Изумрудные оковы

      Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь купол из листьев среброели, уже удлинились и пожелтели, отбрасывая длинные, косые тени. Воздух из медово-тёплого стал звеняще-прохладным, наполненным предчувствием вечерней росы. Время утекало сквозь пальцы, как песок, — неумолимо и беззвучно.         Эва вздохнула, поднимаясь с мягкого мха. Ей нужно было возвращаться. Призрачное утешение леса заканчивалось там, где начиналась вытоптанная тропинка к ферме.          Отец утром отправился в деревню на рынок — продавать сыр и закупать соль, гвозди, прочую скучную необходимость. Он не вернется дотемна. А значит, на ферме до самых сумерек будет царствовать она.         Дора.         Само её имя в мыслях звучало как резкий, неумолимый щелчок.          Не злодейка из сказок, не ведьма — хуже. Прагматичная, холодная, вечно недовольная хозяйка, для которой Эва была не дочерью, а неоплаченным долгом, досадной помехой в идеальном устройстве её мира.          Сегодня Дора будет ворчать на рассыпанную муку, на недостаточно чисто вымытое ведро, на то, как Эва заплела волосы — слишком просто, слишком по-деревенски. Её слова не будут криком, они будут тихими, острыми, как иглы морозной полыни, и вонзятся под кожу, оставляя невидимые, но ноющие зазубрины.         Чтобы отогнать надвигающуюся тяжесть, Эва запела. Тихо, почти для себя, как заклинание.          Это была старая, глупая песенка, которую ей напевала мама — о русалках с волосами из тины и феях, плетущих сети из лунного света.         «…И фея в колыбельку из паутины,       Положит сон, украденный у ивы…».         Голос Эвы, чистый и немного глуховатый в лесной чаще, сливался с шелестом звончатки. Она шла, почти не глядя под ноги, её ступни сами помнили каждую кочку, каждый поворот.          Пение служило щитом. Пока звучала мелодия — простодушная, детская — мир Доры с его бесконечными «надо» и «почему» оставался где-то там, за спиной. Здесь же, среди деревьев, ещё жили русалки. Они качались на корнях прибрежных ив, отражавшихся в Озере Слёз, и смеялись над людской суетой.         «А русалка споёт тебе про глубины,       Где спит в раковине жемчуг ленивый…».         Эва перешагнула через знакомый поваленный ствол, покрытый фиолетовым бархатом ночного мха. До опушки оставалось совсем немного. Уже виднелся просвет, залитый ядрёным золотом заката, слышались отдалённые, привычные звуки — мычание коровы с соседней фермы, лай собаки. Сквозь стволы мелькнул край крыши их дома.         Песенка на последней строфе замерла, растворилась в вечернем воздухе. Щит упал. Эва остановилась на самой границе.          Сзади — тенистый, принимающий полумрак леса, полный тайных шепотов и безмолвного понимания. Впереди — выжженный солнцем двор, запах навоза и дыма, и тихое, неумолимое ожидание холодного приёма.         Эва глубоко вдохнула, подставив лицо последнему тёплому лучу, пробивавшемуся сквозь листву. Запахло кожей, хвоей и детством.          Потом выдохнула будто вместе с воздухом ту вольную, поющую часть себя, оставив её здесь, под защитой старых деревьев.          «Спи, пока я не вернусь».         И, поправив корзинку с собранными по пути грибами-лепостами (Дора, конечно, скажет, что они кривые), Эва ступила из леса на твердую, утоптанную землю тропинки к дому. Плечи её сами собой слегка ссутулились, лицо стало гладким, почти безразличным — привычная маска для домашних стен.          Она шла навстречу вечерним делам, молчаливому ужину и тягостному ожиданию возвращения отца.          Но где-то глубоко внутри, словно пойманный в раковину жемчужиной из той песенки, всё ещё теплился последний отзвук мелодии — обещание, что лес, русалки и феи подождут.          До следующего раза...         