Зависимость

      ​Редкие лучи солнца, проникающие в комнату, отражаются в небесных глазах Космо искорками задора. На весь дом гремит музыка из плейлиста «для уборки» — играет та самая колонка Наклза, которая постоянно кочует из рук в руки. Космо проходится влажной салфеткой по полкам, счищая пыль и пританцовывая в такт любимой песне. Находясь в прекрасном расположении духа, она радуется, что дом пуст. Со старшей сестрой они условились еще вчера: никаких помех, никаких нравоучений — они обменялись колкостями и распрощались на трое суток.       ​С пылесосом она танцует в обнимку, представляя на его месте любимого певца, откидывая ногу назад и крепко держась за трубу. Наводить порядок для нее — лучшее занятие в выходной, когда можно не думать ни о сроках сдачи проектов, ни о любовных терзаниях. ​— Надо достать из аптечки обезболивающее, положить на видное место… Пополнить запасы воды. И приготовить еду на сегодня и завтра, чтобы никто не помер, — задумчиво бубнит Блоссом, выжимая тряпку.       ​Любя проводить время в одиночестве не меньше, чем в социуме, она часто разговаривает сама с собой или читает книги вслух. Одна из них, «позаимствованная» из библиотеки Майлза, лежит на кровати в раскрытом виде. Погрузившись в детектив о жене, расследующей убийство мужа, она лишь сейчас оторвалась от сюжета с пылким желанием навести порядок. Теперь, когда вернется к чтению, придется перечитывать последние две страницы, чтобы восстановить нить повествования.       ​Космо касается салфеткой красной верёвки, на которой декоративными прищепками прикреплены самые дорогие воспоминания. Ближе к окну, заставленному книгами и журналами, висит фото с первого урока Руж по скейту: она растянулась на асфальте «звездочки», а на первом плане Соник тер переносицу. Рядом — кадр с пикника: Тейлз вырывает у Наклза изо рта кусок пирога. Вот фото с выпускного, где она с одногруппницами запускает шары в небо. ​      На многих снимках она с приятельницами по группе, на других — просто дурачится. К этой ленте она цепляет новую фотографию из парка развлечений, о которой она совсем забыла: пусть они здесь не все вместе, зато выглядят по-настоящему счастливыми.       Взгляд ее приковывается к глазам лиса, блистающих искренной радостью. На губах Блоссом отпечатывается слабая нежная улыбка.       Она действительно догадывалась о его чувствах, но предпочитала молчать все это время. Отрицая свои мимолетные вспышки взаимности к нему, она не хотела принимать ответственность спросить его об этом первой. Не хотела разбираться в своей голове, осознавая, что рано или поздно ей это аукнется. И вот, аукнулось. А она, пребывая в совершенной растерянности каждую ночь перед сном, пыталась расставить все точки над «и». И из раза в раз ощущала слабый укол вины, который терзал ее сознание.       К осознанному возрасту она поняла, что встречалась только с теми, кто испытывал к ней симпатию. То ли это было самовнушение, то ли она ощущала нехватку внимания в подростковом возрасте, Космо до сих пор не понимала, но из всех ухажеров, которые у нее были, а их было двое, она выделила сходство — оба они признавались ей в чувствах. Первого парня, выпавший на ее пятнадцать лет, сделал ее центром своего мира, одаривал подарками и вниманием, она отшила через месяц, поняв, что это был ее импульсивный порыв.       Он умолял ее не бросать его, грозился покончить с жизнью, но после этого Космо вместо вежливого отказа грубо послала его. Тот, конечно, ее возненавидел после этого, а ей, естественно, было все равно, однако сейчас она старается не вспоминать об этом лишний раз, поскольку спустя время стыд все же настиг ее, но время — вода, течет быстро, и капля за каплей вымывает лишние чувства и залечивает раны, поэтому она надеется сейчас, что у ее бывшего молодого человека все хорошо.       Сейчас она понимает, что была в некотором роде ветренна в выборе партнера. Первый был из ее школы, учился на класс младше, имел проблемы с головой, а второй, который взял ее номер на улице спустя месяц после ее расставания, слишком быстро завладел ее сердцем, однако…       Космо вздрагивает всем телом и отводит взгляд в сторону от веревки из фотографий. Другой влажной салфеткой она протирает второй ряд из снимков, а затем разноцветную гирлянду, горящую обычно у нее по ночам оттенками голубого, зеленого и желтого.       