Смерти больше нет

Небо над Анфауглит казалось выцветшим, затянутым удушливой серой марью, сквозь которую не могло пробиться солнце. Земля под ногами Маэдроса, покрытая слоем пепла и запекшейся крови, казалась совершенно мертвой, лишенной какого-либо тепла. Шаг за шагом он приближался к огромным, уходящим в грозовые тучи пикам Тангородрима, и каждый этот шаг давался ему с трудом, словно сам воздух Хитлума сгустился, превращаясь в свинец. Сзади осталась разбитая, истекающая кровью армия, впереди лежала лишь неизвестность и холодная тьма чужой воли. Все началось несколько дней назад, когда в лагерь спасающихся бегством эльфов явился посланник из глубин Севера. Он не принес требований о безоговорочной капитуляции, не глумился над павшими, а лишь бережно опустил на грубую ткань походного стола тяжелый, обернутый в черную парчу круглый предмет. Когда ткань соскользнула, Маэдрос увидел гладкую поверхность зрячего камня, в глубине которого лениво закручивались багровые искры. Послание Владыки Севера было кратким и не оставляло выбора: верховный король нолдор не пал под копытами гвалуров, он жив, и его жизнь имеет свою цену. Камень ожил в ту же ночь, стоило Маэдросу коснуться его ладонью. На мгновение ему показалось, что он видит далекий, залитый ледяным светом чертог, где на каменном полу, скованный тяжелыми цепями, лежал Фингон. Его доспехи были разбиты, лицо покрывали темные потеки, но взгляд серых глаз оставался прежним, яростным и чистым. Из глубины камня донесся его голос, глухой, но отчетливый, заставивший Маэдроса вздрогнуть. — Не смей, Руссандол! Я запрещаю тебе слушать его! Пусть лучше моя кровь зальет эти камни, но ты не ступишь в Ангбанд! — кричал Фингон, пытаясь приподняться, отчего железные звенья с мерзким лязгом заскрежетали по полу. Маэдрос не ответил, лишь крепче сжал пальцы, чувствуя, как тепло его собственного тела уходит в холодное стекло палантира. Он знал, что никакие запреты теперь не имеют значения. Вслед за голосом друга в сознание ворвался другой голос — тяжелый, рокочущий, подобный обвалу в подземных пещерах. Моргот не смеялся, он говорил спокойно, и от этой размеренности веяло вечным, неодолимым хладом. — Можешь не верить моим речам, старший сын Феанаро, но я готов скрепить этот договор так, как ты не сможешь отвергнуть. Я клянусь Изначальным Единым, Кем создано все, я клянусь Непроглядной Пустотой и всей силой, что заключена во мне от начала дней: этот обмен будет честным. Твой сородич вернется к своим, едва ты займешь его место в моих чертогах. Решай, пока пламя в его жилах еще не остыло. Теперь все это осталось позади, растворилось в монотонном шорохе шагов по пеплу. Маэдрос стоял у самого подножия Тангородрима, там, где скалы сходились, образуя исполинскую арку Врат Ангбанда. Здесь не было ветра, но веяло невыносимым, удушливым жаром и запахом горелого железа. Одинокая фигура в сером плаще казалась песчинкой на фоне черного камня. Оружия при нем не было, только культя правой руки слабо поднывала от близости к источнику древнего зла. Прошло несколько долгих, тягостных минут, прежде чем тишину нарушил глубокий, утробный гул, пошедший из самого чрева горы. Земля под сапогами Маэдроса едва заметно дрогнула. Вековые створки, выкованные из темного железа и скрепленные заклятиями, которые не под силу было разрушить ни одному смертному или эльфу, начали приходить в движение. Они открывались медленно, с тяжелым, надрывным скрежетом, обнажая клубящуюся внутри непроглядную тьму, из которой пахнуло сыростью, старой кровью и бездонным отчаянием. Тьма во внутреннем дворе Ангбанда не была пустой. Из нее медленно, скрежеща деревянными полозьями по неровным гранитным плитам, выдвинулись тяжелые, грубо сколоченные носилки. Их волокли четверо