Garnet bracelet

"Я всегда мечтал увидеть в ее глазах ту любовь, которая есть в моих. И сегодня, наконец, я ее увидел. Но она – не для меня…"

Кинофильм: Все в жизни бывает (Kuch Kuch Hota Hai)

Томас Уайт вырос в консервативной семье со своими правилами, указами и запретами. Он не знал, что такое родительская любовь и отдых. Для матери её ребенок был ничем иным, кроме как объектом заработков. Ангельское лицо, белоснежные волны, обрамляющие по-детски невинные черты, большие карие глаза, вздёрнутый нос. С самого детства он был востребован во всех сферах, куда тащила его матушка: моделинг и кино. Она была скандальной персоной, бывшей прима-балериной, получившей тяжёлую травму на сцене Большого театра. На каждой съёмке и репетиции Аннетт была занозой в заднице, всегда имела своё слово, в каждой бочке была затычкой, многие режиссёры и продюсеры не могли стерпеть её стервозный характер. Закатывали глаза, уходили от ответов и расторгали контракты с чувством тяжести на душе. Никто не хотел терять такой прекрасный экземпляр в лице ребёнка, снизошедшего с небес. Отец не имел власти в этой семье, находясь под острым каблуком прима-балерины, как и дядьки в дорогих пиджаках, с залысинами и в лакированных туфлях. Ему было жалко сына, но он молчал, боясь сказать что-то против, боясь разозлить жену. Томас тоже боялся. Он делал всё, что было в его силах, мучал себя и своё тело, совершенствовался, пытался стать самым лучшим, чтобы оправдать надежды матери, которая не смогла оправдать себя из-за нелепой случайности. Так было до последнего момента, и даже когда Томас стал совершеннолетним, страх перед матерью был выше, чем собственные желания и мечты. Он никогда не хотел быть актёром, но не мог отказать, боялся, что она снова схватится за сердце и начнёт сыпать проклятия, говорить слова, которые не должен слышать ребёнок от своей матери. Новый проект, уже, кажется, тысячный за всю его недолгую жизнь. Томасу 19, он опытный актёр с малого возраста, он играет так, словно сцена была создана для него. Новый проект, который должен стать юбилейным – сотым, что-то невероятное, настоящий праздник. Мать уже забронировала ресторан, выбрала меню, пригласила гостей. Сделала всё по красоте, конечно, на деньги Томаса и небольшую зарплату Эндрю – отца. Уайт ничего не ждал от этого фильма, очередной проект, который не принесёт ничего, кроме денег и новой волны фанатских работ в виде клипов, фанфиков и артов. Он даже не подозревал, что этот проект станет тем, что кардинально изменит его жизнь. С Дином они знакомы раньше не были, друг друга видели лишь с экранов кинотеатра, не встречались даже на мероприятиях и кинофестивалях, а может, просто не замечали друг друга. Но сейчас Томас заметил, ведь Дин играл главного героя. Красивый, кареглазый брюнет с обворожительной улыбкой и Харизматичными морщинками в уголках глаз. Значит, много улыбается. — Дин, — представился он и протянул руку. — Я рад видеть в команде такого прекрасного актера, как вы, Томас. — Благодарю, это взаимно. Они обменялись рукопожатиями, и в этот момент судьба начала свой отсчет. Томас даже не догадывался, что это знакомство окажется роковым. С самого первого дня они поладили, нашли общий язык, спелись. Режиссер шутил над ними, говорил язвительные замечания, но без обиды. Они хорошо работали: Дин выполнял работу с помощью харизмы, а Томас был профессионалом. Маленький ангел, который одной своей улыбкой умел разбить сердца миллионам девушек. Каждый съемочный день ощущался последним, ведь приходилось возвращаться в свой холодный, сырой трейлер с осознанием, что встретятся они только следующим утром. Играли они не влюбленных, а близких друзей. Без пошлости, намеков и лишних прикосновений. Томас жалел, что фильм такой, хотя иначе его мать не пустила бы. Он жалел, что экранного времени вместе мало. Мало Дина в его поле зрения. — Мне нравится проводить с тобой время, — сказал Дин в перерыве между съемками. Он держал в руках бумажный стаканчик и