Спорим, продержусь

— Спорим, — надменно оскалился юноша, обнажив белоснежные клыки, — Тобирама, с моим братом и недели не продержишься. — Изуна, — тихо усмехнулся Тобирама, заострив зоркий взгляд, — спорим, продержусь. После мира эти двое поладили, не сказать, что стали не разлей вода, но довели натянутые отношения до непринуждённой дружбы. Одним днём, Тобирама проходил мимо полигона, а Изуна с икрящимися от ярости глазами нещадно тупил свою катану об деревянную балку, наплевав на лишние глаза. Поначалу Сенджу съязвил в своей манере, мол, Изуна, ты чокнулся. Потом поинтересовался, в чём причина столь жестокого обращения с собственным клинком, прошедшего с ним не одну и не две войны. Изуна после ранения не утратил навыков владеть мечом, но старая рана ныла, не завершая точные удары. С тех пор они тренировались вместе — по выходным и очень редко — но с каждым днём сближались постепенно. И сейчас, сидя в баре, каждый отстаивал собственное мнение, чей брат сложнее — Тобирамы или Изуны — каждый из них доказывал, кто сильнее пострадал: Тобирама от вечной эмоциональной нестабильности, или Изуна от домашней тирании, хотя довод последнего, на взгляд Тобирамы, слегка преувеличен тем же Изуной. Мадара любил Изуну, глядел в оба глаза за ним, но тираном не был. Пришли к общему итогу, что Хаширама более сносная персона, нежели старший брат Изуны — Мадара. На том и сошлись, но младший Учиха то ли из-за початой десятой бутылки, то ли из-за вредности, заигравшей в одном месте, решил на этом подловить Тобираму. Преисполненный радостной гордости и ликования, Изуна чуть ли не подпрыгнул на стуле: — Если победишь ты — я делаю за тебя отчёты месяц, — выцепив из рук растерянный работницы карандаш с блокнотом, принялся он чиркать условия, — если я выиграю — исполнишь моё желание. — По рукам. Прелесть спора в том, чтобы Тобирама — если не в друзья набился — то хотя бы недельку провёл в окружении Мадары в миру да в ладу, а как именно, это уже дело вкуса. Может, за документацией, которая удерживала в заложниках в затхлом кабинете — будь она неладна — может, миссией в тандеме, чего никогда не приключалось конкретно с ними. Тобирама вообще любил выполнять задания один, за исключением тех редких вылазок с учениками; выводку новоиспеченных шиноби нужно было показать внешний мир, каков он, каким он может быть, что за крепкими стенами Конохи своими ручками да ножками надо. Он легко подстраивался под каждые обстоятельства, а вот под людей — уже по ситуации, и на самом деле, не всегда. Со старшим братом и Изуной общего языка находить не надо, оба понимали, с кем дело имели, никого из себя не строя — Хаши ныл, а Изуна брал на слабо, остальные намного порядком ниже внимали его учтиво, а Мадара… А что Мадара? С Мадарой контакты обходились максимум по делу, в рабочих рамках, немного раз из-за пьяного Изуны, которого Тобирама, как положено самому трезвому, сдавал брату в руки, а тот сдержанно кивал. На этом всё. Манила не перспектива скинуть бумаги на Изуну — за ним приходилось вечно переделывать, потому без выгоды для Тобирамы — а чисто чтобы утереть ему нос, нет, оправдать репутацию искусного дипломата, способного найти общий язык даже с Мадарой и, выдержать целую неделю — ключевое. Мадара определённо сложный — как к нему подступиться? Надо было с бара заскочить за свитком. Не стал тащить в бар, вдруг заляпает, или Изуна стащит, забавы ради, а утром будет говорить, что такого не делал. Быстро накрывшие сумерки придали более приватную атмосферу резиденции, смахивая до следующего восхода рабочую обстановку. Мадара, примостив лоб к своей ладони, сидел за столом. С виду задремал. Но он думал. Как всегда, лохматость на нём лежала грубовато, как шерсть бродячей кошки, как у той, которую подкармливал Тобирама день ото дня. У Изуны волосы более деликатные — с вечным забавным спутником - хвостиком — мягкие и куцые на концах. Однажды он, намотав этот самый хвост на кулак, придерживал, когда того полоскало после испитых, нет, выжратых до гладкого донышка пятнадцати бутылок саке. А у Хаширамы? О, там вообще — тишь да гладь! Сплошной шёлковый водопад — подставишь руку или лицо — омоет ласковым касанием солнечного дыхания… А у Мадары какие? На ощупь? — Мадара? Ты ещё здесь? Мадара оторвался от руки — выступавшей надёжным столбом думающей голове — и внимательно посмотрел, а в чертах читалось: «Ну я, Мадара, всё ещё здесь, сам видишь». Разбирал он личное — судя по родовой эмблеме, заштампованной кровавой сургучной печатью на мраморном пергаменте — а всё лишь бы не уносить лишнюю суету домой, добив в кабинете, который держит всё в себе. — Ты… — ком в горле застрял. Взор Мадары со штрихами усталости и заломами от войн, ожидая ответа, мигнул. Ожидал, может, что младший Сенджу наконец, перестанет пялиться, развернётся и уйдёт, но он намерен выиграть спор. Он смотрел слегка нависшим взглядом, долгим, проникновенным, будто способен отличить истину от фальши, будто вот-вот, он оскалится, обнажит острые клыки и скажет, мол, я тебя раскусил, ты проиграл, проиграл на сей раз моему младшему брату, а спор даже не начался, хоть и закат, но за полночь не ушло. Но он ничего такого не сказал, а терпеливо ждал. — До завтра. Именно так. Потому что первый день спора начинался завтра, а сейчас он заскочил за рулоном свитка, чтобы обложить себя дома внеурочными, до того, как его накроет смутным сном.