клыкастых, приземистых орков, тяжело дышащих под весом своей ноши. На грязных шкурах, расстеленных поверх досок, неподвижно лежал Фингон. Его глаза были широко раскрыты, в них застыло выражение бессильного ужаса, а губы беззвучно шевелились, но из пересохшего горла не доносилось ни звука. Следом за носилками другие твари вытащили из темноты массивную, почерневшую от старой крови дубовую колоду, в которую с глухим стуком вонзился тяжелый, широколезвийный топор. Прежде чем Маэдрос успел сделать хотя бы полшага вперед, двое надсмотрщиков с диким улюлюканьем схватили одного из своих же сородичей — оступившегося или чем-то не угодившего раба — и с маху швырнули его грудью на плаху. Тварь даже не успела закричать. Палач в кожаном капюшоне перехватил топорище, взмахнул им, и тяжелое железо с хрустом перерубило кости. Один удар, затем второй — и обрубки рук по локоть покатились по серому пеплу, брызжа густой, темной жижей. Орк забился на земле, исторгая хриплый, захлебывающийся визг, пока его не отпихнули в сторону, словно ненужный мусор. Маэдрос содрогнулся всем телом, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный ком. Пальцы его единственной, левой руки судорожно сжались в кулак, впиваясь ногтями в ладонь до крови. Этот показательный, бессмысленный в своей жестокости жест был понятен без слов, но истинный кошмар ждал впереди. Воздух за спиной эльфийского князя вдруг стал невыносимо горячим, тяжелым, пропитанным запахом серы и древней, удушающей мощи. Земля словно просела под колоссальным весом, и из этой внезапно сгустившейся тени раздался рокочущий, пробирающий до самого мозга костей голос Тёмного Владыки. — Клади руку, — произнес Моргот, и в его интонациях не было ни гнева, ни насмешки, лишь холодная, непреклонная уверенность хозяина, пересчитывающего свой скот. — Твою правую руку отрубил друг. Левую отрублю я. Такого липкого, леденящего душу ужаса Маэдрос не испытывал никогда в жизни — ни в цепях на склоне Тангородрима, ни в огне бушующих битв Белерианда. Ему казалось, что сама его сущность растворяется перед лицом этой первозданной тьмы. С носилок на него смотрел Фингон; в его серых глазах мольба перемешивалась с отчаянием, он пытался приподняться, но тяжелые цепи, прикрученные к полозьям, удерживали его на месте. Маэдрос сделал шаг вперед. Ноги казались чужими, ватными, словно он шел по дну глубокого, замерзающего озера. Он приблизился к колоде, поднял левую руку и медленно, стараясь не смотреть на свежую, еще дымящуюся кровь орка, опустил предплечье на изрубленное дерево. Топор взлетел без промедления. Оглушительный, тупой удар отозвался в самой голове, и мир на мгновение вспыхнул ослепительно белым светом. Больно. Это была не просто физическая рана — казалось, само существование Маэдроса рвется по живому. Но прежде чем сознание успело милосердно погаснуть, накатила новая волна, еще более страшная и невыносимая. Палач с шипением прижал к обрубку раскаленное докрасна клеймо, прижигая сочащиеся сосуды. Запах паленой плоти и дым заволокли глаза, и сквозь плотно сжатые зубы Маэдроса, ломая всю его гордость, все-таки прорвался хриплый, протяжный стон. Дым от прижженной раны медленно рассеивался, но в глазах Маэдроса все еще плыли багровые и золотые круги. Палач в кожаном капюшоне, не обращая внимания на покачивающегося от боли эльфийского князя, аккуратно подхватил обрубленную левую кисть с залитого кровью дерева и опустил ее на плоское, тускло поблескивающее серебряное блюдо. Отрезанные пальцы, еще хранившие тепло живого тела, судорожно дернулись напоследок и замерли. Слуга подобострастно согнулся, поднимая ношу над головой, и шагнул вглубь нависшей тени, туда, где за черным гранитным выступом угадывался колоссальный силуэт. Громовой, раскатистый