Дверь в дом скрипнула предательски громко, возвещая о возвращении Эвелор. В холле витали привычные запахи: дым из печи, воск для дерева, которым Дора натирала мебель, и едва уловимый, сушёный огнецвет — мачеха держала его в шкафу от моли, но Эве этот пряный, горьковатый аромат всегда напоминал ярмарку и первый разговор с Ириком.         — Эва! — в дверной проём едва не врезался вихрь из взъерошенных каштановых волос и веснушек по имени Арнок.          Его лицо, так похожее на отцовское, но без грусти в глазах, сияло чистым, ничем не омрачённым восторгом.         — Ты где была так долго? Я тебя ждал! Смотри, что я сделал!          Арнок схватил Эву за руку и потащил в гостиную, где на красивом, но холодном дубовом столе, накрытом скатертью с кружевами, лежали несколько грубо вырезанных из дерева фигурок: что-то, напоминающее лошадь, нечто с крыльями и палка с вырезанным лицом.         — Это – Копыто, это – пылевихрь, а это – лесной дух! – с гордостью объявил Арнок сестре, указывая на каждую фигурку. – Папа вчера дал мне старый нож. Только не говори маме, она скажет, что я поранюсь.         Эва почувствовала, как тяжёлый камень на её душе слегка сдвинулся.          Она опустилась на колени рядом со столом, взяв в руки «пылевихрь» — крошечного дракона с кривыми крыльями.         — Он потрясающий, Арнок. Прямо как настоящий. Только настоящие летают выше туч и охотятся на лунных зайцев.         Мальчик засиял ещё ярче. Забрался на стул рядом с сестрой, и они ненадолго погрузились в вымышленный мир, где деревянные драконы парили над скатертью-скалами, а конь «Копыто» нёсся по лесам из спинок стульев.          В эти минуты Эва забывала и о своих «зелёных» глазах, и о холодном взгляде Доры. Она была просто сестрёнкой, самой любимой и важной на свете для этого маленького человека.         Тихое покашливание у двери заставило их оглянуться.          На пороге стояла старая экономка — Мурья, с бесстрастным лицом, изборозжденным морщинами, словно высохшим руслом реки, а в её запавших глазах светилась привычная усталость.         — Ужин на столе, – проскрипела экономка голосом, похожим на звук ржавой заслонки. – Хозяйку мигрень свалила. Так что трапезничайте без неё.         — А папа? — Арнок насупился.       — Папа ваш с рынка поздно вернётся, уж накормлю его, не твоя забота. Иди, руки мой.         Когда мальчик вылетел из гостиной, Мурья на мгновение задержалась, глядя на Эву.          — А ты, птаха… Не засиживайся тут в думушках. Ужин стынет.          Эва кивнула, без слов благодаря старуху за это редкое, обезличенное участие.          Мурья не была к ней добра в открытую — Дора не потерпела бы. Но такие вот полунамёки, полуулыбки, лишняя порция пирога, когда никто не видит, — это была её тихая форма бунта...         Ужин без Доры показался Эве уютным и тихим. Никаких испепеляющих взглядов и едких замечаний о манерах.          Арнок, сидевший напротив, шумно уплетал похлёбку и радостно болтал о чём-то своём, о драконах и ноже. Эва ела автоматически, слушая брата одним ухом, а другим — прислушиваясь к тишине дома.          — Эва, а правда, что парусники могут принести хороший сон? — спросил Арнок, смачно откусывая хлеб.       — Правда, — ответила она, и её собственный голос в тихой столовой прозвучал громче и твёрже, чем обычно. — Если он очень-очень светится.         Мысли Эвы, однако, уносились не к светлячкам.          Она представляла себе комнату Доры, залитую сумеречным светом, где мачеха лежала с влажным полотенцем на лбу. Мигрени у женщины были частые, почти ритуальные — после любого напряжения, любой неприятности.          И Эва невольно задавалась вопросом:          «Головная боль сегодня — от яркого солнца?».         «Или от того, что Доре пришлось провести полдня в доме, где царили лишь деревянные драконы и незримое присутствие падчерицы с «неправильными» глазами?».         Эвелор отодвинула тарелку.          Вокруг было тихо, мирно и почти… свободно. Но даже эта свобода имела оттенок горечи, ибо настоящая свобода не должна быть подарком «болезни». Она должна быть правом.  