***

— Хаширама, а дай это задание мне и… — прикинулся он максимально естественным, — Мадаре. — Кому-кому? — выпалил Хаширама, прямо как ребёнок, — на целых пять дней? В страну Чая? Мадару? Да-да, Мадару, брат, очень надо. А вот Тобираме не удивился, потому что он очень даже любил пропустить одну-другую пиалочку ароматного, не один, а в приятной компании за болтовнёй. С Мадарой тоже пойдёт. Не в них по отдельности дело — дело в их общности; в рамках этой миссии, разумеется. Сенджу младший посчитал в уме:пять дней в самой стране — возможно, растворяясь в горячих источниках, засиживаясь в чайных домиках — а парудневный остаток чисто на дорогу. Идеально. — Да-да, Мадару. Солнце сегодня беспощадно. Пыль кидалась в глаза, сухой воздух сушил слизистую, погода в целом выжимала не только пот, но силы и соки. На Мадаре было длинное клановое одеяние, пряча от лучей, доходила она до пят. С извечными перчатками, стабильным гунбаем и широкой спиной, Мадара шёл и ничего не говорил, как и не говорил ничего в кабинете, когда Хаширама слал на задание не по масти Учихе. Он недоумевал, зачем его посылать с Тобирамой на культурный обмен в страну, где и шиноби то нет — одни чайные домики да светские мероприятия — но возникать не стал. На Тобираму посмотрел, кивнул лаконично, отмахнулся Хашираме и удалился, а встретились они у ворот, под постом часовых. Коноха условилась поделиться мастерством своих архитекторов, воздвигших лик Хаширамы на скале, в обмен на самые редкие сорта чая и приватные чайные церемонии; обещали они поднять прибыль заведений. Солнце палило волосы Учихи, от чего наверняка, голову припекало, так как в чёрном летом жарко, а Тобирама весь в белом-белом. Но солнце более жестоко обходилось с молочной и капризной кожей Сенджу, но он привык. — Жара, — тыльной стороной кисти смахнул пряди Тобирама, делая вид, что душно, хотя чакра его регулировала температуру. — Держи. Кинул он Учихе бамбуковую фляжку со стылой водой, поймав его, тот непринуждённо глотал, посматривая на попутчика. — Ты нормально? — Ну да. — Ты весь красный. — заткнув тугой пробкой, передал он бутылку из рук в руки владельцу. Покраснел — это мягко выражаясь, так как зоркие, или чуткие? Глаза Учихи заметили бугристую кожу на лбу — раскалённая и багровая — она покрылась волдырями и выглядело очень больно. — А, — дёрнул плечом Тобирама, — всегда так, нормально всё. Учиха остановился, обдумывая что-то, и Тобирама тоже. В этот момент перед ними пробежала мышка-полёвка — за ней ужиком вился хвостик — и, взметнув дорожную пыль, она нырнула в высокую росистую траву. Оба они смотрели как завороженные за столь хрупкой животинкой, немного завидуя, но Мадару быстро развеяло дуновением сухого ветра, и, оценив время по высоте солнца, обращаясь к Тобираме, кивнул он по левую руку от себя на густую чащу. — Обогнём через лес, — прохрипел он, — подержимся тени. — Так дольше. Опоздаем. — Возразил Тобирама. — Подождут, — усмехнулся он, пожмуриваясь от солнца, — двигай. Жизнь шиноби диктовала свои условия и не давала никому права выбирать комфорт вместо дисциплины. Но может, Мадаре можно было? Хоть он и не первый бог шиноби — может, второй после Хаширамы — но Мадара больше первый дьявол не только у шиноби, но у человечества в целом. Облачённый всегда в чёрный и под солнцем и под луной, с длинными широкими рукавами, парящими вороновыми крыльями и с багровым метким шаринганом, был он своевольным и опасным, сильным и гордым — он всех слал и ломал порядки. Может, и Тобираме рядом с Мадарой можно было малость с заботой о себе мелькнуть под тень до густых потёмков, не запариваясь о других. К исходу дня дорвались они до ворот. С дороги встретили их изобильным ужином в прохладной столовой, не остывающими источниками под открытым небом, ласковыми перинами в просторных покоях, а всё остальное — на завтра. — Доброй ночи. — встретились они после онсэна в гостевом доме. — Доброй. — проходя мимо ответил Тобирама Смыв знойный день и долгий путь, Тобирама отчалил в свою кровать, мечтая о ней остывшей, так как распахнул окна настежь. Главное, чтоб не залетели всякие кровососы да букашки, иначе не быть беззаботной дрёме. Жара без того всю кровь осушила, не хватало комаров. Первый день прошёл очень даже ничего. Мадара очень даже выносим, пока что; вроде как, судя по глазам — посочувствовал. Или не понимал, как у одного из самых влиятельных и сильных шиноби такая ранимая кожа.

***

Собрание ценителей прекрасного прошло плавно, даже никаких дискуссий не было, а в политике — до первой или последней крови — без драки и споров не обходилось. Всё закончилось к обеду, теперь можно было пожить для себя, так как Тобирама создал уже распорядок. О споре он помнил. В контексте было устоять неделю в окружении с Учихой, но без уговора подружиться или сблизиться, ничего ведь, если каждый проведёт досуг отдельно? Фактически и технически никаких нарушений нет — они вместе, на задании, в чужой стране — а вернутся, там по настрою поймут, особенно Изуна, что никаких зловредных конфликтов не было. И всё, спор выигран. Он приютился в скромном уголке, на скамье под тенистым хвойником, отмахиваясь импровизированным веером из папки, содержимое которой четверть часа назад оглашал перед искусствоведами и прочими ценителями. Прекрасно тут, в зелени хвойного бора, а то в Конохе таких мало. Лоб чесался, накалялся, бесился, едва Тобирама держался чтоб не разодрать, а ещё холодного хотелось на лоб, на щёки, и, кончик носа тоже обгорел, потому вечно занимал руки делами:то бумагу мял, то глиняную пиалу вертел, то придерживал за плечо, обращаясь к кому-то. Поесть, попить бы хорошо сейчас. — Тобирама? — лапистая ветвь словно сама расступилась перед крупной ладонью, — обедать будешь? Мадара пропал сразу после семинара — знатоков прекрасного он не оценил, сам им не был, но стойко вынес, ровно столько, сколько надо — а явился здесь, как тень, ступающая за Сенджу. Тобирама как можно дальше от людей свернул трижды направо и единожды налево, значит, Учиха его искал, искал и нашёл. Высокий, крепкий и тяжеловесный, он двигался крайне проворно, даже легко, не было в нём никакой суеты, одна осанистость да продуманность. Лишних движений и действий он не совершал, прямо как хищник; упав лопатками на широкий ствол, скрестив руки-ноги, поглядывая сверху — но во взгляде типичной властности не было, одно ожидание, ожидание ответа — смотрел он мягко. — Не поверишь, только что думал об этом. — сухие губы едва разлепились. — Одинаковые мысли о еде — всегда хорошо, — рассудил Мадара. Откровенно говоря, одним заведением они не обошлись. Попробовали то там, то тут всякого разного, благо выбора много. Даже говорили о том, о сём — не о политике и бойнях — начиная о степени прожарки мяса, заканчивая тем, как устранить жирное пятно. По ситуации, так как Тобирама обронил поджаристую свинину и поставил пятно с размером яблоко на белом хаори. Вот почему он больше по пареной рыбе. Кто же знал, если насыпать соли на свежее жирное пятно, ополоснуть и промокнуть текстильной салфеткой, его как не бывало? Это не в теории, а на практике — Мадара умелыми руками сделал. Учиха удивил. Напоследок, Мадара предложил зайти в чайную; Тобирама не уверен, что Учиха вообще ест сладкое, а сам он иногда баловался. Обилие запахов и выбора вскружили голову похлеще первого поцелуя под первым снегом. Каштановые засахаренные сладости, разного цвета моти, печеные и паровые мандзю, данго под соусами…ну как тут обойтись одним? Он не мог определиться, потому лучше не брать ничего. — Честно говоря, я сыт, — нахмурился Тобирама, — сыт по горло. — Наложите каждого вида, — распорядился Мадара, — сенчу, и лёд