Cuiusvis hominis est errare

«Каждому человеку свойственно ошибаться, но только глупцу свойственно упорствовать в своей ошибке». Веритас Рацио помнил это изречение Цицерона так же чётко, как законы термодинамики. Ошибки были естественным побочным продуктом эволюции разума. Но то, что лежало сейчас перед его глазами, не было поиском истины через тернии — это было интеллектуальное преступление. Методично обводя красными чернилами очередное когнитивное убожество в работе студента, я не могу не задуматься о том, стоит ли мне повысить проходной балл для одного только допущения к моим лекциям в Гильдии Эрудитов. Люди должны прилагать усилия. Они обязаны пройти через болезненный катарсис рождения истины и, наконец, излечиться от своей главной патологии — посредственности. Они должны… — Доктор Рацио, к вам можно? Три коротких, робких стука. Лампа над моей головой раздражающе мигает, прерывая мысль, и белый — хотя теперь скорее на три пятых залитый багровыми исправлениями — лист перестаёт приковывать моё внимание. Я поднимаю взгляд. Хромированные панели стен, стерильный свет, книги, расставленные в строгом соответствии с библиографической и логической иерархией… Не глядя на замершую в дверях ассистентку, я чувствую, как этот кабинет душит меня. Несмотря на идеальную геометрию пространства, он посредственен. Как и я сам. Девушка оставляет на углу стола плотный конверт из металлизированной бумаги и ретируется так поспешно, словно боится заразиться моим дурным расположением духа. Я долго смотрю на это письмо. Смотрю так пристально, что, кажется, молекулярная структура конверта должна под под моим взглядом распадаться на атомы, а сам он — доползти до утилизатора и извиниться за своё существование. Но извиняться здесь стоит мне. За то, что я всё ещё недостаточен. Это очередное письмо с космической станции «Герта». И я знаю его содержимое наизусть, даже не вскрывая спайку. «Ваш вклад неоценим, доктор Рацио, однако Общество Гениев в данный момент не видит необходимости…» С сухим вздохом я отправляю конверт в мусорную корзину, где уже покоятся три точно таких же трупа моей академической гордости. Медленно провожу ладонью по лицу, прижимая пальцы к надбровным дугам, силой подавляя нервное подёргивание мышц. Это всего лишь отказ. Я не должен терять лицо из-за высокомерия горстки заносчивых умов. И всё же… чего мне не хватает? Я задавал себе этот вопрос в стотысячный раз, выстраивая ментальные графики, сравнивая свои показатели с их достижениями. Ответ всегда оставался неизменным, выбитым на подкорке раскалённым железом: я посредственность. Даже имея восемь докторских степеней, даже ведя за собой толпы последователей, пытаясь вылечить эту вселенную от невежества, я… не такой, как они. Возможно, мне не хватает присущего всем истинным гениям безумия. Мне доводилось лично лицезреть членов этого закрытого клуба. Герта — квинтэссенция холодного нарциссизма, женщина, запершая себя в теле фарфоровых шарнирных кукол, чьи мимолётные, брошенные на салфетках черновики Межзвёздный Мир выкупает за миллиарды кредитов. Скрюллум — механический аристократ с моноклем, чья вычислительная логика граничит с абсолютным, пугающим божественным фатализмом. Каждый из них смещён по фазе. Каждый из них безумен. И, конечно, Жуань Мэй безумнее их всех. Я критиковал Герту за её ребячество, Скрюллума — за излишнюю мягкость к органическим формам жизни, но в отношении Жуань Мэй мой аналитический аппарат пасовал. О ней невозможно было говорить в терминах сухой критики. Мне хватило одного-единственного визита в её закрытый сектор на космической станции, одного взгляда из-под гипсового бюста альбатраса, чтобы осознать всю бездну и великолепие её сумасшествия. Я видел её творения. Живые, дышащие существа с кошачьими повадками и кондитерской текстурой плоти, созданные из синергии человеческой эмпатии и питательных растворов. Но то были игрушки. Настоящее откровение ждало меня в изолированной зоне изолированной капсулы. Скаракабаз. Искусственно выведенный Эманатор Распространения. Чудовище, способное пожирать звёздные системы, ради сдерживания которого в древности жертвовали целыми цивилизациями. Она вырастила бога погибели в чашке