***

        Сон Эвы был лёгким, как полёт парусника. Где-то на его окраине уже маячил знакомый кошмар — неясные тени, звуки тяжёлых шагов, — но она отгоняла его, кутаясь в тёплое одеяло глубже.         И вдруг — грохот.         Не раскат грома, не звук упавшей в хлеву лопаты. А низкий, утробный, содрогающий стены удар, от которого задребезжали стёкла.          Эва резко открыла глаза, уставившись в потолок, залитый серебристым светом почти полной луны. Через распахнутое на ночь окно ворвался запах — не привычный аромат ночного мха и сырой земли, а едкий, колючий, пахнущий гарью, расплавленным металлом и чем-то сладковато-отвратительным.          Сердце Эвы забилось, словно пойманная птица. Она сорвалась с кровати, босиком подбежала к окну.         То, что она увидела, не укладывалось в голове.          Это было похоже на оживший кошмар из учебников по истории, которые листала приходящая учительница, сира Жардин, где говорилось о чём-то далёком и почти нереальном.         Ферма пылала. Амбар превратился в огромный факел, а яростное пламя лизало чёрное небо, отбрасывая на землю безумные, пляшущие тени.          По двору двигались фигуры. Высокие, невероятно коренастые, будто вырубленные из гранита. Их доспехи, из тёмного, тускло блестевшего металла, не походили на местные кольчуги, отражая адское зарево чудовищными бликами.          Лунный свет и огонь выхватывали их головы. Волосы у них были двухцветные: у корней — каштановые, а от середины длины до кончиков — пепельно-русые, словно выгоревшие на солнце или… будто жизнь из них медленно вытекала.          Все те приметы, о которых вполголоса рассказывала учительница:          «Воины Арарга, из пепла. Они сжигают землю, по которой прошли».         Они двигались с ужасающей методичностью.          Один, с окровавленным топором в руке, тянул за собой сопротивляющуюся, кричащую тётю Мурью. Старуха цеплялась за косяк двери, её седые волосы разметались. Солдат отшвырнул её ударом кулака в сторону, где уже лежало несколько тёмных, неподвижных тел — работники фермы.         Откуда-то из глубины дома донёсся пронзительный, полный животного ужаса крик Доры. И тут же — детский плач Арнока.         Мысли в голове Эвы превратились в осколки льда, острые и беспорядочные.          «Солдаты Арарга. Здесь. Почему? Наше княжество — нейтрально, далеко от империи, никому не интересно».          Эва увидела, как двое солдат выволокли на крыльцо её отца. Саймон был без рубахи, на его лице розовел синяк.          Но он рвался, пытаясь загородить собой дверь в дом. Его губы шевелились, он что-то кричал. Один из воинов, с лицом, не выражавшим ничего, кроме скучающей жестокости, ударил его древком копья в живот. Саймон сложился пополам и рухнул на ступени.         В этот миг что-то в Эве щёлкнуло. Рефлекс, древний и глухой, затмил страх.          «Нельзя оставаться здесь. Нужно бежать. Спрятаться».         Она рванулась от окна, на ходу натягивая на ночную рубашку первое попавшееся под руку платье. Босиком. Нужно в лес. Лес знает. Лес спрячет. Эва метнулась к двери, но тут же отшатнулась, услышав за ней тяжёлые, мерные шаги по коридору и грубый гортанный окрик на непонятном языке.          Шаги приближались к её комнате.         Оглянувшись в панике, Эва увидела маленькую потайную дверцу — люк в кладовку, где хранились её старые вещи. Они с Арноком играли там в прятки. Она метнулась к нему, откинула коврик, судорожно нащупала железную скобу.          Послышался удар.         Эва дёрнула скобу, люк с тихим скрипом поддался. Она юркнула в тёмную, пахнущую пылью и плесенью дыру, успев из последних сил притянуть крышку на себя, как раз в тот миг, когда дверь в её спальню с грохотом распахнулась, и в комнату ворвались две фигуры в дымящихся от зарева доспехах, с двухцветными, как пепел и кровь, волосами.