отдельно. — Тобирама, намажь ожоги. Место я займу. За столь короткий промежуток времени произошло многое. И сладости всех видов, и чай со льдом, но чтоб лёд отдельно был, и место занять, и мазь всучить — Учиха многозадачен и не колеблется. — Спасибо… Губы прошептали махнувшим кончикам волос Мадары, тот уже пошёл за стол, дожидаясь и заказа, и Тобираму, но не дождавшись благодарности — будто не хотел её слушать, получать — так как не за спасибо Тобирамы он старался. В уборной, прохладной и просторной, свежо и чисто, что бывало крайне редко, даже свет очень яркий, не тусклый, потому в зеркале отчетливо бросались покраснения и влажная корочка от волдырей. Обработать много времени не заняло — густая мазь скользила легко и поглотилась кожей быстро — и оценив ментоловый аромат и мгновенный эффект, Тобирама вернулся к спутнику. Он сидел у стены, сложив руки на груди и прикрыв глаза — распахнул как Сенджу сел напротив — и Тобирама заметил, что каждый десерт был запакован в коробочку, хотя ели здесь. На случай, если он не доест и понесёт с собой. Очень кстати, по виду Мадара не собирался подключаться к лакомствам, а довольствовался душистым чаем с тремя кубиками льда, которые ещё на плаву, полностью не растопившись. А Тобирама растаял, так как жарко. А жарко ли, ведь Мадара отобрал место так, чтоб ветер гулял. — Тебе легче? — вдруг спросил он, вертя воронку чая, чтоб оттаяло уже. — Вполне себе, — махнул Тобирама рукой, — по правде говоря, да, отличная мазь, брал тут? — С собой таскаю… — помедлил он с ответом, но звучал убедительно, — краснота спала, мажь дальше, чтоб защищала. От солнца. — Ага, — пробубнил Сенджу, проталкивая очередной шарик данго в рот. Мазь была новенькой, не вскрытой, явно купленная в местной лавке, но Мадара отговорился, мол, всегда носил с собой. «Купленная специально для меня?» подумалось Тобираме и — напряжённые с золотистого восхода до самого нынешнего времени — внутренности немного отпустило, прямо как после тёплого густого супа, но долго мысль не продержалась, так как Учиха сам не хотел выдавать себя. — Вечером в карты? — непринуждённо поинтересовался Мадара. — Можно, — выдержал он паузу — вот только я в этом хорош. — С Хаширамой обычно играешь? — Мадара подколол, так как все знают, их Хокаге паршивый игрок; даже позволил себе полуулыбку, оскалив клык. — С ним тоже, — пожал он плечами, мол, само собой, — на что сыграем? Вообще-то, Изуну он на раз два обходил, а тот хорош в стратегии и умён, иначе бы не был оппонентом Тобирамы в затяжных войнах. Тот ещё мухлёжник, что за ним глаз да глаз нужен:то козырь в рукаве запрячет, то карту пометит, то шаринган ненароком подключит. Нароком, думалось Тобираме. — Предлагай. — Ставлю грязные секретики Хаширамы, — отшвырнул он на блюдце пустую шпажку с интригующим голосом. — А есть что-то чего я не знаю? — в удивлении поиграли брови волосок к волоску. — А ты обыграй, и узнаешь. — многозначительно подмигнул он Мадаре, слегка натягивая края губ в усмешке. Улыбнулся он ему впервые, если это можно таковым определить, может, Изуне или Хашираме да, всё-таки он всегда был эмоциональным со своими, но не с Мадарой; с ним его выражение всегда было непробиваемым, если не равнодушным. Каким-то живым и настоящим в этот момент померещился Мадаре Тобирама — без официальной строгости и холодности — общительный, задорный, как ветерок попутный с блестящими шаловливо глазами, щекотнул он по голой коже, оседая озоновыми нотами молний. А вот нос у него так забавно посмуглел, ну прямо золотистая, вкусная корочка поджаристого, хлопкового воздушного бисквита, не приторного, а в самый раз послащённого, аж аппетит разыгрался и, Мадара утолил этот голод в два укуса парной булкой, хотя к сладкому не тяготел никогда. Мадара никогда не делал пустых действий — каждый его шаг, каждый его поступок и каждое его решение подкреплены и взвешены ровно настолько — что к своим молодым годам он был жив, здоров и с миром у ног — чья осторожность привела к первенству в мире, где полно капканов и ловушек. Но после Хаширамы, Хаширама то бог, а Мадара первый дьявол. Вот почему он не просто так запаковал эти десерты. Знал же, что Тобирама от того и с этого по куску надкусит, да на тарелке оставит. Доедал вечером, находясь у себя в комнате, со свитком на коленях. Лето по ощущению было упругим, свежим и молодым — так оно пекло — как юный организм, чьи недремлющие гормоны и порывистые амбиции доводили себя до максимума. Под рассыпанными звёздами на тёмно-синем ковре неба, Тобирама мокнул, мокнул упёрто и долго, с какой упорностью вымачивал чернослив, дожидаясь, дабы занять рот во время ночных нападков на толстые свитки и книжки. После воды он ощущал себя человеком, а не шиноби, потому пошёл не на вечернюю разминку перед сном, выворачивая себе суставы, применив приёмы, а пошёл через зону гостевых домиков до общей веранды, где собирались гости столицы страны Чая и болтали или выпивали, мало кто в карты играл. Но с одним надо было сыграть. Мадара был в гостевой, тонкой юкате, чёрной и просторной, сидел он на полу веранды, небрежно откинувшись на бамбуковые стенки. Судя по широко раскинутым ногам, усталым плечам, он тренировался в ночной сырости и тиши, которые развеются как прах над морем с первыми лучами. Он был свеж и бодр, так показалось Тобираме, когда Учиха подскочил не по -суетливому, а как умели шиноби — одним чётким движением. Встретил он его на ногах и проводил к мягким подушкам кресел с балдахином, чья шёлковая лёгкость металась по ветру. — Значит, с тебя секреты Хаширамы, — утвердил он скорее для себя, красиво тасуя карты, — это за партию? — За партию, — Тобирама разглядывал Учиху, потом колоду в его руках, очень внимательно разглядывал:колоду или Мадару? — а с тебя? — Что пожелаешь, — Мадара подловил Тобираму, когда тот не мигая следил за его руками, — если победишь. Проверить колоду хочешь? Тобираме очень надо было проверить колоду, так как она непонятно откуда и если она лично Мадары, он мог их пометить, не бывать тогда честной игре под открытым небом с открытыми сердцами. Изуна так делал, может, у них это семейное? Но Изуна скорее так делал по-дружески, чем достоверно хотел его обмануть, просто по радости; весело с ним, с этим Изуной, он заскучать никогда не даст. Не то что бы он не доверял ни Изуне, ни Мадаре, просто карты это дело такое — там друзей нет, только оппонент, которого надо обыграть. Как хорошо, что мир настал, теперь можно было с Учихами не воевать, пытаясь уничтожить друг дружку, а всего-то, пытаться уличить на наличие ловушек на колоде карт. Мадара улыбнулся загадочно, и, придвинул учтиво колоду Тобираме по гладкой поверхности лакированного дерева — та заскрипела — и молча наблюдал за дальнейшим. Сенджу кивком поблагодарил, забрал колоду, ощутил под кожей чужую теплоту на каждой игральной карте, которую прокручивал ранее на пальцах Мадара, подтасовывая. Проверка прошла быстро, Учиха заслужил доверие, так как колода оказалась новенькой, купленной в сувенирной лавке неподалёку. Тобирама даже поднёс к носу, чтобы обнюхать; очень он это любил, любил как пахнут новенькие карты — качественным картоном, типографской краской, лаком и чем-то пластиковым — отдавало новизной и чистотой. Он возвратил колоду Учихе, пусть раздаёт, он хочет посмотреть на его руки:ловкие, мастерские, изящные. — У твоего брата есть грязные секреты, — Мадара раздавал карты, прежде перетасовав, чтоб каждому по козырю досталось, — а что насчёт тебя? А что Тобирама? Ничего грязного нет, а если и было, то он подчищал, не только за собой, но и за другими, за братом, за Конохой — но это касаемо политики — чтобы мир сохранить, ничего истинно - грязного. Мадара знал