смех сотряс своды Врат Ангбанда, заставив притихших орков испуганно вжать головы в плечи. Из темноты показались огромные руки в тяжелых, покрытых зазубринами железных перчатках, державшие небольшой ларец, выкованный из темного, матового железа. Моргот с сухим, металлическим щелчком откинул тяжелую крышку и легким движением пальцев выкатил на ровную поверхность камня три сияющих сгустка первозданного света. Маэдрос, ослепленный болью и шоком, оцепенел: Сильмариллов не было в Железной Короне... они были перед ним, совсем рядом. но ему нечем больше было их взять. Чистый, неземной свет Живых Камней мгновенно залил мрачный, покрытый копотью двор, пробивая удушливую гарь и заставляя серую пыль на сапогах Маэдроса вспыхивать подобно алмазной крошке. От этого сияния веяло блаженством Валинора, древними садами Лориэна и теплом Древ, но теперь этот свет казался чужим и пугающим в сердце преисподней. Моргот принял блюдо из рук слуги и безжалостно, словно кусок сырого мяса, сбросил бледную, окровавленную руку Майтимо на бархатное дно опустевшего ларца. Затем, едва касаясь святыни острыми концами своих железных когтей, он аккуратно, одного за другим, закатил сияющие камни обратно внутрь, прямо на замершие пальцы эльфа. — Вот, видишь, сокровище Феанаро теперь в твоих руках... вернее, в руке, — произнес Моргот, и в его рокочущем голосе сквозило ядовитое, торжествующее веселье. — Они лежат на твоей плоти, в твоем безраздельном владении. Можешь считать, что вы вернули то, за чем явились из-за моря. Значит, вы вполне можете успокоиться со своей великой Клятвой уже сейчас. Все условия соблюдены. Тяжелая железная крышка ларца захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отрезав сияние Сильмариллов, но кошмар на площади перед Вратами Ангбанда только начинался. Маэдрос стоял, прижимая покалеченное, дымящееся предплечье к груди, и смотрел на захлопнувшуюся железную крышку, сквозь щели которой все еще пробивались тонкие, как иглы, лучи первозданного света. Слова Врага ударили в цель с точностью пущенной стрелы. Потрясенный до самого основания своей души, эльфийский князь вдруг ощутил, как где-то глубоко внутри, под самым сердцем, ослабло и с тихим звоном разжалось ледяное кольцо, державшее его в тисках с той самой ночи в Тирионе. Невыносимая тяжесть Клятвы, гнавшая его через кровь и предательства, вдруг потеряла свою монолитную, непреклонную силу, натолкнувшись на эту чудовищную, издевательскую букву закона. Извращенная уловка Врага чисто формально лишила их... Маэдросу было трудно подобрать слово, трудно осознать, чего именно лишила их эта зловещая щедрость — законного права на месть, священного безумия или самой цели их многовекового исхода. Моргот наклонился ниже, так что его исполинская тень полностью накрыла покачивающегося от боли и потрясения Маэдроса, лишая его остатков дневного света. Великая Клятва, затихшая внутри, оставила после себя лишь звенящую, мертвую пустоту, которую Тёмный Владыка поспешил заполнить новым, еще более извращенным ужасом. — А теперь самое вкусное, — пророкотал Враг, и в его голосе проснулось предвкушение истинного, ни с чем не сравнимого удовольствия творца, искажающего чужую природу. — Положи на колоду то, что осталось от твоих рук. Маэдрос подчинился без единого слова, словно лишился собственной воли вместе с Клятвой. Он медленно двинулся вперед и опустил на изрубленное, пропитанное черной и алой кровью дерево обе свои культи — правое предплечье, обрубленное Фингоном на скале много лет назад, и левое, еще дымящееся, со свежим следом от раскаленного клейма. Орки-слуги, мгновенно уловив знак своего господина, суетливо засновали по серой пыли двора, отыскивая в грязи недавние обрубки — те самые конечности своего же