Изумрудные оковы

      Дверь скрипнула, и Эва подняла голову. На пороге стояла невысокая женщина, жилистая, с крепкими, натруженными руками и лицом, которое трудно было назвать красивым, но оно притягивало какой-то открытой, честной простотой.       — Новая торха? — спросила она на сойтлэ. — Меня Свей звать. Я теперь с тобой буду.       Эва настороженно глядела на женщину, не зная, чего ждать. Её руки непроизвольно сжались на коленях.       — Со мной? — переспросила девушка. — В каком смысле?       Свей вошла в комнату, закрыла за собой дверь и бесцеремонно опустилась на стул у стены, вытянув ноги в грубых кожаных башмаках.       — Компаньонкой, — пояснила она, пожимая плечами. — Помогать тебе, пока сама не научишься. Ты ж новенькая, ничего не знаешь. А я тут давно, всё умею.       Эва всё ещё не доверяла. Слишком много обмана повидала за последние дни. Но в глазах Свей не читалось ни подхалимства, ни скрытой угрозы, только спокойная, деловитая доброжелательность.       — Ты… хыра? — осторожно спросила Эва, заметив на шее женщины браслет и вспомнив объяснения Айлин о низшем статусе рабов.       — Хыра, — кивнула Свей без всякого смущения. — Родилась в рабстве, в рабстве и помру, наверное. Но у норна нашего жизнь не каторга. Могло быть хуже.       — Вашего норна? — Эва нахмурилась. — Это… хозяин?       Свей кивнула:       — Генерал Джим Берт альг Клемент. Глава Имперской Службы Проницания. Это, если проще, разведка. Самый опасный человек в Арарге после императора, говорят.       Эва почувствовала, как холодок пробежал по спине.       — И он… мой хозяин? — выдохнула она.       — Твой, — подтвердила Свей. — Но ты не бойся раньше времени. Он, конечно, мрачный и замкнутый стал, каких поискать. Но жестоким я его не видела. Почти не наказывает слуг, мы для него как мебель — есть, и ладно, главное, чтобы работу делали.       — Почти? — удивилась Эва.       Свей хмыкнула.       — Бывало, конечно. Если кто провинится серьёзно, продаёт. А иной раз и хуже. Но это редко. Обычно он нас не замечает. Мы для него тени, воздух. Он вечно в своих мыслях.       Эва откинулась на подушку, пытаясь осмыслить услышанное.       Хозяин, который не замечает слуг? Это… странно. После всего, что она видела на рынке, после рук, которые трогали её повсюду, она ожидала монстра. А тут просто равнодушие.       — А что с ним случилось? — проявила любопытство Эвелор. — Или он всегда такой был?       Свей вздохнула, поправила балахон на коленях и заговорила, не торопясь, будто перебирала старые, дорогие сердцу воспоминания:       — Жена у него имелась — норина Женевьева. Они познакомились молодыми, ещё до его генеральства. И так полюбили друг друга, все завидовали. Норн правда был другим — живой, обаятельный, видный молодой человек. Я это помню. Сюда попала, когда мне пятнадцать стукнуло, хозяин как раз готовился к помолвке.       Эва слушала, затаив дыхание. Свей рассказывала так живо, будто всё случилось вчера.       — Свадьба была пышная, каких в Гридоре давно не видели. Они так смотрели друг на друга, что у всех сердце таяло. А потом… — Свей помрачнела. — Потом начались беды. Детей хотели, очень. Год не получалось. Потом два выкидыша было. Норина слабенькая с рождения, вся в мать — это мне её служанка говорила. Иммунитета почти нет, болела часто.       Женщина трагично покачала головой.       — А на третий год родила сына. Маленького, слабенького, но живого. Только через месяц… эпидемия в городе началась. Мальчик заразился и не выжил.       У Эвы от печального рассказа сжалось сердце. Она вспомнила Арнока, такого же маленького, хрупкого, голосистого. И представила, что бы чувствовала, если бы он умер.       — Норн тогда сам не свой был, — продолжала Свей. — Почти не выходил из дома. А норина плакала потихоньку, чтобы он не видел. Потом, спустя много лет, она снова забеременела. Боялись все, молились, чтобы на этот раз…       Женщина улыбнулась, и лицо её смягчилось, потеплело.       — Родилась Имина. Здоровая, крепкая, с голосом, точно колокольчик. Глаза — отцовские, пронзительно голубые, а волосы — мамкины, светлые. Норн от радости чуть с ума не сошёл. Всё время с ней нянчился, игрушки сам вырезал, колыбельные пел. Представь, сам генерал и колыбельные поёт! А норина Женевьева… она вся светилась.       Свей замолчала, и тишина в комнате стала тяжёлой.       — Она умерла, — вымолвила Эва, уже догадываясь.       — Да. Норина простудилась. Так, ерунда, казалось бы. Посидела на сквозняке, чихнула. А наутро — жар, бред. Лихорадка скрутила за два дня, и всё. Лекари ничего не смогли сделать, организм не боролся... Умерла у него на руках. Ночью. Я тогда в коридоре дежурила, слышала, как он кричал. Будто раненый зверь. Никогда не забуду!       Эва закрыла глаза.       Перед её внутренним взором встала картина: мужчина, держащий умирающую жену, и маленькая девочка, которая спит в соседней комнате и не знает, что её мать больше не придёт.       — Имине было два, — сказала Свей. — Она не помнит мать. Только по портретам. А норн… после этого закрылся. Дочку обожает, это да. Для остальных — камень.       Она помолчала, потом добавила:       — Но он не монстр. Может быть холодным, может голос повысить, если вывести. Но никогда не видела, чтобы он бил женщину. Или ребёнка. Даже нас, слуг. Он всё держит в себе.       Свей поднялась со стула, подошла к окну, выглянула во двор.       — Я эту семью видела и в горе, и в радости. Жалею их всех. Норину Женевьеву жалею — хорошая была душа, добрая, открытая. На праздники всем подарки дарила, к детям нашим относилась с теплом. Любили её все. И до сих пор любят. А портрет её в гостиной висит, цветы живые кресло под ним украшают — распоряжение норна. Никто не смеет убрать.       — Я тоже потеряла мать рано, — поделилась Эвелор с затаившейся тоской. — Мне было три. Я её почти не помню. Только… ощущение тепла. И запах. Как будто она рядом, но не физически, а в сердце.       Свей обернулась, и в её глазах мелькнуло сочувствие.       — Значит, мы с тобой сёстры по несчастью.       Женщина подошла к Эве и протянула широкую, грубую ладонь, сбитую работой.       — Не бойся сильно. Хозяин тебя, может, и не заметит вовсе. А если заметит… ну, тогда видно будет. Держаться надо.       Свей прошла в угол комнаты, отодвинула тяжёлую портьеру, и Эва увидела небольшое, но уютно обустроенное пространство для мытья. В центре стояла бадья, не деревянная, как в её родной деревне, а из тёмного, блестящего металла, с закруглёнными краями и странной лейкой, с узким носиком и торчащими маленькими отверстиями, прикреплённой к стене.       — Это нагреватель, он встроен прямо в бак, — пояснила Свей, заметив недоумение на лице Эвелор. — Только у знати есть такое.       Она указала на небольшой металлический бак, прилепленный над бадьёй, гладкий, серебристый, с тускло мерцающим кристаллом по центру, и ткнула пальцем в него. Раздался тихий, едва слышный звук — не то звон, не то гудение, похожее на жужжание пчелы, запертой в стеклянной банке.       — Магический накопитель, как нам разъяснял сэр Дейрвест. Внутри — малая стихийная сфера. Когда нажимаешь, она нагревает воду, которая идёт из подземного резервуара. Несколько минут, и можно мыться. Удобно, правда?       Эва кивнула, хотя внутри всё сжималось от мысли, что даже вода здесь подчиняется магии, чужой, имперской, грубой и властной.       — Пока вода греется, — Свей направилась к шкафу, — давай покажу, что тебе положено.       