и об Эдо Тенсей, что на это требовались людские жертвы, живые, если быть точнее. Пускал он на это дело военных преступников, убийц и насильников. Сперва в тайне, но правда раскрылась и Хаширама, впечатлительный и доброжелательный ко всему дышащему — пусть даже дышащие со скверной в сердце — он уговаривал остановиться и прекратить, но Тобирама не мог, не мог потому что зашёл слишком далеко, а на полушаге от успеха не хотелось сворачивать, и Хаширама сдался, сдался и принял. Поощрил — сам уже и подопытных, и жертв уделял, только потому что Тобирама брат, только потому что он его любил, только потому что это вело к миру. У всего есть своя цена. — А у тебя? — вопросом на вопрос. — Быть может, — веером раскрыв свои карты, он ждал хода от Тобирамы, — обыграешь — узнаешь. А надо ли? Что он вообще знал о Мадаре? Кроме того, что он молодой глава Учих, любящий себя и своего брата, приставкой собственный клан тоже — а людей в ней, любил ли? Мощный, гордый, амбициозный, а голос его низкий, хриплый, с невероятно волнующим и вибрирующим баритоном — очень его любили женщины. Считал ли он Мадару привлекательным? Косматая чёрная грива, с полуулыбкой, обнажавшей клык, прищуром тёмных глаз и ресниц, а над ними нахмуренными бровями — не менее тёмными — он был в целом рослый, широкий, массивный — если даже внешне не в классическом понимании красивым — он был чертовски харизматичным. Брал этим переговоры, битвы, мир, женщин. Он ходил по публичным домам для развлечений, но чаще не приходилось, женщины сами на него прыгали и вешались гроздьями спелого винограда, на наглого и широкоплечего, не из-за нехватки внимания и близости к юдзё он заглядывал, а ради атмосферы. Грязь ли это? Это личная жизнь — дело каждого, Тобирама потому знать не хотел. — Ходи. — ровным тоном отчитался Тобирама. Он отбился к ряду несколько раз, а потом Мадара брал-брал-брал, но в этот раз забрал Тобирама. Карты шли. Учиха рисковал остаться в дураках, веер его стал гуще, а ведь они даже не условились, что будет должен Мадара, если проиграет. Говорил, вроде «что пожелаешь», так что будет должен желание. А какое? Хм, он придумает, если вообще в силах обыграть. — Так, так и так, — вот теперь карты на руках Учихи поредели. Мадара сходил парными и про хвосты не забыл… Он должен был добавить в конце «вот так это делается!»; должно быть, скажет когда в действительности победит? — Тебе было некомфортно со мной? — вдруг спросил он, смочив большой палец не языком, а об слизистую нижней губы; он скинул ещё карту. — Когда? — пытался он сосредоточиться, так как резко начал сдавать позиции. — Да всегда, никогда не приходил когда я был. — А, ты про это… Ну бывало, когда Хаширама звал, или Изуна звал, или они оба звали, а там всегда был Мадара. Тобирама никогда не шёл с ними ни пить, ни ужинать, даже однажды отказался ехать на свадьбу к соседнему Каге, но там конечно не из-за Мадары, было своё, уже не вспомнит. Казалось, он третий лишний или четвёртый, так как там все меж собой повязаны, являясь друг другу братьями да друзьями, а Тобирама Мадаре ни туда, ни сюда не вписывался, против него ничего личного и такого, просто было неловко, они же не общались толком. — Да я мешать вам не хотел. — совершенно не выдавая замешательства от вопроса, Тобирама говорил почти что строго, прямо как декларировал смету на ремонт обветшалых зданий. — Нам? То есть мне? Ну да… Ведь с братом и Изуной-то он ходил, так что да, из-за Мадары, но дискомфорта не было. Просто так повадилось, когда Мадара был, он не шёл. Не мог же он резко начать с ним время проводить, это было бы странно. — Ну так получалось, — общая колода кончалась, карты уже не шли, ещё в беседе надо уклоняться… — А сейчас тебе как со мной. — Мадара даже не вопросительным тоном задал, просто сказал. — А вот с тобой я понял, что не так хорош. Сошлись они с последними картами, а Тобирама козырь Учихи своим козырем отбить не смог, так как та выше по значению. Тютя в тютю шли. Что же, разошлись. Тобирама достойно принял поражение — игра была чистая, напряжённая и равная. Может, с неравным по силе, всё же он Учиха Мадара. — Ну давай там, сдавай Хашираму. Очень по-хищному он сверкнул глазами, укладываясь локтями на собственные колени, подбородок уложил на руках сцепленных в замок, а корпусом поддался вперёд, словно перед ним сейчас вражеский пленник раскроет планы по захвату его страны. — Вот когда маленький был…знаешь с кем у него вообще первый поцелуй был? — Тобирама по языку тела тоже склонился к нему ближе, почти шепча. — Без понятия. Не с тобой ли? — в своей характерной манере довольно колко усмехнулся он, сощурив глаза и самым едким тоном. — Нет, может твой случай и по себе судишь? — оставаясь равнодушным, процедил он, смерив холодным взглядом. Немного застыла пауза:один - один. — А ты островат, — откинулся он назад, на мягкие подушки и устойчивую спинку, небрежно широко расставив ноги, — как и всегда. Ну с кем тогда? — Сам начал, Учиха, не понравилось? — огрызнулся Тобирама, тоже поддаваясь назад, но локти уместил по бокам и спину держал, — с мальчишкой. — Ха, по-твоему это грязь? Ты такой чистый, Тобирама, — он засмеялся, по-хриплому, будто в горле что-то у него царапало, но по-искреннему. — А ты с кем целовался? Впервые? — Да к чёрту тебя… — нахмурился Тобирама, закатывая глаза, так как лоб уже не болел и не стягивал. — Не важно. Чистый. Может он и правда был чистым в этом плане, а целовался он в детстве, лет в пять, когда соседская девочка по-робкому мазнула детскими и разящими молоком губами по его поджатым — от неожиданности и испуга — а потом вовсе сбежал, будто это было что-то ужасное, но это тогда, а сейчас смех, да и только. Был ли это первый поцелуй? Первая близость с девушкой произошла так быстро и неловко, то ли в пятнадцать или в шестнадцать лет. Нет, не с той соседской девочкой, хоть и подросшей, та канула в его биографии как нечто нелепое — они сместились с той территории и более не пересекались — а было с девушкой из своего клана. Она хотела то ли утешить, то ли поддержать когда Тобираму начало уже сдавать по-тихой от нервов — он стал раздражителен и несдержан — но может гормоны по юности… В первый раз не до поцелуев было, а как ласкать женщину он знать не знал, как и о прелюдиях, зато умел руками голыми задушить, а ртом сжимать кунаи. Было волнение, неопытность и тремор, но старался только чтоб хорошо было девушке — девушке опытной и старше года на четыре — довёл дело он до конца, но не целовался, а девушка осталась довольна и без этого. Впрочем, вот весь сексуальный опыт, ему не до того было — войны, Коноха, работа, исследования… Но сейчас с женщинами уже понимал что и как, если даже не вешались переспелыми гроздьями чёрной смородины как на Учиху, но очаровать он умел, было бы желание. — Личное так личное. Партия была потной. Напряжной, сказал бы. Ты правда хорош, Тобирама, — Мадара неопределённо заглянул в глаза и похвалил, вставая с места, но без льстивых ноток, — в онсэн? Я после тренировки. — Я был там, к себе пойду. — Ну тогда до завтра? Сыграем ещё? — Будет время — да. А времени уже не было, первый день был на уровне открытых окон, чисто ознакомиться, а вот с завтрашнего дня — с утра до позднего вечера вариться в этом. Разошлись они вместе, петляя по территории, хотя могли прямиком через дворы дойти до комнат, но от чего то тянули минуты расставания, находя все новые и новые темы для беседы. Первый докатился до своего дома Тобирама, чуть ли не под руку с Учихой; так он держался близко, тщательно следя, чтобы никакой дистанции меж ними не возникало. Мадара проводил его и махнул ладонью, полуоборачиваясь, растворился в начинавшем менять свою плотность мраке, так как светало. Подытожив день, Тобирама только под конец валяясь в чуть сыроватых, свежих простынях осознал, что он участвовал в споре, но почему-то весь день прошёл как одно сплошное свидание…