Петри. И пусть это создание прожило всего пятьдесят шесть секунд, прежде чем рассыпаться мерцающей звёздной пылью, этих пятидесяти шести секунд мне хватило, чтобы пережить ментальный паралич. Моё сердце никогда не билось в таком диком, аритмичном темпе, как в тот миг. Жуань Мэй. Её имя звучало как мягкое, гипнотическое тремоло струн жуани, на которой она так любила играть в перерывах между расщеплением геномов. А шлейф её присутствия всегда сопровождался едва уловимым, горьковато-сладким ароматом цветущей сливы. Как нечто настолько хрупкое, изящное, облачённое в шелка бирюзовых оттенков, способно конструировать апокалипсис ради чистого научного любопытства? Для этого нужно быть не просто учёным. Нужно быть богом, не знающим морали. И это безумие было неотъемлемой, самой прекрасной частью её фрактальной личности. Это стало моим личным проклятием. Осознанием того, что солнце Общества Гениев сожжёт мои восковые крылья, стоит мне подлететь ближе, оставив меня умирать в болоте собственной ограниченности. Но я уже не мог отвести глаз. Я начал собирать информацию. Мой личный терминал превратился в архив её биохимических изысканий, её заметок о волновых функциях живой материи, её редких комментариев к Виртуальной Вселенной. Я препарировал её труды, как анатом, жадно выискивая крупицы её мыслей. Я был сражён. Восхищён до тошноты. И слишком горд — или слишком труслив, — чтобы просто подойти к ней и заговорить на равных. Но фортуна — дама с извращённым чувством юмора. Моя работа над симуляцией метавербальных пространств и кодированием поведенческих паттернов Эонов оказалась достаточно весомой, чтобы Скрюллум привлёк меня к оптимизации расчётов Виртуальной Вселенной. Тот день отпечатался в моей памяти с точностью до миллисекунды, как нерушимое уравнение Архимеда. Космическая станция «Герта». Сектор управления. Воздух здесь всегда пах озоном, перегретыми серверами и дорогим чаем, который Герта держала исключительно для визитов Скрюллума, хотя ему пожалуй подошло бы машинное масло. Огромные голографические экраны проецировали бесконечные каскады неонового кода — саму ткань формирующегося цифрового космоса. — Логические цепочки в третьем суб-секторе демонстрируют девиацию на ноль целых четырнадцать сотых процента, — раздался размеренный, щелкающий аудио-синтез Скрюллума. Механический гений замер перед центральной консолью, его монокль мерцал мягким лазерным наведением. — Это допустимая погрешность для симуляции Эона Памяти, однако, доктор Рацио, ваши алгоритмы могли бы стабилизировать матрицу. — Мои алгоритмы безупречны, дорогой Скрюллум, — сухо отозвался я, скрестив руки на груди и не снимая гипсовой маски. — Погрешность возникает из-за хаотичной архитектуры ядра, которую мадам Герта считает «интуитивным дизайном». В науке нет места интуиции. Есть лишь расчёт и глупость. — Эй! Я вообще-то всё слышу через этот терминал! — высокий, капризный голос Герты раздался из динамиков куклы, сидящей на краю стола и безразлично болтающей шарнирными ногами. — Моё ядро великолепно. Если твои формулы не могут адаптироваться к божественной искре Эонов, Веритас, возможно, тебе стоит вернуться к чтению лекций первокурсникам? Я собирался поставить её на место развёрнутой триадой о вреде детского эгоцентризма в фундаментальной физике, но слова застряли у меня в горле. Автоматические двери шлюза с тихим шипением разошлись. — Каковы результаты первого бета-теста? — мелодичный, тихий голос наполнил пространство комнаты, мгновенно заглушая и ворчание Герты, и стрёкот процессоров Скрюллума. Она вошла мягко, едва касаясь подошвами туфель глянцевого пола. Свет мерцающих мониторов отразился в её небесно-бирюзовых глазах — глубоких, отрешённых, направленных словно бы сквозь нас, вглубь собственных мыслей. Это был тот самый голос, который, согласно отчётам Гильдии, мог усмирить рой чудовищ, заставив их рассыпаться в прах под аккорды её жуани. — О, Жуань Мэй, ты наконец-то соизволила явиться, — Герта скрестила руки, с напускным недовольством глядя на вошедшую. — Первое тестирование почти завершено. Наш приглашённый доцент как раз критикует мою работу. Жуань Мэй даже не повернула головы в сторону куклы. Она плавно скользнула