Женщина распахнула дверцы, и Эва увидела несколько, аккуратно развешанных вещей. Главное, что привлекло её внимание — платье. Простое, серое, без единого украшения, из плотной, но мягкой ткани, с рукавами длиной до локтя. И разрезами по бокам, от талии до бедра.       — Традиционный наряд торхи, — сказала Свей, проследив за её взглядом. — Ты обязана носить только это платье. Чтобы все видели твой статус. Рабы другого сорта, понимаешь? Можно сказать, свободнее.       — Свободные рабыни, — горько повторила Эва. — Звучит как насмешка.       — Возможно, — согласилась Свей. — Но так принято. Привыкнешь.       На полке также висели простая, но добротная шубка из серого меха, тёплая шерстяная куртка и шапка. На обувной стойке притулились кожаные ботинки на низком ходу и меховые валенки.       Свей выдвинула ящики, один за другим. В первом лежало несколько пар чистого нижнего белья. Во втором — мягкие, пушистые полотенца. В третьем оказалась скромная деревянная коробочка с украшениями: пара тонких серебряных колечек, несколько браслетов из светлого металла, похожего на серебро, но более тусклого.       — Это от прошлой торхи осталось, — объяснила Свей. — Она примерно твоего размера была. Может, чуть большевато тебе.       — А где… прошлая торха? — осторожно спросила Эва.       Женщина отвела взгляд.       — Хозяин другу своему подарил, девочка не жаловалась.       Эва сжала губы, не зная, что сказать.       — Приложи к груди, посмотрим, — сказала Свей, чтобы сменить тему.       Эва взяла серое платье, прижала к себе. К её удивлению, размер действительно подходил. Не в обтяжку, но и не мешком. Чуть свободнее, чем её домашняя одежда, но это было даже удобно.       — Как раз, — хмыкнула Эвелор.       — Хорошо, — кивнула Свей, пряча коробку с украшениями обратно в ящик. — Хозяин, если захочет, будет давать тебе деньги на карманные расходы. Тогда купишь себе что-то новое, по своему вкусу.       И отошла к бадье, проверила бак. Из лейки уже тонкой струйкой текла нагревшаяся вода, наполняя металлическую ёмкость мягким паром.       — А вот это, — Свей указала на полочки, висевшие над бадьёй, — твоё. Средства личной гигиены и всякое разное. Немного, но для начала хватит.       Эва подошла ближе, разглядывая баночки и скляночки. Глиняные и стеклянные, с тщательно протёртыми крышками, на некоторых были наклейки с названиями на араргском — она не разобрала. Другие — без опознавательных знаков, только по запаху можно было догадаться, что внутри.       — Шампунь — в синей склянке, — Свей, открыла одну из крышек. — Мазь для кожи — в белой. Духи — в маленьком флаконе с красной пробкой, но их лучше не лить много, слишком резкие, как по мне.       Эва провела пальцами по гладким поверхностям. Мысль о горячей воде и о том, чтобы смыть с себя грязь последних дней, казалась почти непозволительной роскошью.       — Я… даже не знаю, как поблагодарить, — вдруг смутилась девушка.       — Никак. Это моя работа. Давай, раздевайся, мойся. Я выйду, подожду. Через час надо идти, — отрезала Свей, но без грубости, и удалилась.       Эва долго стояла, глядя на своё отражение в воде. Потом медленно стянула с себя мерзкий наряд, в котором её выставили на продажу. Комок ткани упал на пол, и Эва ощутила, как с души сваливается камень. Дальше — нижнюю рубашку. И наконец, обнажённая, стоя перед бадьёй, она позволила себе просто дышать.       Пар поднимался, тёплый и влажный, окутывая её, словно обещание очищения. Девушка опустила руку — вода оказалась горячей, почти обжигающей, но это было приятно. Живое тепло, которое могло смыть всё: и страх, и унижение, и прикосновения чужих пальцев, оставивших невидимые, но ноющие следы на её теле.       Эва шагнула в бадью, села на дно, и вода сомкнулась вокруг неё, точно объятия, которых ей так не хватало. Она закрыла глаза, откинув голову на край, и позволила себе плакать, но тихо, чтобы не услышала Свей за портьерой.       Это значило, что она ещё жива. Ещё чувствует. И не сломалась.       А за стеной дожидалась новая полоса, серая, как традиционное платье торхи…