***

Следующие три дня слиплись в одно, из-за схожей текстуры как масло к маслу одной плотности. С утра до вечера громкие выступления и обсуждения, чистая бюрократия. Учиха и Сенджу, не сговариваясь, сталкивались в одно и то же время на ужинах, а каждый делал вид, что попал сюда случайно; нет, прикидывался только Тобирама, чтоб не казаться преследующим, или зависимым… Мадара охотно зазывал, интересовался, расспрашивал и слушал. Днём, обязательно держась тени и уточняя, наложил ли мази Тобирама, он угощал льдом, прозрачным и холодным, сладким и приторным, точно дыня медовая. Вошло это в ритуал, меж обеденным перерывом и вечерними собраниями. Там, в тихом и безлюдном лесу, впитывали они глухого солнца, с едва расходящимися веером лучами, сквозь могучие ветви еловых. Весь бор страдал от жара, уронив ветви к почве, но защищал каждого, заволакивая защитными тенями, беря удары слепящего солнца на себя. К концу прогулки, с палочки капало, капало сладким нектаром, обглоданного и оттаявшего фруктового льда, а Тобирама долизывал эту палочку, смотря прямо в глаза Мадаре и слушая его болтовню, совершенно без задней мысли, но Мадара замолкал и пялился-пялился-пялился. Тобираму это смущало но…нравилось. Вечерами, тёплыми как парное молоко, когда прохлада снисходила до смертных, отмокали они чуть в остылой воде, согретой и воздушной, и тело сразу прощалось с накопленной жарой и остатками усталости. Мадара сидел напротив — размеры купальни позволяли это — и в этот раз смотрел на него Тобирама. На его бугристые мышцы, манящие огладить их, нет, провести языком, чуть надкусить и впиться в них зубами, а волосы он хотел ему оттянуть, немного болезненно, чтобы скальп стянуло, а Тобирама бы его целовал, такого горячего и крепкого. Он хотел ощутить его доминирующий, властный вес на себе, чтоб он сковал и сдавил его, зажимая меж собой и кроватью, а на теле его блестел пот, со взмокшего и ароматного, Тобирама хотел слизывать эти капли языком, смакуя, пробовать и вдыхать его пьянящий, первобытный аромат. Возбуждение кипятком, горячим потоком шпарило тело, закипая по жилам и по-сладкому пульсируя внизу… А Мадара сидел и рассказывал ему беззаботные истории, даже не подозревая о той грязи, о которой думал Тобирама… Иногда Учиха тоже смотрел — на изгибы точёных ключиц, может на шею с голубой сеткой вен, а потом в остроту бурых глаз — будто знал, о чём жаждал Тобирама и как фантазировал о нём, но он не мог, потому что в источниках грело, вода тёплая, а Тобирама краснел, именно из-за температуры краснел, потому что кожа чувствительная, хрупкие капилляры — уж очень они близко под тонкой кожей — совсем на поверхности…вот и краснел от того, а не из-за Мадары…

***

Пятый день смилостивился и послал студёный воздух, а небо поменяло цвет с голубого на серое, с застывшими на нём грязно-кучевыми клочьями облаков. Серьёзные совещания откатились до непринужденных — сероватая погода напала на всех в округе. — Я бы поспал, — поделился Мадара, выходя из зала собраний, — но не буду, собью режим ещё. Мадара с рухнувшей на него ленцой — был простой, с постным выражением, без повадков заправского шиноби — и он был прав:в семь вечера рано ещё ложиться. — Через час-полтора в карты может? — спросил Тобирама, ступая с ровным станом по коридору; его голос прозвучал предельно громко. — Вот это дело, — размяв он шею, прочистил севший голос, — встретимся в общем холле? — Ага, давай, я приду. К назначенному времени и месту Сенджу застал Мадару на вельветовых обивках, очень удобных, сидел он там не один, а облепили его женщины всех мастей — с флиртующими и кокетливыми жестами, куноичи разных стран — но по виду он был спокоен и сдержан, сидел и кивал. Учиха зря времени не терял, что-то намечалось — не желая обламывать несостоявшегося оппонента по картам — Тобирама разворачиваясь, проникся пониманием чисто по-мужски, но в груди защемило. Жара, наверное, давила на сердце. По пути к себе остановили его представители других деревень — шиноби, послы, архитекторы и многие-многие — зазывая принять на грудь, прежде чем уйти на боковую. Предложение Тобирама принял. Пользуясь вечерней умеренной погожестью, разместились они в уличных беседках, не уступавшим замысловатой резьбой тем, которые возвёл Хаширама в Конохе. Тёплое саке шло мягко, горький осадок немел на языке, потом приятно катился по горлу, обволакивая внутренности и разжижая кровь. Разговоры были пустые, в самом лучшем его понимании — лёгкие. Вдруг, прошло часа три-четыре, как он непроизвольно повернув голову, увидел как с веранды на него смотрел Мадара. По виду он словно вышел на перекур, только подышать, но стоял. Во взгляде ничего, просто смотрел, а Тобирама отнял свой от него. Сенджу кожей чуял, хоть и не видел, но Учиха смотрел-смотрел-смотрел на него. Упорно и долго. Он повернулся к нему ещё раз глянуть, вот тогда их взгляды застыли друг на друге:эмоции на лице Учихи всегда читались плохо, но он ждал чего-то, или кого-то, наверное, дожидался девушку, пока та пудрит носик. Как вариант. В этот момент Тобираму толкнули по плечу, — слегка, вызволяя из ступора — и фокус с Мадары был утрачен. Он что-то быстро ответил собеседнику и посмотрел вновь на веранду. Увидел, как попрятав руки в карманы, Учиха уходил, только спина мелькала, и то отдалившись, пропала.

***

Шестой день — последний день в стране Чая и дипломатического путешествия. И почти конец спора, победа которой уже в кармане Тобирамы, но его это не радовало, как-то оно — ровно. Ничего официального не было в этом дне, одни итоги да благодарности, много-много сантиментов; люди искусства очень чувствительны. Густой, как жирные сливки туман, кутал и кутал влажной дымкой, но дождя не было. Спор спором, но… Мадара-Мадара-Мадара не вылезал из головы, как этот туман, покрывший всю страну, пробрался он одним днём, до сих пор держался там… Что же, подружились они, но друзьями, каких свет не видывал им не стать, но сблизились и узнали друг о друге очень много, даже то, что не положено знать друзьям. Например, что мать звала ласково Хаши — тёплышком, а Тобираму — одуванчиком, а вот у Мадары ласковых прозвищ не было, только Дьявол кровавый да Учиха треклятый. Нарекли его так люди и просто шиноби, по урождённому статусу и кровавым рекам с его руки — считал Мадара, а Тобирама спорил — чисто за глаза. Но Мадара походил на человека, живого и яркого, заботливого и внимательного, даже со всей жёсткостью и жестокостью, даже со всеми грехами за душой, которых у шиноби вагон и тележка, он заслуживал мира, понимания, любви и всего самого человеческого. А Тобирама? А Тобирама рад, просто рад что ему довелось коснуться Учихи не только до плеча, но и того невидимого:за кроваво-багряными доспехами и крепкой грудиной, хотя ранее сам судил о нём как и прочие… Потому он рад, что эта пелена с глаз упала. Друзья… Мадара и Хаширама друзья, Изуна и Тобирама друзья, а Тобираме с Мадарой дружить не хотелось. — Тобирама, не занят? Я вчера… Учиха выглядел слегка помятым, но собранным, как всегда — с иголочки. Наверняка, провёл вчера вечерночь с женщиной, может, не одной; пришёл извиниться за сорванную партию? — Всё нормально, сам как? — подвинулся Тобирама, чтобы Мадаре было куда упасть.