Громкость выкручивается на максимум, песня переключается.       Остаток уборки она старается отбросить подальше возникшие мысли. Замешивая тесто для пиццы, движения ее становятся слишком агрессивными и резкими прежде, чем она понимает, что расплескала меньшую половину по столешнице.       ​Звонок в дверь заставляет ее бросить все дела и бежать открывать. На пороге оказываются Наклз и Руж с красными от холода щеками. Они горячо приветствуют друг друга, но сидрианка неловко замечает, что ей даже нечем их угостить. ​— Спасибо, мы сыты, — пропевает веселым голосом летучая мышь, вешая куртку в прихожей. — Мы к тебе просто в гости. И помочь, если надо. ​— Да, но тут есть еще кое-какое дело, — посерьезнев, тихо проговаривает Стоун, ловя заинтересованный взгляд подруги.       ​Он незаметно кивает на прическу своей девушки. Космо, увидев волосы, обрезанные с очевидной злостью, мгновенно хмурится, но успевает натянуть улыбку раньше, чем Руж поворачивается к ней.       ​Спровадив ехидну в гостиную, Блоссом просит подругу пройти в свою комнату. Руж присаживается за письменный стол, зажато скрестив руки на груди. ​— Все хорошо? — с беспокойством спрашивает Космо, ища в ящике стола ножницы. ​— Более-менее, — безразлично отвечает Рейдиенс, растеряв остатки хорошего настроения. ​      После произошедшего двое суток назад Наклз настрого запретил ей выходить на работу в бар, опасаясь, что смена лишь ухудшит ее состояние. Вместо этого он забрал ее к себе домой. Весь выходной они провели вдвоем, закутавшись в одеяла, а когда пришли родители парня, вечер для летучей мыши завершился теплым разговором и ужином. В девять часов Стоун настоял, чтобы девушка легла спать, но та воспротивилась. Вместо споров он силком затащил ее на кровать и прилег рядом. Под тихие разговоры Руж быстро заснула, а Наклз, желая уйти по своим делам, уже не посмел пошевелиться, потому что она мигом прижалась к нему и засопела в плечо.       ​Сейчас жжение и ощущение грязи на теле отступили, осталось лишь неприятное напоминание в виде испорченных волос. ​      Космо достает флакон с дозатором, пшикает на кончики и мягко проходит по ним пальцами. Заметив синие отметины на тыльных сторонах ладоней подруги, она незаметно тяжело вздыхает. ​— Руж… ​      Та дергает ушами, откликаясь на свое имя. Сидрианка вытягивает губы в тонкую линию; сердце стягивает тоска. В моменте ей хотелось так много сказать, но слова моментально вылетели из головы, и стало понятно, что произнести их уже невозможно. ​— Если ты про синяки, то я их сама себе оставила. Не парься, все хорошо.       ​Космо ничего не отвечает. Циничность тона подруги вызывает бурю эмоций, которые она не может классифицировать. ​— Давай я дам тебе мазь от ушибов, чтобы быстрее зажили, — заботливо предлагает сидрианка. ​      Руж кивает, принимая лекарство и растирая его по местам, которые до сих пор жгло от боли минувших событий. К четырем часам солнце начинает заходить, поэтому Блоссом включает свет и задергивает шторы. Летучая мышь сжимает в пальцах край футболки в области сердца и невольно задумывается: что, если бы ее недо-отчим был решительнее и сделал бы когда-нибудь «плохо»? От этой мысли по рукам пробегает холодок. Из-под полуприкрытых век она смотрит в проем между шторами на улицу, где заканчивается многоэтажка. ​Острые лезвия ножниц касаются затылка, и Руж невольно вздрагивает. Не столько от боли, сколько от рефлекса: она не любила, когда кто-то стоял у нее за спиной.       Возникшая тоска в душе сидрианки становится густой и вязкой; слова о сочувствии шепчутся в голове громче, чем собственный пульс. Космо знает цену этим прядям. Она понимает, что за ними стоит, и в ее глазах отражается щемящая нежность, которую летучая мышь совершенно не замечает. ​— Знаешь… — тихо говорит Блоссом, откладывая ножницы и осторожно касаясь затылка подруги, — эта длина тебе на самом деле идет. Особенно сейчас, когда я ее немного поправила.       ​Руж слегка выдыхает, и остатки ненависти немного оступают. Она смотрит в зеркало уже без той холодной отчужденности. ​— Может, и так, — сухо отвечает она, отведя взгляд. — Но я бы хотела прежнюю длину. Ну, ты помнишь… Эта мне совершенно не нравится. ​Космо мягко проводит гребнем по волосам, избавляясь от последнего кривого среза. ​— Волосы — не зубы, — напоминает она ее же слова, разворачивая зеркало. — Ты ведь переедешь в этом году. Начнешь отращивать. Новая эпоха, новые волосы, новая ты. Круто же, скажи?       ​Рейдиенс усмехается без намека на веселье. На душе царапины не затягиваются, но осадок покрывается пленкой, которая непременно сорвется в следующий раз. Но пока что она чувствует слабую радость от того, что находится вдалеке от дома, который давно перестала считать своим. ​— Я и сама об этом думала, — через паузу отвечает она, переставая комкать одежду. — Хотя сомневаюсь, что стану какой-то другой. Ничего не поменяется: только другие стены, пара сантиметров волос, учеба, а я… ​— Останешься такой же прекрасной, как сейчас, — отрезает Космо, отложив ножницы и обвив шею подруги. — Ты права, новой тебя не надо. Мы и старую едва ли вывозим. ​      Руж коротко смеется, поворачивая к ней голову с привычной капли дерзости во взгляде, видеть которую для Космо сейчас стало дороже всего на свете. ​— Да прям уж. Нашлись мне тоже, мученики бедные. ​— Бедные, да. А еще несчастные и зашуганные, — шутливо поддакивает на ее сарказм сидрианка, крепче ее обнимая.       Напряжение из них обеих испаряется, будто его и не было. Руж позволяет себе расслабить плечи, окончательно стереть из мыслей события двухдневной давности и даже шутит, что ей давно пора было подавать заявление на поиск новых друзей, потому что эти, видите ли, не вывозят ее.       ​Выйдя в коридор, она спрашивает, не нужна ли Космо помощь на кухне. Та категорически отказывается, не желая впускать в свою обитель чужаков. Для нее готовка — почти такой же способ релаксации, как и уборка, где можно побыть наедине со своим хаотичным потоком мыслей. Поэтому колонка вместе с сидрианкой отправляются на кухню доделывать пиццу, а Рейдиенс — к Наклзу. ​      Уже выкладывая начинку, Космо невольно ловит себя на странном ощущении от грядущих событий. Они соберутся всем составом впервые за долгое время, но интуиция подсказывает: с алкоголем стоит быть аккуратнее. Особенно учитывая мысли, которые преследовали ее последние недели, ведь объект этих мыслей заявится через два часа. ​      Музыка снова заглушает внутренний укол легкой тревоги. Без лишних терзаний, пока духовка делает свое дело, она принимается за остальную еду. Она знает: как только в дверях появятся остальные, хрупкая тишина, которую они с Руж соорудили, рассыплется. И это приносит облегчение — усталость от интенсивной жизни можно будет забыть в компании родных людей. Из гостиной доносится низкий смех Стоуна и приглушенный, чуть нервный голос Рейдиенс, которая явно отвешивает ему оплеуху за очередную плоскую шутку. Космо переводит колонку в режим максимума — плавные ритмы заполняют каждый сантиметр кухни, не оставляя места для раздумий.       ​Через положенные два часа в квартире звучит домофон. Космо не слышит его из-за громкой песни, но через минуту понимает, что дверь открывают без нее. С характерным лязгом бутылок вваливаются гости. Соник уворачивается от рук сидрианки, жадно стреляя глазами в сторону пиццы, и пока Космо, выключив музыку, с распростертыми объятиями приветствует лиса и ежиху, он крадет кусок прямо со стола, повернувшись к хозяйке спиной. ​— Я так рада, что наконец-то подвернулся случай показать тебе свою комнату! — восторженно щебечет Блоссом, уже утягивая Эми из кухни с полотенцем на плече. ​— О, я рада не меньше твоего! — расплывшись в искренней улыбке, Роуз участливо движется за ней в сторону выхода.       