улыбался своей дурацкой улыбкой, на щеках были ямочки. — Ты интересный человек, Том. — Спасибо, мне тоже нравится. Томас чувствовал себя хорошо рядом с ним, чувствовал себя живым, здоровым, уязвимым. Знал, что дома снова будет концерт и нервотрепка, но пока он был с Дином, он был жив. А Дин улыбался своей дурацкой улыбкой, и на душе у Томаса было тепло. — Скоро уже конец, мы подходим к финалу. — К сожалению, да. — Мы же будем поддерживать общение после показа? Томас пожал плечами, взял свой кофе, опустил взгляд. Вряд ли получится: у него нет времени на дружбу, нет времени даже на то, чтобы заняться чем-то действительно интересным. Он всегда в работе, даже когда работы нет. Это ужасно. Девятнадцать лет. Отношения — одни, в двенадцать лет, две недели. Секс — один, в семнадцать лет, пьяный, получил взбучку. Друзья — ноль. — Жаль, но я понимаю. Знать бы, что будет завтра, да? — Ага. — Но если вдруг вспомнишь обо мне, то... Пиши, я всегда буду рад побеседовать. Дин снова улыбнулся, и внутри у Томаса что-то оборвалось. Было больно, страшно, неприятно. Из-за матери он не мог быть счастливым, он не мог иметь друзей, не мог громко смеяться и улыбаться, если не находился под софитами. Дин был хорошим парнем, Томас хотел бы с ним дружить, общаться, быть ближе. И когда время дошло до премьеры в кинотеатре, Томас пришел с мамой, Дин — с девушкой. Красивая, длинноногая блондинка с волнами до пояса. Она смотрела на Томаса голубыми глазами, обрамленными длинными ресницами, улыбалась белоснежными зубами, окруженными пухлыми красными губами. Она говорила, и голос её лился песней: мелодичный, сладкий, красивый. Она была шикарной девушкой, но Томас смотрел мимо неё, слушал, кивал, отвечал, но взгляд был устремлён на Дина. Он стоял под камерами, отвечал на вопросы журналистов, улыбался своей чертовой, дурацкой улыбкой. Красивый, в шикарном смокинге, с чуть расслабленным галстуком. А на кончике губ у него был едва заметный след от красной помады. В этот момент внутри Томаса всё вновь оборвалось. Тогда он понял, что, нихера, он дружить не хочет, он хочет большего. Чтобы Дин был рядом всегда, рядом с ним, рядом с Томасом. Чтобы его трогал Уайт, а не Софи – девушка-блондинка, и чтобы он целовал его в уголок губ. Он замолчал, а внутри было так больно, что дышать становилось всё тяжелее, а звуки вокруг словно утонули в стуке собственного сердца. Они работали вместе практически полгода, проводили вместе каждый день, пили горячий кофе, Дин шутил и смеялся, Томас улыбался. Но так нельзя, нельзя любить того, кто не отличается от тебя гендером, так говорила мать. Она называла это мерзким, грязным, грешным, неправильным. – «Такие горят в аду, Томас». – «Да, мам». С самого детства он слышал эти ужасные слова и принимал их за правду, а сейчас был в ужасе и замешательстве от того, что желание дружить с Дином было желанием его любить и быть любимым. Любить мужчину и быть любимым мужчиной. Но теперь у него была Софи, и у Томаса не осталось и шанса. Вышел из своеобразного транса он тогда, когда Аннет подтолкнула его в спину, направляя к толпе журналистов, что настраивали свои фотоаппараты под его белые волосы, бледную кожу и тёмные синяки под глазами. Журналисты, которые готовились задавать вопросы, раскручивали провода микрофонов. Вспышки ослепляли, но Томас стоял и улыбался, аккуратно, робко. Снова играл на камеру. Вопросы сыпались волной, а он выбирал только то, на что позволяла ответить мать. – Мы слышали, что на съёмках произошли непредвиденные обстоятельства, сейчас у вас всё хорошо? – Да, от дождя несколько камер сломались, но команда быстро нашла им замену. – Сложно было играть героя, который в значительной мере отличается от ваших обычных ролей? – Было не сложно, скорее интересно. – Какого это – быть не главным героем фильма? Вы всегда были в центре на афишах. – Дин Рейнсен – прекрасный актёр, я рад, что он показал свои возможности. – Казалось, что между вами проскочила некая искра, что это было? Вопрос