к центральному терминалу, на ходу заправляя длинную прядь тёмных волос за ухо. Её пальцы, тонкие и изящные, зависли над сенсорной панелью. Она пахла весной. Горьким зелёным чаем и лепестками слив, распускающимися вопреки ледяному вакууму за окном станции. — Архитектура ядра стабильна, — тихо произнесла она, изучая каскады цифр. Её взгляд на долю секунды задерживается на строках кода, которые внёс я. — Но эти корректировки… логика распределения нейронных связей в симуляции органики выполнена весьма изящно. Скрюллум, это твоя работа? — Моё почтение, Жуань Мэй. Нет, данные вычисления принадлежат доктору Рацио, — ответил робот, сделав лёгкий наклон головы в мою сторону. Она повернулась. Медленно. Её бирюзовые глаза сфокусировались на моей гипсовой маске. На мне. В её взгляде не было восхищения или признания — лишь лёгкое, едва заметное научно-исследовательское любопытство, с каким энтомолог смотрит на новый вид цикады. — Доктор Рацио, — повторила она, словно пробуя моё имя на вкус. — Пропорции вашей волновой функции весьма… любопытны. Приятно познакомиться. Она кивнула мне — вежливо, отстранённо — и тут же вернулась к экрану, потеряв ко мне всякий интерес. Для неё я был лишь строчкой эффективного кода. Полезным инструментом. Ещё одной мимолётной деталью в её бесконечном поиске ответов у Эонов. Наше взаимодействие в тот день продлилось не более трёх минут. Она появилась как эфемерный призрак, перевернула мой внутренний мир одной фразой и исчезла в глубинах своих лабораторий, оставив меня наедине с моим поражением. Настоящее время. Аудитория Рацио. Я содрогаюсь, выныривая из глубин памяти. Мел в моих пальцах ломается надвое с сухим, оглушительным треском, возвращая меня в реальность душной аудитории Гильдии. Её присутствия никогда не было достаточно. Три минуты на станции. Две фразы в закрытом чате разработчиков. Жалкие крупицы данных. Этого мало. Её образ, запечатлённый на сетчатке моих глаз, начал преследовать меня повсеместно. Я видел её силуэт в проёмах дверей, чувствовал фантомный запах слив в стерильных коридорах, ловил себя на том, что мысленно спорю с ней во время составления графиков. Сначала я отрицал это. Я списывал это на переутомление, на когнитивную ошибку, на дефицит серотонина. Я принимал седативные, увеличивал нагрузку, но её фантом лишь становился чётче. В конце концов, пройдя все стадии академического отрицания, я был вынужден признать поражение перед собственной физиологией. Я одержим. Одержим единственной женщиной, чей холодный гений заставил мои колени дрожать. Но одержность действительно разумного человека никогда не остаётся в рамках нормального. Интеллект — опасное оружие, когда он подминается под нужды безумия. Мне было необходимо наполнить каждый сантиметр своего личного пространства хотя бы мизерным, суррогатным ощущением её присутствия. Мне нужен был постоянный объект для изучения. Для утоления этого удушающего голода. И тогда мой разум, мой проклятый, извращённый разум пошёл мне на руку. Жуань Мэй — отшельник. Она не ищет компании, она не знает о моём существовании, а моя гордость никогда не позволит мне ползать перед ней на коленях, вымаливая внимание. К тому же, я убеждал себя, что этот интерес — временный. Чисто научная фиксация на недостижимом объекте. Стоит мне пресытиться ею, стоит мне видеть её каждый день, увязнуть в рутине её присутствия — и эта иррациональная дофаминовая петля разорвётся. Одержимость пройдёт. Мне просто нужно лекарство. Симулятор. По моим собственным, хирургически точным расчётам, с использованием украденных и модифицированных чертежей марионеток Герты, мне под силу создать это. Я заменяю сломанный кусок мела на новый, оборачиваюсь к притихшим студентам и чеканю холодным, ровным голосом, пока внутри меня расправляет крылья жуткое, тёмное предвкушение: — Итак, господа. Запишите тему следующего раздела: «Моделирование антропоморфных симуляций в закрытых системах». И не дай бог кому-то из вас ошибиться в базовых расчетах. Сегодня вечером я вернусь домой. Я открою запертый шкаф. И моя идеальная марионетка Жуань Мэй — моё величайшее счастье и мой самый постыдный, грязный секрет — наконец откроет свои пустые стеклянные глаза.