— Не выспался? Уставший вид. — Я ждал тебя вчера, — усаживаясь рядом, выдохнул он, касаясь бедром чужого бедра, уложил голову на плечо Тобирамы, — довольно долго вообще-то. — Ждал? Где? — придвигая собственное бедро к чужому, его сердце дрогнуло, но плечом старался не дёрнуть, потом заглянул он в усталое лицо, — я приходил, но там столько женщин было с тобой…что я уж, как-то даже, не осмелился… — Приходил? Паршиво… — цокнул он недовольно, но упавший голос немного приободрился, — мне следовало зайти за тобой. Они ушли потом. Почти сразу. Я попросил. — А я ушёл, надо было подойти… — слегка виновато. — Честно признаюсь, но я посчитал что ты меня опрокинул, даже не соизволив предупредить об этом, — досадно рассмеялся он с хрипотцой, — в холле ты не явился, а в комнате тебя не было, потом наткнулся на тебя там, в беседке. С другими…я ждал тебя час-два-три, почти четыре, надеясь, что в скором времени ты освободишься, но ты торчал и торчал там с ними весь вечер и ночь…я так извёлся дожидаясь тебя, да так, что хотел уже подойти сам и…но так и не подошёл. — Мда, вышло и правда так себе, слишком двусмысленно, на твоём месте я бы тоже так подумал… — по-усталому огладив лицо, прочесал пальцами волосы, останавливаясь на затылке, что-то осознал он и тяжко вздохнул, — подойди я, думал обломаю тебя, а сам пошёл пить, подумывая, что ты уж найдёшь с кем вечер скоротать и…ночь провести. Так долго прождал меня…злишься? Мадара опустил горячую ладонь на колено Тобирамы, от чего прошлась пульсация мурашек, стало так щекотно и приятно, и, сжав слегка, потормошил в стороны. Ему стало в этот момент по-тёплому уютно и настроение поднялось. Сердце колотилось в глотке, а Мадара был так близко… Тобирама склонился к его голове, слегка вкушая аромат… Он понимал, что не должен его вдыхать, потому что это было слишком интимно:знать его естественный запах, но он не делал это специально, ведь Мадара слишком близко и, пах он — собой — дикой стихией, сырой землистостью и скрипящей чистотой. — Приятного в этом мало, но у тебя есть шанс искупиться, — оторвав голову от плеча, глянул он в глаза и одарил полуулыбкой, — делать нечего, наверстаем упущенное? — Карты? — Карты. Поужинав, отмокнув в онсэне, они пошли к Тобираме, так как его домик ближе. На улице было свежо и зябко, вот-вот, окатит дождём с чёрного неба. Сквозь густые тучи луна освещала тропку, наетые, в махровых халатах, исходя паром, они зашли в тёплый домик. Упали на кровать и сходу раздали карты. Играли в этот раз пять партий, на желание, кто в меньшинстве, тому исполнять. Карты сразу не шли, а вот Учихе везло. Пусть, будет компенсацией. Вчерашнее ожидание в его глазах — он ждал Тобираму, эта мысль ласково погладила его по груди. Туз у Мадары, финальное бито, Тобирама скинул с руки накопившиеся карты. Три-два — в пользу Мадары. — Ну, загадывай, или в Конохе? — поправляя натирающий воротник, усмехнулся Тобирама. — Поцелуй. — очень требовательно запросил Мадара, корпусом подаваясь вперёд и по тону не сказать, что это была шутка. — Это я так искупиться должен по-твоему? — Тобирама иронично, немного исходя раздражением сказал это, хоть лицо и держал, но внешнее спокойствие не соответствовало внутреннему:там колыхало. — Хочу поцеловать тебя. Позволишь? — настырности ему не занимать, совсем не тушуясь от хлёсткого укола, он только распалялся в твёрдости своего намерения. — Мадара ты…пьяный что ли — знал, что нет, первое что в голову пришло, — не издевайся так. — Не издеваюсь. — возразил он уверенно, оставаясь абсолютно невозмутимым, и, глядя в глаза, опасно приближался; дыхание его было у лица, — я правда хочу тебя поцеловать. Довольно давно. Отвоевать твоё желание — было моим единственным шансом. А ты хочешь? Чтобы поцеловал тебя? Тобирама потянул за воротник Мадару, боднул лбом, прошептал: — Целуй уже. Мадара, разводя ему ноги, закинул себе на пояс, устроившись меж ними, уронил его спиной на подушки, как уронил свои губы на его губы, а Тобирама сжал его ногами по-тесному. С виду треснутые, оказались мягкими, горячими, головокружительными. Мадара целовал его влажно, с языком, глубоко и горячо, потом медленно оторвался. Потеряв его губы, Тобирама простонал… Оторвался, потому что Сенджу обнял бёдрами бедро Мадары, потираясь своим жарким желанием… — Ты…хочешь? — осторожно спросил Мадара. Тобирама был румяный — сначала не поняв, но потом поняв по затуманенному взгляду Мадары, о чём речь — он засмущался пуще прежнего. Хотел ли он Мадару? Да-да-да. Но немного страшновато… — У меня никогда не было, хм…с мужчиной, Мадара. — он отвёл глаза и резко задышал. — Понял, — улыбнулся он, не настаивая. — С тебя хватит и поцелуя. Мадара приподнялся, стоя на коленях, скинул он с себя халат, обнажаясь полностью, и, Тобирама увидел его дутые бицепсы, широкую грудь и то, что стояло, вызывающе, мол, смотри, от чего отказался. Следом, не забыл обнажить и самого Тобираму, смыкая раскалённые ладони на самых соблазнительных местах, словно это само собой входящее в программу их развлечения… Учиха потопил его своим поцелуем, губами сминая губы, он целовал и целовал, обхватив бережно руками пылающее алым, изящно очерченное лицо Тобирамы. Тот в свою очередь сжал крепкие мышцы, не переставая шарить по литому рельефу, а возбуждение волнами струилось ниже, ниже, ниже…пока не скопилось там, в паху и, не заставило подавиться языком Мадары, вынуждая просить только об одном. — Хочу. Хочу Мадара, — выстонал он в губы, — тебя хочу. — Тш, понял, понял, одуванчик. Прозвище пошло в народ, но с уст Мадары ладно, ему приятно… — Я всё сам сделаю, не бойся, ладно? — говорил он тепло, с мягкими нотами. — Есть масло? — Нет…давай так. — Глупый, так не пойдёт. — упрекнул он, но интонация отражала улыбку, — а мазь? Она где? Конечно Мадара на грани от возбуждения, но брать всухую и без подготовки — никогда. Пробиваться тисками не хотелось, причинив боли и дискомфорта, особенно в первый раз. Мадара знал — там очень жарко и узко. — Там, на столе. — кивнул он в сторону окна. Мадара резво оказался там. Под блеском луны стальная крышечка сияла, маяком зазывая, потому нашел её сразу. На подходе гроза, на улице было напряжённо, а Мадара спокоен. Он распахнул окно, запуская свежего потока, подумал, что не помешает, так как в комнате скоро будет жарко, влажно и страстно… — Ты же купил её здесь? Для меня…изначально типа как смазку, да? — насмехаясь, спросил Тобирама. — Да и халат скидывать не обязательно было, как и раздевать меня, светя своим…стояком. Целовались же просто…соблазнял меня? Мадара стоял там, у стола, высокий и широкий, обнажённый и возбуждённый, а там, внизу, томление его было твёрдым, уверенным и большим, чей бархат будоражил узором дутых вен. Подойдя, заиграл он бровями томно, мол, да, для тебя, знаешь же…а вот какие цели он преследовал поначалу, этому открытого ответа он не дал, лишь с плутоватой ухмылочкой оскалился по-хищному… Он нетерпеливо зачерпнул мази, наклонился к Тобираме, утягивая в долгий поцелуй, принялся он его готовить — неспешно и мягко. Палец за пальцем, очень медленно, он добавил третий, растягивая долго, до онемения суставов, он сам уже едва терпел чтобы не наброситься, а Тобирама стонал, змеёй вился и шипел, вплетаясь в волосы, когда пальцы давили на подогнутый бугорок внутри. — Всё, иначе я так, без рук… — пронудел Сенджу, вытягивая гласные, он уже изнемогал от желания. — Войди уже. Внизу всё мучительно-приятно крутило, просило и хотело Мадару, а Мадара смазал свою плоть густой мазью, кровь давно болезненно циркулировала только там, вся в паху, она жилами тянулась вниз, тянулась и плоть просилась в припадке уже оказаться внутри. Пропихивался в горячее тело он долго и медленно — шипя и рыча — он тяжёло дышал, а все мышцы свело от контроля над собой. Тобирама склонил голову набок, морщась и хныча, содрогался при каждом слабом толчке, сильно вонзаясь острыми пальцами в плечи и спину. — Будет