***

      Они спустились по узкой лестнице с третьего этажа на второй, обогнули галерею, где Эве запрещено было появляться без разрешения, и вышли на широкую лестницу, ведущую в холл.       Каждая ступенька давалась Эве с трудом, сердце колотилось где-то в горле.       Холл встретил её прохладой и тихим, напряжённым гулом голосов, который мгновенно смолк, когда она появилась на последнем пролёте лестницы.       Внизу, выстроившись в неровную шеренгу, стояли слуги. Эва насчитала с десяток человек. В центре, чуть впереди, застыл управляющий, рядом — женщина, которую Эва не видела раньше. Худая, среднего роста, с лицом, напоминающим застывшую маску: тонкие губы, острый нос, глаза, спрятанные в глубоких тенях под бровями. Её синее платье было строже и темнее, чем у других служанок, а на поясе висела связка ключей.       Видимо, экономка.       Эва сразу поняла это по тому, как слуги косились на женщину с опаской.       За ними стояли двое мужчин-хыров и несколько девушек разных возрастов, в форменных синих платьях. Свей встала в конец шеренги, к другим хырам.       Эва осталась одна, под десятками взглядов.       Она чувствовала себя выставленной напоказ, как на том проклятом рынке, только теперь на ней была нормальная одежда. Но взгляды остались теми же: оценивающими, любопытными и даже враждебными. Одна из служанок что-то шепнула другой, и та прыснула в кулак. Экономка метнула в них острый взгляд и шёпот тут же стих.       Управляющий Амбр шагнул вперёд, потирая маленькие пухлые руки.       — Итак, позвольте представить вам новую торху господина — Эвелор.       Щёки Эвы залила краска.       Амбр громко обратился к девушке:       — Распорядок дня в доме строгий, торха. Запомни его раз и навсегда, — и начал перечислять, загибая пальцы. — В половине седьмого все слуги собираются здесь. Я раздаю указания на день. В семь хозяин завтракает в своём кабинете. По вторникам и четвергам господин отправляется на службу. В эти дни он отсутствует до обеда, иногда дольше.       Эва кивнула, стараясь запомнить каждое слово.       — Норина Имина завтракает в своих покоях. Она просыпается, когда хочет, особенно если накануне поздно легла. Но по будним дням после обеда с ней занимается сэр Дейрвест, в это время лучше не попадаться им на глаза.       — Обед и ужин, — экономка взяла слово, и её скрипучий тон заставил Эвелор вздрогнуть, — хозяин, если находится дома, всегда проводит с дочерью. В столовой на первом этаже. Ты будешь прислуживать за столом по очереди с другими.       Эва снова мотнула головой.       — Каждый вечер, — добавил управляющий, — хозяин с нориной засиживаются в библиотеке. Это на втором этаже, вход с галереи. В это время вас там быть не должно, если только хозяин сам не позовёт. Работы много, ни на что не надейся, торха. Будешь убираться, менять бельё, ухаживать за цветами. Прислуживать за столом, когда потребуется. И прочее по дому. Но главная твоя обязанность — следить за бытом хозяина. Одежда, покои, расписание — всё это отныне твоя забота. Ты — его тень. Где бы он не был, должна знать, что ему может понадобиться, и быть готовой это предоставить. Вопросы есть?       — Нет, — сухо ответила девушка.       — Хорошо.       Управляющий обернулся к экономке, и та коротко кивнула.       — Вира, распредели остальных. Эвелор пойдёт со мной.       Женщина взмахнула рукой, и шеренга ожила. Служанки потянулись к лестнице, а хыры, переглянувшись, направились к чёрному ходу — у них была своя работа.       Свей, проходя мимо, поймала взгляд Эвы и чуть заметно улыбнулась:       «Держись».       