Едва сделав и пары шагов, сидрианка резко оборачивается, окидывая взглядом Майлза, который, прыснув со смеху, опирается о столешницу, прикрывая рот кулаком. Космо дергает бровью и смотрит в спину Соника, вздрогнувшего и чуть не подавившегося от приближающихся шагов. ​— Твою ж мать, ты что, подождать не можешь? — заметив, что друг вовсю уничтожает ее детище, она заглядывает ему через плечо, полыхая возмущением. ​— Да че? — с набитым ртом невнятно проговаривает Лостингер, умяв первый кусок. — Я голодный. Тебе жалко, что ли?       ​Парень тянется за вторым, но тут же получает по спине хлестким ударом полотенца. ​— Поел — и хватит! Еще час остался, подождешь, — стоит на своем сидрианка, совсем не замечая хихикающих за ее спиной Эми и Тейлза. ​— Может, еще еду по предварительной записи раздавать начнешь, а? — Соник слегка наклоняется к ее лицу, ничуть не расстроенный тем, что его так грубо отдернули. — Чего мелочиться-то. Или ты так натуру садистки проявляешь, что моришь меня голодом? ​— Надо будет — и начну. Это не я садистка, это ты слишком наглый, — фыркает Космо, привыкшая к таким жестам, но не в восторге от того, что друг крадет с общего стола. Она демонстративно сжимает полотенце в руке. ​— Ладно-ладно, я понял, — еж выставляет вперед ладони, делая притворно-виноватый вид. — Ты сегодня не в настроении. ​— Вот и не беси, раз я не в настроении. Сопрешь еще хоть что-то — получишь чем-то потяжелее, чем просто полотенце. ​      Нахмурившись, Космо вновь направляется к выходу, кивнув Эми следовать за ней. На полпути она резко оборачивается и щурится на синего ежа, который тут же убирает руки за спину и делает абсолютно безучастный вид.       Попав в комнату подруги, у Роуз почти лезут глаза на лоб. Она приоткрывает губы от восторга, когда сидрианка показывает ей пальцем на потолок, оформленный в стиле космоса. Она с любопытством оглядывает пространство, замечая каждую деталь: от стопки книг на прикроватной тумбочке до той гирлянды из фотографий. ​— Слов нет… У тебя отличный вкус! — говорит Роуз, присаживаясь на кровати. — Но скажи честно, ты сегодня сама не своя. Что-то случилось?       Блоссом, убирая брошенную на постели книгу на стол, закусывает внутреннюю сторону щеки. Откровенничать она не планировала, да и не о чем толком было. Что ей сказать: «Я до сих пор не отошла от сессии, а еще, прикинь, я хоть и привыкла к переменам в своей жизни, но сейчас все слишком быстро меняется, и я не могу это контролировать, поэтому это съедает мне мозг. Ах да, а еще я устала от самокопания!»? Нет, глупости какие. Девушка тихо выдыхает и разворачивается к ежихе с привычной лучезарной улыбке, отвечая, что она просто не выспалась. Спорить об этом Эми не может, ибо не так хорошо ее знает, чтобы выпытывать ее загоны, поэтому не препятствует смене темы.       ​Поток легких историй, сопровождающий ежиху во время рассматривания фотографий над ее кроватью, обрывается собственной мыслью, озвучить которую она позволяет себе только в конце. ​— Слушай, это реально круто… А родители у тебя когда возвращаются? Просто мне никто не говорил, когда расходимся. ​— А… Да без разницы, — Космо пожимает плечами, немного удивленная таким внезапным вопросом. — Я никого не выгоняю. Оставайтесь хоть на неделю. ​      Повергнутая в легкий шок таким изречением, Роуз задает уточняющий вопрос. Сидрианка неловко приулыбается, ответив, что ее родители не против совместных тусовок, которые могут затянуться случайно на том, что никто позже попросту не хочет расходиться по домам. ​— Подожди… То есть, ты хочешь сказать, что они знают о том, что мы тут… бухать собираемся? — будто не веря в такую комбинацию слов, еле как договаривает Эми. ​— Ну да, а что такого? Они их давно знают. Как говорит мама: «Лучше бухайте дома, чем где-то там за гаражами, не сказав при этом нам ни слова». Но, кстати, за гаражами мы сидели единожды, нам больше нравятся площадки какие-нибудь! Они вот об этом уже, конечно, не в курсе, да и много о чем еще, и знать им это не нужно… — поймав себя на том, что опять уходит в другую ветвь от изначальной темы, Космо прочищает горло и договаривает. — Но тем не менее. Единственное правило, которое они установили, — это не заходить в их спальню. Мало ли, разобьем что-то. А твои что, строгие? Или с чего такое удивление? ​— Ну… что-то