больно, врежь мне, а то могу с лихвой разойтись, — с возбуждённой хрипотцой произнёс Мадара. — Безумно вкусно пахнешь…такой узенький…долго не продержусь… А Мадара ему целовал лицо, шептал тихие нежности и уже перестал сдерживаться, когда Тобирама кивнул, доверяя ему, чтоб двигался уже. — Сильнее…ах, ещё… Молил он, больно оттягивая волосы, до хруста сжимая длинными ногами, он хрипло стонал. Шептал он Мадаре как ему хорошо, как он хорош, как он его хочет, как ему хочется больше и глубже. Это подкупило рассудок, охваченный возбуждением, и Мадара уже не держался, а брал так, как Тобирама просил, брал податливого, тесного и очаровательного… Всё шло невероятно гладко, скользко, шёлково, становясь до одури горячо. Мадара чуть вздёрнул ногу Тобирамы, закидывая себе на плечо и толкаясь резко и размашисто, углубил и заострил он угол входа, чем вызвал жалобный вскрик, вот тогда всё стёрлось в голове у обоих. — Помочь? Или так… — пробубнил Мадара, сжимая напряженный ствол Тобирамы. — Дадада. — Ну ты чудо…кха…Тобирама, — выдохнул он ему в линию челюсти. Комната стала теснее от охов, вздохов, вскриков. У Мадары в ушах стояли надрывные стоны и всхлипы Тобирамы, влажные и звонкие шлепки кожи о кожи, а собственный ритм сердца барабанил молоточками в висках. Он по-мокрому целовал ему шею, скулы, уши и остановился на губах, стараясь скользить кулаком по чужой горячей плоти в ритме своих толчков. На взмокшего, на растаявшего, на Тобираму накатил нервный, сладкий прилив оргазма и он, судорожно кончая, зубами впился в шею Учихи, болезненно захлебываясь именем Мадары на устах и тягучими стонами из груди. Зарычав, Учиха губами уткнулся ему в скулу, плотно вжал в кровать, бёдрами толкаясь, близясь и к своему финалу, так как собственное имя с губ Тобирамы и его невыносимо тугая хватка мышц вокруг плоти — не щадили, сводя с ума… Все кончилось как вспыхнувшая молния на мрачном небе — быстро, резко, ярко — и гроза гудя каплями брызнула. Тело пробивалось дрожью, а мышцы охватила судорога, всё это после оргазма и у того, и этого. Мадара не выходил, не двигался и припал лбом к мокрому лбу Тобирамы, думая, что ожог зажил, что ему не больно… — Эй, — обеспокоился Мадара, смахивая влагу с глаз Тобирамы, — плачешь? — Заткнись, Мадара. — пряча лицо под предплечьем, выдавил он осипшим голосом, который казался чужим, очень низким. — Хорошо, слишком хорошо… — А ты такой мой и такой красивый, Тобирама. — изливаясь нежностью в груди, не сдержался Мадара от комплиментов, как и не ставил под сомнение, кому отныне принадлежал Тобирама. — Твой… — вторил он ему, соглашаясь и с комплиментом, и с правом на обладание. —Верь или нет, но мне так хорошо никогда и ни с кем не было. — признание Мадары полушёпотом, которого он ранее никогда никому не говорил, на удивление вышло очень искренним. Тобирама со скептицизмом хмыкнул, чуть ли не закатывая глаза, будто он сказал что-то очень глупое, но доподлинно истинное. Тобирама верил. Мадара оскалился, усмехнулся и чмокнул тыльную сторону запястья, губами чувствуя пульс, быстрый и тяжёлый. Они приходили в себя долго, выравнивая дыхание и биение. Тобирама лежал на раскаленной груди: над ухом шумный дождь, бьющий по черепице, а под ухом — ласковый пульс Мадары. Наконец, ленивая дрёма легла на усталые тела.

***

До заката ещё было время, а они уже в Конохе. Мадара по дороге отметил, что они вместе так и не выпили, хотя даже занимались уже любовью, и позвал сходить куда-нибудь, выпить и поужинать сразу после возвращения. На самом деле, он хотел ненавязчиво обозначить свои серьёзные намерения, что та ночь, трепетная и волшебная, много для него значила, может, в разы больше, чем для Тобирамы, как и возникшая связь, которую он хотел укрепить, чтоб Тобирама даже думать не смел, что это было всего на разок, мол, Мадара им воспользовался, вынудив исполнить его похабную прихоть через желание в карты. Просто он не мог иначе подступиться к нему, не хотел отпугнуть, попробовал так, и ведь получилось. Мадара умел строить тактику и побеждать, но стратегом и победителем себя не ощущал, ощущал себя счастливым и влюблённым. Тобирама понял, всё понял, принял и поверил, потому что Мадара сплёл их пальцы воедино, трогательно-бережно чмокнул в лоб и улыбнулся, прежде чем пригласить на выпивку. — Тобирама, сильно устал? — скидывая верхнюю одежду, он разувался, — поужинаем? Заскочили с дороги они сразу к Мадаре, дом которого ближе всех, а дальше к Сенджу, потом на ужин. — Пойдём, завтра же выходной всё равно, — разглядывая обстановку, — а рапорт… — Да там отчитаться то, культурная программа же была? — посмеялся он, — сам сделаю. Переоденусь, потом к тебе, а там на ужин. Ладно? Тобирама кивнул, а Мадара подошёл к нему, на ходу стягивая верх, снял через голову и прижавшись разгоряченным телом после пути — может, из-за возбуждения — он приобнял Тобираму за талию и нежно поцеловал. Целоваться с Мадарой было замечательно… Как камин, из живой крови и плоти, Мадара грел. Как камин, в котором потрескивали дрова от мощи танцующего страстного пламени, тёплый и уютный, он оберегал и заволакивал безопасностью. Улыбнувшись, потеревшись лбом, носом, он пошёл к себе в комнату, но выскочил оттуда уже без штанов, ругаясь, что Изуна стащил его одежду, так как, скорее всего, ленился тратить время на стирку. Просто брал чистое и свежее у старшего брата. А могут ли братья иначе? У Тобирамы с Хаширамой вообще все иначе, нежели у Изуны с Мадарой, он прикинул, мог бы он стащить у Хаширамы одежду, если своя была бы не первой свежести… Никогда. Сам представил, сам посмеялся, а Мадара вышел из комнаты Изуны, вышел и в руках он держал не пропавшие штаны, а листок, тот самый листок, оторванный от блокнота официантки, такой же листок, «копия» их «договора», наверное, хранился где-то дома и у Тобирамы, а может, Тобирама вообще выкинул, так как не терпел лишнего сора в любом виде… Но неужели, неужели Изуна оставил этот листок прямо на своем столе, открытым и обнажённым, ведь невооруженным взглядом хочешь не хочешь, заглянешь на него, тем более, старший брат вернувшийся с дороги, мог принять записку в свой адрес. Впрочем, его это касалось, ибо имя его там торчало, выведенное не очень аккуратным почерком его младшего брата, а рядом расписаны все условия и сроки спора… — Что это? — спросил он, оставаясь обнажённым и помахивая листком; взгляд напряжён, голос немного резковат. Что ответить? Ну конечно он скажет всё как было, сам собирался, травил бы байки о истории возникшей их любви, но только после того, как всё укрепилось бы:они стали официальной парой, возможно, уже жили вместе, но не так скоро и не в таких условиях, когда Мадара без штанов, голый и растерянный, а Тобирама застыл, не зная, как начать. — Вы поспорили на меня? Всё…это, — сделав акцент на последнем, он не сказал это, а прорычал, — было спором? — Неделю провести с тобой и не разругаться, — подтвердил Тобирама, хмурясь, — но я не играл, всё было по-настоящему, Мадара. Его это не очень убедило, потому что он остановил жестом, когда Тобирама ступил к нему, желая обнять, может, упасть на колени и вымолить прощения. — Ты давно мне нравишься, Тобирама. Лезть к тебе не хотел, ты же всегда ко мне прохладно относился, иногда даже смотрел неприязненно, но я всё равно сразу согласился на эту миссию, думал, ну наконец ты меня принял и перестал игнорировать…не хотел упускать шанса сблизиться с тобой, показать себя тем, кто на деле не так уж и плох, как о нём говорят, — он опустил взгляд вниз, скрывая печаль, возможно, боль. — а выходит, всё это было спором, и только по этой причине ты захотел провести со мной время…да и просто обратил внимание. — Мадара, прости