задала невысокая девушка в очках и с рыжими волосами. Томас замолчал, потерялся, ища глазами в толпе кого-то, кто мог бы ему помочь. Он искал Дина. Не нашел. – Мы неплохо сдружились, – выдавил парень, возвращая взгляд на камеры. – Он славный парень, надеюсь, у него с Софи всё сложится как надо, она хорошая девушка. Были ещё вопросы. Томас их не слышал, отвечал на автомате, быстро, чуть резковато, словно желая поскорее отсюда уйти. Взгляд зацепился за стоявшую недалеко мать. Она выглядела злой, смотрела колко, словно желая сделать выговор. Томас попытался собраться, вздохнул, выдохнул и расправил плечи. Премьера прошла быстро. Дин сидел рядом, и Томас всё это время был в напряжении. Он сидел, затаив дыхание, боясь пошевелиться, даже не смотрел на экран, раз за разом сжимая рукава белой рубашки. Страшно, некомфортно. Они разошлись, вежливо друг другу улыбнулись, пожали руки и разъехались. Следующие десять чёртовых лет они не проявляли друг к другу интерес, не звонили, не просматривали профили в социальных сетях. Но Томас каждый божий день смотрел один и тот же фильм – тот самый, где они были вдвоем. Уайт ненавидел актерство и кино, ему претила популярность, он никогда не пересматривал свои фильмы, но этот знал до дыр. Каждая реплика, действие, взгляд. Он выучил даже реплики фоновых персонажей, никак не влияющие на сюжет. Из киноиндустрии он ушел тоже. Долгие скандалы и серьезные разговоры с матерью закончились, когда он покинул дом, город, страну, континент. Переехал в Великобританию, где у него не было друзей и знакомых, где никто не мог его достать. Томас надолго исчез из медийной жизни, не выходил из дома, жил на доставках за заработанные в течение семнадцати лет деньги. Его жизнь превратилась в рутину. Депрессия настигла быстро и внезапно. Думая о своих потерянных годах, о растраченных попусту амбициях и своей слабохарактерности, он задумывался и о Дине. Его он тоже потерял из-за слабохарактерности и страха. В Англии он познакомился с одним человеком. Он тоже был актером – Джозеф. Высокий и зеленоглазый. Томас был малоактивен в социальных взаимодействиях, Джозеф был активен чрезмерно, наверное, потому между ними и завязалась дружба. Джозеф рассказывал, что он родом из небольшого городка в Ирландии, о том, что у него биполярное расстройство, и в этом они с Томасом, в целом, похожи. Только у Томаса не было биполярного расстройства, он просто был глубоко несчастлив находиться в этом месте, в этом мире. Джозеф только начинал входить в киноиндустрию. Он не был красив по общепринятым меркам, но цеплял своей харизмой, своей историей, своей улыбкой с дерьмовым прикусом и удлиненными, вампирскими, клыками. Люди с рупорами в руках это видели, и хоть в проекты его звали редко, но звали именно его. Так Джозефа позвали в новый фильм, съемки которого должны были проходить в Париже – городе любви и романтики. Режиссер знал о его тесном знакомстве с актером, который уже давно ушел со съемочной площадки, и желал, чтобы камбэк Томаса Уайта произошел именно в его фильме. Джозеф пообещал помочь, и тогда состоялся тяжелый разговор на кухне. – Ричардсон хочет, чтобы ты снялся в его фильме, – говорил Джозеф, отводя взгляд в окно. – «Возрождение». – Нет. Томас научился говорить «нет» и говорил это слишком часто. Джозеф не рассчитывал на другой ответ. Уайт не хотел возвращаться: он сильно похудел, синяки под глазами стали еще больше, и теперь он не выглядел моложе своих лет, а выглядел на свои положенные тридцать. Он был печальным и опустошенным. Джозеф так и не узнал причину. – Ну ты подумай, Томми, это перезагрузка, может быть, тебе это поможет. Я говорю не из лицемерия и своего желания. Когда мне было очень плохо, кино помогло, и я взял себя в руки. – Дай мне подумать. Сколько у меня времени? – Завтра, в девять вечера, у меня самолет. Джозеф допил предложенный виски, закинул в рот кусок сыра и поднялся, намереваясь уйти. – Хорошо, Джо, завтра я скажу тебе свое решение. – Надеюсь, оно будет