вроде того, — Эми нервно хихикает, попытавшись сделать непринужденный вид, но по тому, как она резко начинает перебирать пряди волос в пальцах, Блоссом подмечает, что получается у нее это плохо. — Лучше не спрашивай. Там пиздец полный. ​— Да я и не собиралась. Сейчас ведь это неважно. Мы, если квасим дома, то почти всегда у меня. Так что единственное, что мы потеряли от такого поворота в твоей биографии, — это новая локация для испанского стыда, — сказав это, Космо вновь переключается, почувствовав, что это не самая приятная для нее тема, и показывает пальцем на следующую фотографию. — А вот это мы, короче, на картинг решили сходить… ​      «Лучше бухайте дома…» — для Эми это звучит как откровение из параллельной вселенной. Пока Космо увлеченно рассказывает, как Прауэр умудрился врезаться в ограждение на первом же круге, Роуз чувствует, как к горлу подкатывает что-то липкое, уже почти забытое за два месяца, но раньше слишком знакомое. Перед глазами на секунду всплывает ее собственная прихожая, а на щеке фантомной болью на секунду вспыхивает удар от пощечины. Она глубоко вдыхает, и теперь почему-то ей кажется, что кислород в комнате буквально пропитан свободой, которую она ощущала только на улице рядом с новой компанией. ​      И отчего-то в ее груди проскакивает ревностное желание чувствовать его всегда. Ведь, ладно мать, к ее заскокам она привыкла за свои восемнадцать лет, но даже собственный парень диктует ей какие-то условия: что ей стоит делать, что есть и как одеваться. Впервые она думает, что живет не свою жизнь. «А зачем мне это все надо вообще?» — задается Роуз вопросом, натянуто улыбнувшись очередной детали новой истории подруги. «Может же быть по-другому. Вот наглядный пример. И я этому еще и удивилась, когда для нее это обычная суббота… Как глупо я, наверное, выглядела для нее со стороны? Да какая вообще разница, как я выглядела? Зачем он нужен… Даже когда они не были мне друзьями, а знакомыми, я чувствовала себя с ними более живой, чем с ним», — наперебой вторит ее внутренний голос, а горло стягивает еще сильнее то липкое чувство, когда она внезапно осознает, что ни из детства, ни из подросткового возраста у нее нет личных убойных историй, которыми можно было бы со смехом поделиться. ​      Эми действительно пытается вспомнить хоть одну, но затея оказывается бессмысленной, и теперь ей кажется, что если она сейчас откроет рот, то выдаст не веселый рассказ, а список всех тех правил, которые она нарушила за последние два месяца, просто чтобы дышать. Вместо этого она ловит себя на том, что мнет в пальцах край рукава мятной водолазки, окончательно утопая в своих противоречиях и зудящей мысли о надобности Скорджа в своей жизни. ​— …и поэтому Наклз потом еще неделю ходил с синяком, — Космо задорно смеется, указывая на карточку, где Стоун пытается скрыть ссадину на щеке рукой. ​— Да уж, — выдавливает из себя Эми, хмыкнув. — Наклз в своем репертуаре.       ​Сидрианка вместо пылкого продолжения замечает, как сильно ежиха цепляется в ткань своей одежды, и понимает: Роуз сейчас не до картингов. Мыслями она — в своей клетке, о которой предпочла промолчать. ​— К слову, тебе очень идет мятный. Я же говорила, что пастельные оттенки — то, что тебе нужно! Ты меня послушала или давно с мыслями о смене имиджа сидела? — переводит она тему, окинув девушку неоднозначным взглядом с головы до ног. ​— Можно сказать, все сразу, — ежиха приподнимает уголки губ вверх, сложив руки у коленей перед собой. — Джинсы новые, кофта еще с одиннадцатого класса осталась. Решила надеть то, что не будет сильно жалко в случае чего. ​— Странно-о, а выглядит как новая, — задумчиво тянет звук девушка, заставив Эми выпрямить плечи, потому что она оказалась как никогда на грани правды: спустя пару месяцев после знакомства с Уэйстом эта вещь, как и все остальные, отправилась по коробкам. — Ну ладно, в любом случае… Что я хотела сказать-то? В общем, да, цвет словно под тебя лично создали. Лучше скажи, ты же останешься с ночевкой? ​— Тяжело было мать уговорить, но да. Сослалась на одну только Руж, ее она хотя бы знает. Еще и номер ее выпросила. Пришлось дать ее контакт, — бубнит недовольно Эми, закатывая глаза. — Короче, служба по надзору за совершеннолетними детьми вовсю работает.       