пожалуйста что всё узнал так, ты мне очень… — Оставь меня, хочу побыть один. Он смял лист, отшвырнул брезгливо и развернулся, гневно топая в свои покои. А Тобирама остался, но хотел побежать за ним и объясниться, но Мадара попросил оставить его; он его понимал. Мадара не тот, кто говоря «нет» имеет в виду «да». Нет, значит нет, и лезть к нему не надо, значит он очень зол и не в себе. Учихи такие ранимые, чувствительные и тонкие в душе, в этом их проклятие, а не в глазах. Ужинать он пошёл один, но не есть хотелось, а по-свински нажраться, но сделай он это, поползёт к Мадаре… Полуночи не было. Спор он проиграл, а с Мадарой испортил отношения. Было за полночь, когда его трезвого, просто одиноко сидящего за самым дальним столиком, отыскал Изуна. — Так понимаю, я победил? Мадара сильно не в духе. — опускаясь на стул напротив, он цокнул, — выгнал меня. Вот хочу узнать, что случилось? И Тобирама рассказал, всё рассказал. Мимика Изуны, как ртуть, расширяясь от температуры, меняя плотность, мимика его менялась так же быстро на лице от неожиданных поворотов. — Ты торчишь мне желание. — Не сейчас, Изуна. — Сейчас, — Изуна хлопнул по столу, заставив жёстким тоном поднять на себя глаза, — сейчас же иди к моему брату и объяснись. Это моё желание, исполняй. И Тобирама исполнил. Изуна чисто по-учиховски, умел тональностью и взглядом убеждать, очень был похож на Мадару этим, такой же сильный и прямой, как стрела разящая прямо в сердце. Был немного беспечен по воле старшего брата, чья любовь души в нём не чаяла и баловала, взращивая в нём уверенность и гордость до самых небес. Мадара почти всё спускал ему с рук, но мог приструнить распущенного младшего за дисциплину, которую Изуна презирал, говоря, что он живой человек, и ложиться под неживые и бездушные правила не в его натуре. Потому любил действовать по ситуации, по сердцу и зову души. Ситуация с Мадарой не располагала действовать умом, надо было брать сердцем, со всей душой. Он сказал нет, он оттолкнул, но он его ждал, ждал и надеялся, что Тобирама вернётся, возьмёт его за руку, посмотрит в глаза и прогонит сомнения объятиями, не дав ему сгинуть в одиночестве. Как бы ни начался путь их любви — это взаимно. Изуна открыл Тобираме на это глаза. Изуна в прислужниках у самого кровавого Дьявола, за которого убить готов, как крылатый Демон Тьмы, парящий чёрным покровом по небу. Он мстительный и коварный для врагов, но понимающий и проницательный для своих, дерзкий и вольный, прямо необузданная стихия, плевать он хотел на правила, что после полуночи в гости нельзя, как и плевать на приличия, потому вдогонку кинул «расскажешь потом, хорош мой братец в постели или нет», заливаясь вульгарным смехом. Такой у них квартет — Бог Шиноби, Кровавый Дьявол, Демон Тьмы и Тобирама. Он нашёл Мадару у него дома, на его же веранде, задумчиво тянущегося мыслями в ночное небо. В Конохе было тепло и уютно, не так жарко и душно. Пахло родными краями и свободой. Мадара без взора его почувствовал, вздрогнул, будто Тобирама коснулся его. Учиха сидел домашний, а мир под его ногами принадлежал ему, который он делил с Хаширамой. Тобирама подошёл к нему, присел рядом, уткнулся лбом в его спину с кроваво-белоснежным веером, прикрытыми непослушными волосами, вдыхая память об их ночи. Они мягкие и атласные, хотя по виду не скажешь. Крепкие плечи, чья косая сажень шире неба, они нуждалась в хрупких объятиях. — Ты мне так нравишься, Мадара. Прости пожалуйста… Чуть-чуть шепнул он в лопатки, надеясь, достучаться через них до их владельца. Конечно он услышал, услышал бы даже будь глухим. Тобирама, журчащий ручей, бьющий ключом, щекотя прохладой, остужал он ступни, кончики пальцев и нутро со злобой, а Мадара всегда полыхал. Полыхал долго и много, но злиться на Тобираму было невозможно. Не либидом единым объединенные — хотя, оно тоже имеет место быть — они хотели делить покои, с интимом или без, а просыпаться рядом. Мадара сорвался, сорвался и всё рассказал, глядя в глаза, чья багровость гуще венозной крови, он схватил овал Тобирамы, пропорциональный и идеальный, он говорил, что он ему давно нравился, как он хотел быть с ним и делить одну жизнь на двоих. Не жизнь шиноби, а людей, потому что он был человеком, а Тобирама человеком ещё лучше. И то, как он поранился до души, с дуру, по характеру, когда узнал про спор. Если бы симпатия Мадары проросла там, в стране Чая, чей тропический климат благоприятен для ростков чая, но губителен для кожи Тобирамы, он бы так болезненно не реагировал, если бы симпатия его пробилась сквозь кислую почву молодыми побегами там, в стране Чая, он бы посмеялся из-за спора. Но когда чувства пустились корнями глубоко, перевиваясь через клетку из рёбер прямо в сердце, таил он на него не просто симпатию, а любовь уже давно, ему стало больно и обидно, что на него он повернул свой взор только из-за спора… Мысли лезли, как любому влюблённому человеку, чья уязвимость соразмерна воину без доспеха и меча в открытом поле, он подумал, а что если это всё игра? Со свечами. Ох, вот же он испугался, что Тобирама просто вернул ему карточный долг, разделил с ним ночь в постели и махнул рукой. Этого он боялся. Это всё он сказал. А Тобирама слушал-слушал-слушал. Потом пустил смешок ему в лицо, с оскалом посмеялся, словно он не страхи Учихи пришёл развеять, а оправдать. Но это было нервное, умилительное с глупости и великолепности Мадары, чей образ для него теперь священен и он готов молиться на него, возвести алтарь и боготворить, пусть он дьявол крови. Если даже так, пусть он кровопийцей вонзится клыками, пусть вкусит его крови и насытится. На это он готов. Тобирама тоже всё ему сказал А глаза Мадары — в которых словно окунули ночное небо, в них тонули звёзды и Тобирама тоже — глаза его смотрели на него с окончательным выбором, раз и навсегда, каждый день, в них только:Тобирама-Тобирама-Тобирама. Опаляющий поцелуй и долгие объятия развеяли проклятие недоразумения. — Мой первый поцелуй был с тобой. — между ласками и тактильностями вдруг признался Тобирама. — Ну кроме той пятилетней девочки. Честно говоря, Мадару удивили оба факта, но он не понимал:какой больше шокировал. — Эй, мне тоже было пять! — уточнил он, осознавая, как это прозвучало. — Ты целуешься лучше. — Ты у меня такая прелесть. Вдруг то было твоим грязным секретом…я рад… — затылком потёрся он об острые колени Тобирамы, ухмыляясь довольно, — рад, что тебе было пять. Что пятилетку обогнал тоже рад. Мадара потянул его за ворот, чмокнул размашисто в губы со вкусом и выпустил, а Тобирама облизываясь, выпрямился резко, словно напружиненная ветвь молодой ивы. — Я люблю тебя, Тобирама. Спасибо что поделился своим первым поцелуем. И этой…попкой. — дерзко и нахально скривился он в наглой усмешке. — Ха, да пожалуйста, на здоровье. — ядовито съязвил он, щурясь, но то в попытках сморгнуть смущение, — тоже люблю. Тебя дурака. Рокочущий хохот Мадары запустил приятную вибрацию по телу; признание ему понравилось, комплимент тоже. — А ты мог заплакать? — вкрадчиво спросил Тобирама, оглаживая волосы Мадары, который лежал у него на коленях. — Конечно мог, держался, а ты пришёл. — Думал, не плачешь никогда. — Я не человек по-твоему? Могу, если очень больно, вот здесь. — Мадара привстал, присел и взял ладонь Тобирамы, прикладывая её себе на грудь — в районе сердца — и сжал, затем он преподнёс его руку к губам, прикрыл умиротворённо веки и чмокнул пульс на запястье. Мадара был человеком, живым и с хрупким сердцем, а не кровавым дьяволом. Отныне они вместе под одним небом, где на одного теперь приходится две жизни — собственная и та, чью они поклялись оберегать до последнего вздоха — жизни друг друга.