положительным. И он ушел, оставив Томаса один на один со своим одиночеством. В эту ночь Уайт снова смотрел этот фильм, пил неразбавленный виски, курил сигареты. В непроветриваемой комнате висел запах алкоголя, дыма и отчаяния. Он смотрел фильм сквозь пальцы, не слушая и не видя, думал о предложении Джозефа. Томас не хотел возвращаться в кино, но задумался над словами друга. Что, если это действительно верное решение? Ему же не убудет, а, быть может, это приведет к чему-то хорошему? К тому же, деньги подходили к концу, и, как Томас понял, гонорар ему обещали жирнющий. Он не хотел показывать себя таким – изможденным, уставшим, болезненным, но Джозеф рассказал о фильме. Его, Томаса, персонаж был художником, поглощенным страшным недугом – депрессией. Свой внешний вид он мог списать на тщательную подготовку к образу. Ранним утром, перед сном, он написал короткое сообщение: «Я согласен». Реакция на сообщение пришла тут же: два смайлика – поднятый вверх палец и улыбка. Джозеф редко писал сообщения, а если и писал, то там прослеживались глупые ошибки и опечатки. Томас думал, что Джозеф пишет их пьяным. Следующим утром они уже были в Париже, городе любви и романтики, здесь разбиваются сердца и люди находят друг друга. Джозеф выглядел как обычно – не изысканно: черные шорты по колено, кроссовки на огромной подошве и гавайская рубашка с пеликанами, но его узнавали люди, подходили, улыбались, фотографировались, просили автографы. Он не был популярен, но люди узнавали. Томас был популярен в свое время, но его не замечали на фоне зеленых глаз и вампирских клыков. При заселении в недорогой, но хороший отель, Томас пригубил стаканчик виски и, стоя на курилке с сигаретой в руках, получил сообщение. Сердце пропустило удар, руки задрожали, в горле пересохло. «Привет, я слышал, ты в Париже.» «Откуда?» «Птичка напела... Слушай, помнишь Софи?» «Да.» «У нас с ней свадьба через два месяца, я бы хотел тебя пригласить. Надеюсь, если съемки закончатся раньше, ты выделишь мне пару дней.» «Поздравляю, вы красивая пара. Конечно.» Он заблокировал экран, внутри всё упало. Они так долго не общались, что Томас даже не знал, в каких отношениях Дин со своей девушкой, уже невестой. Наивно было полагать, что они расстались, разбежались, как в море корабли. Он снова разблокировал экран, зашел в Инстаграм, набрал в поиске имя и фамилию Дина, перешел на аккаунт и пролистал фотографии. Они были счастливы, Дин совсем не поменялся, а Софи стала выглядеть только лучше. Красивая пара всем на зависть. На последней фотографии серая ткань платья скрывала едва заметный животик. Она была беременна. Надежды уже давно не было, но он в полной мере осознал, что всё проебал, и мир рухнул. Глаза намокли, он опустился на корточки, спиной опёрся о стену, ограничивающую территорию отеля, опустил голову. Контракт был подписан. Уже никуда не убежать. Отсняться и поставить крест на этом еблопараде. Съемки проходили хорошо, весь актерский состав работал на износ, желая выложиться на максимум. Томас не выкладывался, он играл в меру своих возможностей. А возможности сейчас у него были ограничены. Джозеф видел, что что-то не так, это видели все, и пытались не напрягать Томаса лишний раз, помогали, если что-то не так, не критиковали, давали необходимую поддержку, но в душу не лезли. А на душе кошки когти точили. Наступил коронавирус. Съемки были вынуждены приостановиться, границы закрылись. – Мир на грани разрухи. Всё, что остаётся стабильным, – Королева Елизавета. Боже, храни королеву, – говорил Джозеф на курилке отеля, смотря на закатное марево. – Хочется домой. – Да. Томас тоже хотел домой, вот только он не знал, где находится его дом и куда двигаться. Всё было забыто и заброшено. Дин больше не писал, Джозеф ничего не спрашивал, хотя спросить хотел. Отель позволил остаться на территории без оплаты. Ситуация обязывала: в условиях пандемии весь мир перевернулся. Многие люди открыли свои души, хоть и боялись подцепить заразу от того