Управляющий с Эвой поднялись на второй этаж, прошли по галерее и остановились перед той самой массивной дверью. Серебряные драконы на створках поблескивали в свете ламп.       — Кабинет хозяина, — сказал Амбр. — С сегодняшнего дня будешь приходить сюда каждое утро, чтобы подготовить комнату к его приходу: проветрить, протереть пыль, проверить, всё ли на месте. Но запомни, — он повернулся к ней, и его маленькие глазки сузились, — ни одна бумага на столе не должна быть тронута. Даже сдвинута на палец. Хозяин замечает такие вещи. И не любит этого.       — Я поняла, — вздохнула Эва.       — И ещё, — Амбр распахнул дверь. — Кабинет всегда заперт. Ключ только у хозяина и у меня. Будешь заходить только тогда, когда я его открою или когда хозяин разрешит. Никогда — одна. Это ясно?       — Ясно.       В кабинете витал аромат старого дерева и книжной пыли. Паркет под ногами был натёртым до блеска, стены — обиты тёмно-зелёным сукном, на котором почти незаметными пятнами выделялись карты и схемы в тяжёлых рамках. Высокие окна, задернутые плотными шторами, пропускали мало света.       Управляющий остался за дверью. Эва поняла, что она теперь абсолютно беззащитна.       Двое мужчин стояли у окна, и первый, кого она увидела, был сэр Дейрвест, ссутулившийся, напряжённый, с руками, заложенными за спину.       А второй…       Эва перевела взгляд, и сердце её пропустило удар.       В полумраке кабинета норн казался высеченным из тёмного камня. Высокий, массивный, широкоплечий. Мощное, мускулистое тело, обтянутое чёрным камзолом, напоминало девушке старые дубы в лесу Элдхолма, коренастые, несокрушимые, вросшие в землю так, что никакой бурей не выкорчевать.       Когда он обернулся, Эва вздрогнула.       Но не от страха.       Она ожидала увидеть чудовище или циничного, лощёного аристократа с опасным оскалом и пустыми глазами.       Но перед ней стоял просто мужчина.       Взрослый, настоящий, с ликом, на котором жизнь оставила свои глубокие, нелицеприятные и безжалостные следы.       Двуцветные волосы слегка вились и были зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Виски чуть выбриты. Чёткая линия квадратной челюсти с небрежной щетиной, крупноватый, прямой нос и глубокие морщины, носогубные складки, лучики в уголках глаз.       Точнее, одного...       Такой взгляд, серо-голубой, колючий, тяжёлый, мог прошить насквозь. Правый же глаз был скрыт повязкой, из-под которой, на правой стороне лба, выглядывал край замысловатого шрама, напоминающего трезубец.       Другие шрамы, помельче, белели на подбородке и скулах.       Эва всё глядела на норна. Внутри не бурлила ненависть — как же можно ненавидеть того, кто выглядит так, будто сам ненавидит себя достаточно, за всех? Не было ни страха — хотя его взгляд казался тяжёлым, словно свинцовая плита. Ни отвращения к изуродованному лицу.       Было что-то другое.       Щемящее, острое.       Жалость?       Нет.       Сожаление?       Может быть.       Он выглядел замученно. Печаль эта сидела в складках у рта, в глубоких тенях под единственным глазом, в том, как он сжал челюсть, когда его взгляд на мгновение задержался на ней. И в то же время уверенный, как скала.       Слишком мужественный, чтобы жалеть себя. И закрытый, чтобы пускать кого-то в душу.       «Почему я сочувствую ему, хотя должна ненавидеть? — промелькнуло в голове Эвелор. — По его приказу меня купили. Я не вещь! А он…».       Мужчина быстро отвернулся, словно она предмет мебели, не стоящий внимания. Его здоровый глаз уставился на мага.       — Вот же… старый прохвост, — произнёс норн низким, хрипловатым баритоном с металлическими нотками, каждое слово отточенное, он не говорил, а рубил воздух лезвием. — Я не просил новую торху!       — Знаю, господин, — удручённо вздохнул Дейрвест. — Я действовал…       — Своим умом, — перебил норн с таким ледяным презрением, что Эва поёжилась. — Которому отсохнуть пора. Эта рабыня отныне твоя головная боль!       С этими словами он шагнул к дверям.       — Ни к чему здесь не прикасайся, — громко рявкнул мужчина в сторону девушки. — Поняла?       — Да, — затравленно пискнула Эва севшим голосом.       Широким, тяжёлым шагом, таким, от которого, казалось, вздрагивал пол, норн покинул кабинет.       Сердце Эвелор колотилось где-то в горле. Пальцы судорожно сжимали юбку.       — Садись, — приказал сэр Дейрвест.       Старый маг опустился в кресло у камина (Эва только сейчас заметила, что в кабинете есть камин, хотя огонь в нём не горел) и жестом указал на стул.       — Сядь, говорю. И успокойся. Трясёшься, как осиновый лист.       Эва повиновалась — ноги больше её не держали. Стул оказался жёстким, неудобным, но она была благодарна и за это.       Девушка опустила голову, разглядывая свои руки, сложенные на коленях.       Молчание затягивалось.       — Не переживай, — с горькой усмешкой сказал наконец Дейрвест. — Господин злится на меня, а не на тебя.       — На вас? — поразилась Эва, поднимая глаза.       — На меня, — подтвердил он. — Потому что…       За окном, далеко внизу, раздавался приглушённый шум города.       — Скажу честно, ибо это важно для твоей дальнейшей судьбы, — Дейрвест подался вперёд, уложив локти на колени. — Я купил тебя втайне от хозяина. Он не знал и не желал больше торхи. После Шанны он запретил мне даже думать об этом. А я… позволил себе наглость.       Эва глядела на старого мага, не веря своим ушам.       — Вы… купили меня без его ведома?       — Без его согласия, — поправил Дейрвест. — Ведомо ему стало уже после. Но сделка была совершена, и он не стал её отменять.       — Но зачем? — вырвалось у Эвелор. — Я вам никто. Чужой человек. Вы могли купить любую другую…       — Именно поэтому, — перебил Дейрвест, и его лицо вдруг стало серьёзным, почти суровым. — Ты не сломалась. В тебе есть то, чего я не увидел в других.       Маг резко поднял руку.       — Не спрашивай ничего. Подробностей не узнаешь. Не твоего ума дела!       Эва замолчала, внутри поднималось глухое раздражение. Но возразить не осмелилась.       — Однако, — таинственно начал Дейрвест, — я спас тебя.       — Спасли? — невольно усмехнулась Эва. — Отправив в рабство?       — От худшего рабства, — твёрдо ответил старый маг. — Ты не представляешь, кто ещё мог тебя купить. Старый извращенец, который сломал бы тебя за неделю. Торговец, который перепродал бы в бордель. Или изверг, для которого чужая боль — забава. Норн Клемент холоден, скуп на слова и на чувства. Но он благороден. Не только происхождением.       Эва переваривала услышанное.       — К тому же, — Дейрвест чуть оживился, — ты уникальна. Я вижу это.       — Что значит — уникальна? — насторожилась Эва.       — У тебя есть дар, — загорелся интересом мужчина. — Магический. Я не понимаю его сути и природы, не чувствую отчётливо, но он есть. Он во всём — во взгляде, ауре, в том, как двигаешься.       — Моя мать… — заикнулась Эвелор, но Дейрвест снова перебил.       — Я не знаю твою мать. Но знаю, что киррийские женщины с зелёными глазами — хранительницы древней магии. Магии земли, леса, предчувствий. — Он подался вперёд. — Мы с тобой попробуем развить дар. Не сразу. Постепенно. Я буду учить тебя.       Дейрвест откинулся на спинку кресла.       — Хозяин согласился, чтобы ты стала его горничной. Не больше. Надеяться на большее не смей — он вышвырнет тебя вон, не поморщившись.       — Я не собираюсь ни на что надеяться, — тихо буркнула Эвелор.       Дейрвест пронзил её долгим, оценивающим взглядом, но ничего не сказал.