сородича, которому только что отсекли их по локоть. Моргот протянул свои огромные железные перчатки, перехватил отсеченные руки орка и с пугающей точностью прижал их к кровоточащим обрубкам эльфийского князя. Сначала Маэдроса пронзила такая дикая, неописуемая боль, что в глазах снова потемнело: казалось, в его вены заливают кипящий яд или жидкое железо. Плоть, сухожилия и чужеродные кости начали со свистом и треском срастаться, сшиваемые невидимыми нитями темного чародейства. На смену боли пришел невыносимый, сводящий с ума зуд, шедший из самой глубины вновь обретенных суставов, словно тысячи мелких насекомых одновременно вгрызались в его живое тело. Прошло несколько долгих минут, пока Маэдрос стоял, тяжело дыша и глядя на то, во что превратилось его тело. Вопреки ожиданиям, это были не грубые лапы чудовища. Новые руки, сросшиеся с предплечьями Маэдроса, формой пальцев и изгибом ладоней были поразительно похожи на его собственные, эльфийские, словно отражение в мутном, грязном зеркале. Лишь бледная серость чужой мертвенной кожи да острые, темные когти вместо привычных ногтей выдавали их истинную, оскверненную природу. Прошло несколько долгих минут, пока Маэдрос стоял, тяжело дыша и глядя на то, во что превратилось его тело. Чудовищное зрелище заставило его сердце заледенеть: из рукавов его серого эльфийского плаща теперь торчали длинные, мускулистые орочьи лапы с грубой серой кожей, кривыми черными ногтями и грязной шерстью. Ошеломленный, он попробовал пошевелить кистями, и чужие пальцы послушно, с мягким хрустом сжались в кулаки. Сначала на левой руке, а затем — на правой, которой он не чувствовал со времен своего спасения с Тангородрима. Ошеломленный, он попробовал пошевелить кистями, и новые пальцы послушно, без малейшего сопротивления сжались в кулаки. Сначала на левой руке, а затем — на правой, которой он не чувствовал со времен своего спасения с Тангородрима. — Тебе понадобятся руки, чтобы тащить повозку с твоим королем... к своим, — неторопливо произнес Моргот, отступая назад в клубящуюся тьму ворот и забирая ларец с Сильмариллами. — Возвращайся к своему разбитому воинству, Майтимо. Расскажи им, как выглядит милость Севера. Маэдрос замер на месте, не смея шевельнуться и боясь поверить в происходящее. Тёмный Владыка отпускал его, отдавал Фингона и не собирался заковывать его самого в кандалы. Это было совершенно не похоже на Моргота, чья злоба всегда требовала немедленных пыток и вечного рабства в глубоких шахтах. Новые руки слегка подрагивали, но они слушались его безукоризненно, обе, возвращая давно утраченную целостность тела через чудовищное, несмываемое осквернение. Он стоял посреди пепла, свободный, но изуродованный, лицом к лицу с носилками своего друга. Каждая секунда, проведенная у подножия Тангородрима, казалась растянутой в вечность, а тяжелый взгляд Владыки Севера, пускай и отступившего в тень, все еще физически давил на плечи. Эльфийский князь сделал шаг к носилкам, стараясь не смотреть на свои новые, обтянутые сероватой кожей кисти, которые двигались с пугающей, неестественной легкостью. Фингон на носилках беззвучно шевелил губами, его взгляд метался от бледного лица Маэдроса к его рукам, в которых теперь вместо аккуратных ногтей поблескивали острые темные когти. В этих серых глазах застыл немой вопрос, смешанный с глубокой, разрывающей душу скорбью, но Маэдрос намеренно отвел взор. Он наклонился, подхватил тяжелые, испачканные в саже кожаные ремни, привязанные к деревянным полозьям повозки, и крепко сжал их. Ощущение чужих пальцев, так послушно выполняющих его волю, отозвалось новой вспышкой подспудного ужаса, но он заставил себя навалиться всем телом на упряжь. Полозья с противным, скрежещущим звуком поползли по усыпанному пеплом