или иного человека. Но Джозефу и Томасу разрешили остаться, наверное, ради репутации. И если съёмки перенесли, то свадьба осталась стоять по графику, в конце мая. Джозеф тоже был приглашен, его присутствие в жизни сложно было проигнорировать. – Ничего, скоро нажремся, Томми, – говорил он, куря сигарету и смотря на всё то же марево. – А потом, будь что будет, может быть, даже границы откроют. – Ебаные китайцы. – Ебаные китайцы, – согласился Джозеф и улыбнулся. – Постоянно жрут что ни попадя. Но прикольные чуваки. Как-то видел одного мужика из Китая, делает из мусора всякие вещи прикольные. У него ещё ларец такой... Он оттуда всякие штуки достает. Я думаю, это его проклятие: он каждый день должен что-то делать, чтобы ларец не лопнул. – Здорово. Повисло молчание. Томас встал, потушил сигарету и ушел в отель. Джозеф посмотрел ему вслед и снова перевел взгляд на закатное марево. Томас ушел в номер, там он снова покурил и посмотрел на календарь: три дня до мероприятия. Три дня до момента, когда его жизнь разлетится на куски. Эти три дня пролетели незаметно, хотя Томас старался их оттягивать до последнего момента. Он много пил, много курил. Иногда пил и курил с Джозефом, но тот вечно пропадал у себя в номере, смотрел там South Park и ждал тридцать первое мая. И вот, этот день наступил. Празднование началось с росписи. Красивое, живописное место с видом на пролив Ла-Манш. Добрались они сюда на автомобилях, всего три часа езды. Томас смотрел на них: красивые, счастливые. Но чаще его взгляд приклеивался к Дину. Он был таким же, как десять лет назад, словно старость испугалась и решила не оборачивать его вокруг себя. – ...Если кто-то против этого прекрасного союза, то прошу высказаться сейчас или молчать до конца своих дней. Фраза, вырванная из контекста. Томас посмотрел на церемониймейстера – взрослую женщину с подтянутой фигурой. Он бы хотел высказаться, сказать всё, что думает, но ничего не сказал. Никто ничего не сказал. А потом был сам вечер: банкетный зал на 200 человек, украшенные столы, вкусные закуски, дорогой алкоголь. Томас избегал встречи с Дином; он был один, Джозеф где-то исчез. Он пил дорогой коньяк, стоя у дальней от стола молодоженов стены, разглядывал людей. Каких-то он знал, каких-то видел впервые, но все они были красивы и молоды, аккуратны, прилежны и ухожены. Томас чувствовал себя как прокаженный в этом обществе: алкоголик, растративший свою юность на работу и свою жизнь на ложные надежды; алкоголик с глубокой депрессией и полным игнорированием таблеток, необходимых для исправления его ситуации. — Привет, — раздался знакомый до боли голос, который он слышал каждый божий день на протяжении десятилетия. — Рад тебя видеть, всё нормально? Дин. Томас не желал, чтобы тот к нему подходил и разговаривал; он хотел быть всеми незамеченным, так и выходило до этого момента. Уайт попытался улыбнуться, но вышло паршиво, пожал руку Дина, не желая ее отпускать. — Да, всё хорошо. Красивый праздник. — Это Софи подготавливала, честно, я даже не видел её дизайнерские решения, она взяла всю ответственность на себя. Но вижу, вышло недурно. — Ты её любишь? От вопроса Дин замялся, оглянулся на жену, что стояла в компании девушек и смеялась. — Люблю, Томас. — Я рад за вас. Как назовёте ребёнка? — Откуда ты... — Он не договорил, понял, что Томас всё равно не ответит. — Мы ещё не решили. Томас кивнул головой, посмотрел на дверь туалета. Хотелось сбежать. Он не хотел обсуждать счастливые отношения Дина, не хотел обсуждать их ещё нерожденного ребёнка. Не хотел всего этого. — Я пойду в туалет. — Конечно. И он ушёл. Сидел на подоконнике, курил, смотря на расписные золотом стены. Алкоголь в крови бурлил, неся в голову дурные мысли. Хотелось уйти, сбежать, исчезнуть, испариться. Дверь открылась, в помещении показался Джозеф. Он остановился у рукомойника, опёрся о него рукой и посмотрел на Томаса. — Тебе плохо? — Я хочу домой, Джозеф. — Тебе вызвать такси до отеля? — Да, спасибо. Он достал