Блоссом неопределенно прыскает, и звук этот получается одновременно неловким и искренним. Она треплет ежиху по плечу, спрашивая, готова ли она услышать эпический финал. И в этот раз девушка улыбается без натянутости, не замечая, как внутреннее напряжение отпускает ее постепенно с каждым новым словом сидрианки.       ​Их уютная атмосфера через минуту нарушается требовательным, взрывным ором, принадлежащим Сонику, которому изрядно поднадоело условие «есть, только когда она полностью закончит» и заставившим Эми дернуть плечами от неожиданности, а Космо — устало прикрыть глаза. ​— Эй, вы там уснули?! Космо, если ты прямо сейчас не вернешься к готовке, то пицце не жить!.. А хотя! Если ты так волнуешься о ней, я сожру стол! Так что выходи, блять, по-хорошему, если тебе дорого твое имущество, пока никто не пострадал! ​— Я тоже подыхаю с голода вообще-то! — доносится уже басистый возглас Стоуна, который, судя по звукам, уже начинает шариться по шкафчикам в поисках хотя бы соли. ​      Тут же вклинивается Руж, перекрывая мужские оры своим насмешливым криком: ​— Космо, радость моя, тогда можешь не торопиться! Пусть Эми облюбовывает твою берлогу хоть целую неделю! ​— Какую еще «целую неделю»?! — орет, больше поддерживая этот громкий, демонстративный мейнстрим, чем от возмущения, Тейлз. — У меня на послезавтра планы вообще-то! Вылезайте оттуда побыстрее, пока я не ушел ужинать к себе!       ​И замыкает эту цепочку из оров Лостингер, который решает довести угрозу до абсурда: ​— Да-да! Иначе твой стол точно падет благородной смертью, оказавшись моей едой! И когда я слягу с отравлением, я буду винить в этом тебя, Космо!       ​После этого доносится чуть более тихое переругивание Соника и Наклза, который ляпнул, что ради того, чтобы друг полежал в больнице, стоит и подождать лишний часок. Сидрианка уже не вслушивается, не находя это смешным, в отличие от Роуз, которая, сдерживая улыбку изо всех сил, беззвучно хихикала.       ​Космо медленно выдыхает через нос и, натянув улыбку, в которой не пыталась скрыть нотки раздражения, говорит, что ей пора. Встав с места, она добавляет, что может еще что-то посмотреть, если ей интересно, говоря, что альбомы находятся в ящике под кроватью. С кухни слышится общий смех, когда та, очевидно, уже приходит на место массового бунта и выпихивает остальных с кухни. «Могли бы с собой что-нибудь принести, раз вы с голодного края приперлись!», — умудряется разобрать ежиха недовольство подруги.       ​Эми садится на пол, аккуратно отодвинув заслоняющий ящик плед. Телефон в кармане джинс выдает оповещение с характерным звуком, и девушка коротко вскидывает брови, когда видит в плашке сообщение от Скорджа: «Можем завтра увидеться. Я тут выкроил пару часов. Заскочим ко мне заодно.)», — значится там, и от последних слов по коже пробегает невольный холодок.       Она вспоминает слова Руж о том, что он ее насилует, и улавливает мимолетное скользкое прикосновение к своей коже, от которого она отмахивается, как и от своих мыслей, в которых успевает проскочить: «Иди ты нахуй со своим «заскочить»», — и резко отшвыривает от себя телефон на противоположную сторону кровати, не удостоив парня ответом. Месяц назад она бы, скорее всего, почувствовала укол вины, что шлет его, теперь же она ловит себя только на том, что иначе быть и не могло. Больше она не побежит за ним, когда он поманит, особенно с этого якобы одолжения «я выкроил», будто она когда-то его о чем-то просила.       ​На несколько секунд грудь сдавливает такая невыносимая ярость, что ей становится тяжело вздохнуть. С трудом ей дается взять контроль над своей головой и протяжно выдохнуть. Решив не портить себе день лишними проявлениями эмоций, когда она и так со сложностями выбила себе легальное отсутствие дома, ежиха выдвигает ящик и натыкается взглядом на несколько альбомов, значащихся под разными логотипами: «Мои придурки», «Для проекта», «Природа», «Отсебятина для души» и прочее. Глаза ее разбегаются, но она достает первый из них, усыпанный наклейками-смайликами.       ​По фотокарточкам на стене Эми уже успела сделать вывод о навыках девушки, но увиденное заставляет на поверхности ее глаз отразиться неподдельному восхищению. Листая страницы со снимками, она несколько раз улыбнулась и пару раз просмеялась, непроизвольно почувствовав слабый приток радости и какого-то тепла. Тепла сопричастности, что теперь ее коллекция будет пополняться новым лицом. ​      Просматривая рабочие кадры и «для души», она по-настоящему диву дается, что такую роскошь природы: закаты на крыше небоскребов, божью коровку на травинке, скатывающуюся по лепестку цветка росинку, переливающуюся утренними лучами зари — вообще можно было запечатлеть. Отвлекшись на секунду на звук нового уведомления, быстро метнув к нему взгляд и оставшись по итогу сидеть на месте, она краем глаза замечает маленькую плюшевую игрушку в виде героини популярного детского шоу, которое она смотрела раньше.       ​Взяв ее в руки, Эми замечает ее потрепанность: катышки, посеревший белый цвет воротничка и выбивающиеся из швов нитки дают понять, что ее часто брали в руки, и что она явно не новая. Рассматривая ее и непроизвольно погружаясь в назойливые детские воспоминания, когда эту дребедень еще крутили по телевизору, она разворачивает игрушку и замечает на голове мультяшной принцессы горелый, черный след. Проводит пальцами по этому месту — плюш вокруг пятна абсолютно твердый, застывший под воздействием огня и под тяжелым событием того дня, когда это было сделано. ​      Эми нервно вздрагивает, когда слышит приближающиеся шаги к комнате, и резко кладет вещь на место, будто ее могли сейчас застать за каким-то преступлением. К ней заходит Руж, ничуть не удивленная этим беспорядком в вещах сидрианки. ​— Решила полностью оккупировать ее пространство? — иронично тянет девушка, подсаживаясь рядом. — Похвально. Планы слегка поменялись, начинаем через полчаса, а не час. ​— Парни доконали? — догадывается Эми, успешно принимая непринужденный вид и отрывая взгляд от снимков. ​— Типа того, — усмехается летучая мышь, беря в руки альбом. — Наклз заявил, что более уебского сервиса в своей жизни он никогда не видел, а когда Космо сказала, что сейчас он узнает, что это такое — настоящий уебский сервис, когда она огреет его скалкой, Тейлз состроил гримасу святой невинности и сказал, что они реально хотят жрать. На эту манипуляцию она и повелась. Интересно-о, конечно, к чему бы это? ​— Теряюсь в догадках, к чему бы, — поддерживает ее мягкий сарказм Эми, видевшая и до этого их милое общение. — Наверное, к тому, что Соник избежит больнички, а стол останется цел. ​— Определенно! Только к этому, — смеется она, листая фотографии. — Но вообще… Ладно, она повелась со своими условиями. Они идут к черту и за водой, и оставляют ее в покое на ближайшие полчаса. Вот, слышишь, музыка заиграла? Это наша «Мисс-я-занята-поэтому-все-идут-нахер» ловит творческо-кулинарный поток. ​      Эми непроизвольно вслушивается в песню, в которой отчетливо слышатся те же слова, сказанные летучей мышью, почти точь-в-точь, и хмыкает. На языке ворочается вопрос, почему, очевидно, памятная вещь в таком виде, но она не решается его озвучить, предугадав ответ наперед: «Спроси ее сама». ​— Подумать только, сколько лет прошло… — доносится тихий голос Руж с непривычной ноткой тепла.       ​Слова ее падают в молчание и оседают на поверхности глаз ежихи непониманием, к чему это было сказано. Она скользит взглядом по рукам подруги, проводящим по страницам, поднимаясь на ее лицо, отразившее ту мимолетную частицу мягкости, которую она распознала в тот раз, когда рассказывала о своем умершем отце. И отчего-то она внезапно задает аккуратный вопрос: ​— А как ты с ними познакомилась?       ​Руж поднимает на нее глаза, ощутив, как прилив тепла резко сворачивается в тугой узел и стягивает сердце. Она заставляет себя улыбнуться, и получается у нее это лучше, чем она могла бы сейчас выдать. ​— Забавная история. Мне было тогда одиннадцать. Лето, жара под тридцать градусов, автомастерская. Я помогала чинить папе чей-то драндулет, который хозяин окрестил мотоциклом. К нам заехала Космо со своим отцом и просьбой срочно что-то там посмотреть в их тачке… Уже не помню, что именно. Ну, я смотрю: мелкая, стоит за отцом жмется, дай, думаю, поболтаю. Подружек-то у меня до этого никогда не было, максимум, с пацанами со двора мяч катала… И как-то заобщались. Наши папы тоже закентились. И потом с остальными уже познакомилась. ​      Эми, внимательно ее слушая, ловит себя на том, что едва ли моргает, словно боясь спугнуть момент этого «около-откровения», которые с Руж случаются слишком нечасто, чтобы к этому можно было отнестись как к данности. ​— Мне нравится думать, что это была судьбоносная встреча, — ровно и более спокойно продолжает Рейдиенс, не отрывая глаз от фотографий. — Если бы не они… Я бы, наверное, совсем ебнулась. Соник с Тейлзом знают друг друга с начальной школы, с них все это, считай, и началось. Потом появилась Космо, начав учиться на класс младше в их школе, с Наклзом Соник познакомился в секции по борьбе, а через год в их круг затесалась и я.       ​Эми уже была наслышана, что они все друг друга давно знают, но от таких подробностей ее веки чуть распахиваются в легком подобии восторга, ведь долголетняя дружба всегда казалась ей чем-то сродни сказным. Ее слова о судьбоносности бьют куда-то наотмашь в ее чуткость и сочувствие. Она помнит, что подруга потеряла отца в тринадцать, получается, через два года. Тот факт, что идиллия семейная пополнилась новыми, близкими знакомствами, а после разбилась о жестокость жизни, заставляет глубоко у нее внутри чему-то сжаться. ​— Наверное, не только для тебя эти встречи стали судьбоносными… — осторожно говорит ежиха, пробегаясь глазами по кадрам, где все они были запечатлены рослыми подростками. — Остальные наверняка чувствуют то же самое. Я… Для меня в какой-то степени тоже. ​— Да ну? — Руж с хлопком закрывает альбом, отсекая для себя воспоминания и отрезая их обеих из мыльного пузыря ностальгии и честности. — Я же говорила, это то, чего тебе как раз не хватало — нормального окружения!       ​Девушка ощутимо хлопает Роуз по плечу и притягивает к себе, заставив ее улыбнуться против воли. ​— Нет, серьезно, — не дает ей вставить и слова летучая мышь, нехило ее встряхнув, чтобы снять остатки хрупкого наваждения. — С нашей первой встречи ты сильно изменилась. Увереннее, что ли, стала. Одеваться вот еще начала, как тебе нравится, а не как говорит тебе этот уебок, которого ты называешь парнем.       ​Руж не любила лезть под шкуру, но из Эми всегда грубо выуживала и доставала то, о чем она думала, о чем молчала. А в то, что она видела или старалась в упор не замечать, — доставала еще грубее и тыкала ее носом в суровую правду. Чуть растерянный ее вид в Руж не вызывает никакого чувства стыда, как и всегда. С ежихой по-другому нельзя было обращаться, и она давно это просекла. ​— Что там, кстати, насчет него? Еще не надумала расставаться? — как бы между прочим спрашивает она, заметив то, как быстро ее взгляд метнулся к телефону на кровати. ​— Это сложно… — начинает неуверенно девушка, хрустнув костяшками пальцев. ​— Бро-сай. У-ро-да. На-хуй! — чеканя каждое слово с такой пылкостью, будто от этого исхода зависит ее собственная жизнь, проговаривает Рейдиенс, прожигая робость изумрудных глаз своей непоколебимой решительностью.       Разговор затягивается, превращаясь в привычную игру в «кошки-мышки», где Руж выступает в роли безжалостного ментора, а Эми — в роли упрямой защитницы, которая до последнего оберегает свои треснувшие цепи. Но в том, как она кусает губу, пытаясь спорить, летучая мышь замечает важный сдвиг — сомнение. Оно глубокое, и оно уже работает внутри ежихи, подтачивая фундамент ее покорности. Руж понимает, что ее слова — это не мгновенная таблетка, а медленный яд для иллюзий Эми. Она не давит окончательно, позволяя подруге сохранить остатки гордости, но в воздухе между ними отчетливо висит понимание: рано или поздно, когда Скордж в очередной раз перейдет черту, терпение Эми лопнет. И тогда не понадобится никаких советов — она сама сожжет все дотла.