граниту, преодолевая сопротивление мертвой земли. Маэдрос шел вперед, не оборачиваясь, шаг за шагом удаляясь от медленно закрывающихся железных створок Ангбанда, которые с глухим, раскатистым гулом смыкались за его спиной, возвращая проклятую цитадель в ее привычную, непроницаемую тьму. Они едва миновали первые каменистые гряды, уводящие прочь от удушливого зева ворот, когда надрывный скрежет железа за их спинами окончательно затих. Пыльная мгла Анфауглит обступила их со всех сторон, скрывая очертания черных пиков Тангородрима, и в этой зловещей, мертвой тишине равнины раздался надрывный, хриплый голос Фингона. — Это безумие, Майтимо! Это издевательство, страшная, извращенная насмешка над всем, за что мы проливали кровь! — его голос сорвался на выдох, когда он перевел взгляд на серые, когтистые кисти, мерно тянущие повозку вперед по пеплу. — Ты отдал ему свою плоть, ты принял это осквернение... ради того, чтобы выкупить меня? Посмотри на свои руки! Это руки твари, которая только что исходила кровью на плахе! Как ты будешь держать меч? Как ты посмотришь в глаза братьям? Маэдрос продолжал упорно шагать вперед, шаг за шагом преодолевая сопротивление серой пыли, и на его бледном лице не дрогнул ни один мускул, лишь челюсти сжались до боли. — Мои братья увидят живого Верховного Короля, — глухо произнес он, не оборачиваясь. — А меч... эти руки слушаются меня лучше, чем правая рука слушалась со времен Тангородрима. В них есть сила, Финьо. Сила, которую я направлю против него же, когда придет время. Клятва отпустила меня, но ненависть осталась. И теперь она чиста, как никогда прежде. Тяжелое молчание снова опустилось на равнину, прерываемое лишь монотонным шорохом полозьев по серому пеплу. Фингон лежал неподвижно, откинув голову на грязные шкуры, и смотрел в серое, затянутое дымом небо Хитлума, словно все слова мира исчерпали себя перед лицом этого тихого кошмара. Но покой Анфауглит был обманчивым, и Тёмный Владыка не собирался оставлять своих пленников так просто. Из глубокого походного мешка, висевшего на бедре Маэдроса, вдруг пробился слабый, зловещий свет. Зрячий камень, палантир, который эльфийский князь забрал с собой из лагеря, запульсировал изнутри тяжелым, багровым пламенем. Маэдрос не стал останавливаться, но зловещий свет становился все ярче, пока из глубины сумки не раздался знакомый, рокочущий голос, от которого воздух вокруг повозки мгновенно заледенел. На этот раз Моргот говорил не только с Маэдросом — его слова, усиленные чарами камня, отчетливо разносились над мертвой равниной, так что Фингон вздрогнул и приподнялся на носилках. — Я забыл упомянуть одну деталь, старший сын Феанаро, — донеслось из темноты мешка, и в этом рокоте слышалось глубокое, извращенное удовлетворение. — Тебе позволено сражаться со мной, сколько ты пожелаешь. Бери меч, веди полки, штурмуй мои стены... Но если хоть один подданный короля Фингона или твоих братьев поднимет руку против Ангбанда... Голос на мгновение умолк, а затем продолжил с леденящей душу насмешкой: — Стоит пролиться хоть одной капле крови моих слуг от рук их подданных, и твои руки сгниют. Они будут гнить прямо на твоих глазах, так, как должна гнить мертвая плоть, отрезанная от живого тела — медленно, чернея и разваливаясь в невыносимых, непрекращающихся муках. Багровый свет в глубине сумки медленно угас, оставив после себя лишь слабый запах озона и серы. Маэдрос замер как вкопанный посреди пепельной пустыни, все еще сжимая кожаные ремни повозки своими сероватыми, когтистыми пальцами. Теперь этот дар казался еще более жутким, чем в ту минуту, когда Моринготто прижал чужую плоть к его предплечьям. Фингон на носилках закрыл лицо здоровой рукой, и сквозь его пальцы прорвался глухой, удушливый стон отчаяния.