телефон, перед глазами плыло, но адрес выбрал верно. Нажал на вызов. Машина искалась долго, но когда нашлась, Джозеф быстро проговорил номер и исчез в дверях туалета. — Там оплата картой, если что, деньги можешь не возвращать. — Спасибо, Джо. Томас докурил, смыл окурок в туалет и вышел. На улице машина стояла на месте с номером DA-450-HX. Джозеф говорил, что номер DH-450-DX. Может, перепутал? Томас открыл заднюю дверь, спросил: "Адрес нужный? Значит, машина та, которая мне нужна". Что-то часто он, Джозеф, путается в буквах. Такси ехало мучительно долго. В голове у Томаса был бардак, а огромное количество выпитого лишь усугубляло всю ситуацию. Он выключил телефон, когда на него посыпался ряд сообщений, прикрыл глаза, чувствуя тошноту, подкатывающую к горлу. Хотелось спать, уснуть и больше не проснуться. Хотелось отдохнуть от всего этого бардака в своей жизни, разобраться. – Приехали. Томас открыл глаза, посмотрел на двери отеля. Было поздно. В редких горящих окнах были видны силуэты, в основном это были туристы, оставшиеся тут на долгий срок из-за внезапной пандемии. Уайт попрощался, вышел из автомобиля. От алкоголя его пошатывало. Добравшись до дверей, он зашёл, кинул короткое "доброй ночи" мужчине на ресепшене и поднялся на свой этаж. Он не хотел умирать, хотел просто поспать, выспаться. Хотел, чтобы хотя бы на пару дней от него все отстали, не напоминали ему о произошедшем, забыли. Он не думал о смерти, только о сне. Поэтому он закинул в себя сразу десять таблеток Циклобарбитала и запил несколькими глотками алкоголя. Плохо стало не сразу, постепенно. Тошнота, которую он списал на большое количество выпитого, головокружение, которое списалось на то же самое, и очень сильная сонливость – вполне ожидаемая после такой дозы лекарства. Он присел на кровать, глаза закрывались сами, он не контролировал. Всего несколько минут – и сон сам навалился на его уставшее за тридцать лет тело. Джозеф почувствовал неладное, когда отец Софи говорил тост. Какая-то странная внутренняя тревожность, абсолютно ему не свойственная. Словно вот-вот должно произойти что-то плохое, если уже не произошло. Дослушав тост, он чокнулся за здравие будущего ребенка Дина и Софи, а после поднялся с места и подошёл к молодожёнам. – Очень жаль вас покидать, но мне надо быстренько отъехать, кое-что проверить. – Утюг не выключил? – Возможно, и утюг. В общем, я быстро. Джозеф уже отошёл от стола, как Софи его окликнула. – Стой, Джо, может, я попрошу маму тебя подвезти? Она не пьет и за рулём. – Было бы супер. Уже сидя в машине, он набрал номер Томаса. Столкнувшись с автоответчиком, Джозеф попросил женщину чуть-чуть ускориться. Что-то здесь было неладно, очень ему не нравилась вся эта ситуация. Оказавшись у отеля, он выскочил из машины, забыв внутри пиджак. За ним он уже не вернулся. Через двадцать лет пиджак оказался на мусорке после смерти родителей Софи. С мужчиной на стойке регистрации он не поздоровался, поспешил наверх, на шестой этаж, где они с Томасом сняли соседние номера. Чем ближе он подходил к двери, тем страннее себя чувствовал, словно приближается к чему-то страшному. Будто за дверью его ждёт что-то необратимое. Дверь была не закрыта, открылась от лёгкого толчка. Здесь было тихо, пахло алкоголем, сигаретным дымом и пылью. Джозеф прошёл вперёд, доходя до двери, ведущей в спальню, остановился, положив руку на ручку. А что, если Томас чем-то занят? Было бы некрасиво его прервать, например, за мастурбацией или ещё чем-то таким. Поэтому он постучал, громко, ритмично. За дверью была тишина. Тогда он её открыл, оттолкнул и увидел Томаса: тот спал. — Слава богу... — Джозеф провёл ладонью по волосам. — И чё я так? Уже совсем сбрендил, надо бросать пить. Он вышел назад в зал и потянулся к ручке двери, чтобы закрыть её, но тут заметил флакон с небезизвестными таблетками класса барбитуратов. Он был раскрыт, а рядом с кроватью, на полу, стояла открытая бутылка из-под виски. Сердце забилось пуще прежнего, и он медленно