Кровь и кошмары

Она смотрела на нож. Ручка блестела тусклым металлом. Холодным. Таким же холодным, как она сама внутри. Она провела пальцем по лезвию — острое. Его недавно точили. На коже выступила тонкая красная полоска, но она даже не почувствовала боли. Внутри всё болело гораздо сильнее. Она уже много раз хотела это сделать, но всегда что-то мешало. То мать звонила в самый неподходящий момент, то в голову лезла глупая мысль: «А вдруг завтра станет легче?». Но легче не становилось. Каждое утро она просыпалась с одним и тем же чувством — будто из неё вынули всё, что было важно и оставили только пустоту. Она вставала, чистила зубы, пила кофе, отвечала на сообщения. Никто не замечал, что внутри уже ничего нет. И сегодня она не передумает. Слишком долго она к этому шла. Слишком много ночей не спала. Слишком много раз отводила руку в последний момент. Теперь — всё. Она сжала рукоять. Резко оттянула нож влево, к талии. Под тонкой футболкой — мягкая впадина. Футболка старая, любимая. Она надевала её, когда хотела почувствовать себя в безопасности. Смешно, правда? Она надавила. Кожа поддавалась нехотя. Она нажимала сильнее, пока не поняла — ещё чуть-чуть, и всё. Кишечник, кровь, точка невозврата. Остановиться ещё можно было. Один миллиметр решал всё. Она не остановилась. Рука повела нож вправо. Быстро. Глубоко. Красная жидкость потекла сразу — сначала тонкой струйкой, потом сильнее, заливая пальцы, делая их скользкими и липкими. Нож выпал из мокрых рук, звякнул о пол и откатился под шкаф. Она опустилась на колени. Пол был холодным. Она почему-то запомнила это — холод кафеля сквозь тонкие штаны. Сознание начало плыть. Где-то за стеной сосед включил телевизор. Кто-то смеялся над шуткой. Мир жил дальше, пока она умирала на чужой кухне. Одна мысль успела пронестись в голове, уже на грани, когда всё начало распадаться на куски: «Она ушла к другой. Моя единственная помощь предала меня». А потом — темнота. И перед самой темнотой — странное, нелепое облегчение. Будто она наконец-то сбросила тяжёлый рюкзак, который тащила годами. И шёпот, который она приняла за предсмертный бред: «Наконец-то я к тебе приду…»

***

До Полгода назад Девушка спала. На боку, свернувшись клубочком, подтянув колени к груди. Поза ребёнка, который так и не научился чувствовать себя в безопасности. Волосы разметались по подушке, руки сжимали край одеяла. Лицо во сне было почти спокойным. Только брови иногда дёргались, и дыхание на секунду становилось прерывистым, будто она задыхалась. Будто что-то душило её изнутри. Ей снился один и тот же сон. Старый, как сама память. Она видела его впервые в детстве — лет в семь или восемь. Тогда он был просто страшным. Просыпалась с криком, звала мать. Но мать не приходила — спала в другой комнате после таблеток. Со временем Алёна перестала звать. Теперь сон стал привычным. От этого — не легче. *** Она идёт по коридору. Длинному, бесконечному, выкрашенному в бледно-жёлтый цвет — такой же, как в их старой квартире, где они жили, когда она была маленькой. Лампочка под потолком тускло гудит и иногда мигает. Пол скрипит под ногами. Знакомый скрип. Родной. В конце коридора — дверь. Деревянная, с облупившейся краской. Она знает, что за ней комната старшей сестры. Во сне девушка всегда идёт медленно. Очень медленно. Ноги гудят от желания развернуться и побежать прочь. Но они не слушаются — или она сама не позволяет себе остановиться. Каждый раз она думает: «Только не сегодня. Пожалуйста, только не сегодня». И каждый раз заставляет себя идти дальше. Дверь приоткрыта. Из-за неё льётся тусклый свет — ночной, от уличного фонаря. Девушка толкает дверь. Петли тихо поскрипывают, как тогда, много лет назад. Старшая сидит на кровати. Она выглядит так же, как в последний раз — лет шестнадцать, тёмные волосы распущены, на ней старая пижама в цветочек. Она не двигается. Сидит, обняв колени, и смотрит в стену. Молчит. Девушка хочет окликнуть её. Но в горле ком. Она открывает рот — звука нет. Сестра медленно поворачивает голову. Её глаза пустые. Не мёртвые — нет, что-то похуже. В них нет ничего. Ни боли, ни страха, ни любви, ни злости. Только бесконечная, абсолютная пустота. И улыбка. Не злая, не добрая. Просто улыбка, которая говорит: «Всё уже кончено. Не надо было пытаться». Девушка чувствует, как воздух уходит из лёгких. Горло сжимается. Она пытается вдохнуть, но грудная клетка будто залита бетоном. Дышать. Дышать. Дышать — не получается. Она хватается руками за шею, но это не помогает. Сестра смотрит на неё и молчит. А потом девушка замечает — на запястьях сестры тонкие белые шрамы. Старые, уже зажившие. И один свежий — ещё красный, влажный, из него медленно сочится что-то тёмное. Девушка пытается закричать. В этот момент она просыпается. --- Сердце колотится где-то в горле. Ладони мокрые. Одежда прилипла к спине. Девушка сидит на кровати несколько минут, глядя в одну точку — на тёмное окно, за которым город спит равнодушным сном. Она не плачет. Уже давно не плачет после этого сна. Она просто дышит. Медленно. Глубоко. Считает до десяти, потом ещё раз, потом ещё. И тихо говорит себе в пустоту: — Это просто сон. Её уже нет. Её нет десять лет. Она не сидит на той кровати. Но она не проверяет. Потому что боится однажды проснуться и увидеть старшую сестру на стуле у своей кровати. С пустыми глазами. С той улыбкой. Она не проверяет уже десять лет. --- Кошмары не были громкими и кровавыми. Никто не бежал за ней с ножом, никто не кричал в темноте. Они были старыми. Привычными. И от этого — ещё более изматывающими. Она просыпалась почти каждую ночь — иногда в холодном поту, иногда просто с тяжёлым сердцем и влажными щеками — и лежала без сна до утра, глядя в потолок. А утром пила кофе, смотрела в окно и делала вид, что всё нормально. Что она выспалась. Что не хочет разбить чашку о стену только для того, чтобы услышать хоть какой-то звук. Так длилось годами. Она привыкла. Привыкла быть уставшей. Привыкла к тому, что воздух иногда застревает в горле. Привыкла к мысли, что когда-нибудь — не сегодня, не завтра, но когда-нибудь — она тоже не проснётся.