса спешно соскочил с драконьей спины и бегом направился к дому, чуть было снова не врезавшись в Джодаха. А Лололошка мирно спал в той же позе. В ногах у него дремал и Персик. Эграсса зажёг свечу и с облегчением выдохнул. Здесь ему было куда спокойнее. Может, он просто волновался за пациента? Хотелось бы верить. Он присел на край кровати и, едва касаясь, погладил Лололошку по голове. Тот нахмурился и, не просыпаясь, пробормотал: — Спи, Джон. Ещё глубокая ночь.