подошёл, протянул руку к Томасу, потрепал за плечо. Джозеф уже всё понял, сразу как увидел таблетки, но не хотел этого признавать, не хотел верить. Они дружат уже больше трёх лет, и вот так потерять своего друга... Джозеф не мог в это поверить, не мог не отрицать. Но Томас не проснулся даже тогда, когда Джозеф встряхнул его за плечи. — Твою мать. Блять. Он принялся искать телефон, не нашёл, наверное, тоже забыл в машине, в пиджаке. Но в каждом номере были стационарные телефоны, они находились рядом с туалетом. Он поспешил туда, спешно набрал номер. Сперва ошибся в цифрах, на второй раз набрал уже верно. Гудки. Сонный голос. — Скорая помощь, что у вас случилось? — Доброй ночи, девушка, я не уверен, но, кажется, мой друг передозировался барбитуратами. Циклобарбитал. Он сейчас спит. Адрес... Чёрт... Отель Garnet Bracelet. — Ждите машину, переверните вашего друга на бок, есть вероятность рвоты, он может захлебнуться. — Спасибо. Как Джозеф сам об этом не подумал? Это же первое, что нужно делать при передозировке любимыми препаратами, веществами, алкоголем и даже едой. Он сделал всё необходимое, а после принялся ждать машину. Томас очнулся спустя неделю в дорогом клиническом центре на анонимном лечении. Джозеф позаботился о его репутации, пытаясь сделать всё возможное, чтобы об этом знали как можно меньше людей. Он рассказал только Софи и Дину, но уже спустя дней пять, когда прогноз лечения был поставлен и выяснилось, что Томас точно останется жив. Как единственный более-менее близкий человек в чужой стране, Джозеф решал все возникшие вопросы с документами, страховкой и работой. Родственникам он не рассказал, помня о взаимоотношениях Томаса с родителями. Сделав всё возможное, он находился на связи с врачом круглосуточно, советуясь и вкладывая деньги в платную палату, которая выдавалась посуточно. Он потратил много, и речь шла не только о финансах, но и о моральных силах, духе. И вот Томас вышел из коматозного состояния, благо, без серьезных последствий для его мозга и организма. Конечно, чувствовал он себя отвратительно, но был жив. Открыв глаза, он смотрел на белый потолок, не чувствуя ничего и не понимая, где он находится и как сюда попал. Медсестра старалась объяснить всё как можно доступнее, лечащий врач разговаривал врачебными терминами, в которых Томас не разбирался. Вскоре после его прихода в себя приехал Джозеф. Ему позвонили сразу, и он ещё час ждал под входом в больницу, ожидая, когда начнутся часы приема посетителей. – Что произошло? – спросил Томас, когда ему ставили новую капельницу. – Я ничего не помню. – А тебе не объяснили? Джозеф сидел в своих черных шортах, кроссовках на огромной подошве и странной гавайской рубашке. – Ты выпил циклобарбитал. Знаешь, он сам по себе опасен, но куда опаснее, когда выпиваешь больше допустимой нормы. Короче, передознулся ты и чуть не сдох, но папочка Джо обо всем позаботился. Томас ничего не помнил. Либо напился до белены перед глазами, либо так повлияли на него таблетки. Помнил разговор с Дином, а остальное – как в тумане. Телефон зазвонил. Джозеф его достал, посмотрел на экран. – Дин звонит. – Он знает? – Да. – Возьми трубку. Джозеф вздохнул, провел пальцем по экрану. – Йоу, мужик, че ты там? Как? – Джозеф немного помолчал, видимо, Дин что-то говорил. – Томас? Ну да, пришел в себя, я же писал. В смысле, непонятно что написано? А, ну, я спешил, за рулем еще... Трубку дать? Не знаю даже? Джозеф посмотрел на Томаса, тот кивнул. Уж если Дин в курсе всего происходящего, то нужно поговорить и с ним. Он поднялся со стула, подошел к кровати, вручил Томасу телефон, а после вышел в коридор, чтобы не мешать разговору. – Как ты? Всё хорошо? Джозеф нам рассказал, я места себе не находил. Что врачи говорят? Какие прогнозы? – Знаешь, Дин, я же всю жизнь тебя любил. В трубке повисло молчание. Томас молчал тоже, смотря в потолок. Больше терять ему нечего. Будь что будет. До слуха Уайта донёсся тихий плач из трубки. – Дин? – Дурак ты, Томас.