Месяц

***

Любому, кто смотрел на Хитоши Шинсо, становилось понятно — он не мог спать. Но никто не понимал, как это ощущается. Лежать в кровати часы подряд с закрытыми глазами, или оглядывая темные углы своей комнаты, чувствуя сонливость, желая уснуть, но не будучи в силах это сделать. Потом заснуть тревожным сном, несколько раз проснутся, окончательно оклематься только в три часа дня. Недосып делает с человеком некоторые вещи. Шинсо теряет энергию, подвижность, желание вообще что либо делать и вкус к жизни. Когда так долго не высыпаешься, уже ничего не хочется. Что хуже всего, так это то, что снотворные ему помогают, но в курсе приема стоит месячный перерыв. И он пытается пережить этот месяц, с трудом держась на ногах и глядя в потолок. Он должен иметь достаточно воли, чтобы не начать принимать те таблетки снова, только в течении этого месяца. У него была чудесная баночка на сто двадцать капсул, которая теперь стояла и пылилась. Он прожигал её взглядом. Раньше он принимал их несколько месяцев без перерывов, но Заши и Шота заметили это, и теперь… Он не может попасться на том же снова, и они очень беспокоятся за него, потому что вероятно его организм выработал некоторую зависимость, и его родители сходят с ума, но стараются поддержать его. Мидория тоже узнаёт (так как с тех пор, как они начали встречаться, он практически является членом семьи), и когда ему становится известно, он молчит некоторое время, что хуже, чем если бы он бормотал, а потом они обнимаются, хотя Шинсо и не до конца понимает, почему это грустно. Хитоши думает, что, может, с ними он сможет справиться с этим. Изуку, Шота, Заши — все они рядом, чтобы помочь. Всего на месяц, да? Первые дней десять всё может даже идёт не совсем плохо. Шинсо более или менее в порядке, функционирует на обычном уровне, но потом его время засыпания просто увеличивается и увеличивается и он без понятия, что делать. Он всё дольше лежит с закрытыми глазами и слушает бесконечный внутренний монолог, потому что голос в его голове, очевидно, никогда не затыкался в такие ночи. Хитоши не то, чтобы думает о том, о чём хочет думать, это скорее непроизвольно. Он как работающая вхолостую атомная электростанция. Иногда поток его собственных мыслей ускользает, как что-то далёкое, как радио на фоне, а иногда он прислушивается. В этот момент речь может идти как о какой-то чуши, вроде фильма, который ему недавно понравился, так и о каких-то вещах, о которых он не хочет слышать. Например, тот (совсем недавний, и ещё не ставший нормальным) случай, когда Изуку похитила Лига. Шинсо сходил с ума, думая о том, что было, о том, как его парень пострадал тогда. Ему было тяжело знать, что никто из них не был в безопасности, не на самом деле. Да и он… Он ничего не смог сделать во время похищения, никак не помог. Пускай это не была вина Хитоши, это было обстоятельство, над которым он не имел контроля, которое он никогда не выбирал, всё ещё было это чувство беспомощности, сидящее в его лёгких. Его тошнило когда он думал об этом. Сны Шинсо были странными, бессвязными и утомляющими. Он будто бредил. Иногда это было забавно, иногда бессмысленно, а иногда просто страшно. Хитоши не был уверен, действительно ли они отражают некую тонкую материю его подсознания, или комбинируются случайно. Изредка, когда несколько раз подряд просыпался и засыпал, сны становились такими реалистичными, что он с трудом вспоминал, что было в чего не было. Ну почему просто заснуть так тяжело? Шинсо набирает воздуха в лёгкие и судорожно выдыхает, намереваясь встать, чтобы налить себе воды. Уже пол четвертого утра. Самое тяжёлое — вырваться из потока мыслей, чтобы сделать то, чего он хотел уже пару часов назад, но просто… Не делал этого. Хитоши честно не знает, почему. Будто мысли засасывали его тем глубже, чем дольше он лежал. При том, ему не нравилось в той воображаемой тюрьме, что без спроса создавали ему бесконечные мысли. Он порядком уставал от голоса в своей голове, и всё равно не мог перестать его слушать. Шинсо наливает себе стакан воды и выпивает его залпом, потом наливая ещё один. Сколько же он откладывал поход за водой? Он встаёт у окна на кухне, медленнее выпивая второй стакан, и смотря на улицу, где падал снег. Снежинки кружились у вывесок аптеки и магазина на первом этаже дома напротив, опадая в тонкий слой на земле. Это было освежающе, по сравнению с тем, каким затхлым он себя чувствовал. Просто, лёжа так долго без движения, он чувствовал себя не очень хорошо. Ему стоило сменить одежду, расчесаться, умыться, потому что, как он знает, это помогло бы ему почувствовать себя чуть лучше. Может быть, он даже смог бы, наконец, заснуть. Это не помогло. Был уже четвертый час. Он лежал в другой одежде, расчесанный, умытый, и Шинсо даже открыл окно, ничего, ничего не изменилось. Блядство.

***

Следующий день в UA был утомительным. Просыпаться после ночей вроде той, что у него была (на самом деле, теперь у него были только такие) не становилось легче. Как он справлялся с этим раньше? Подняться с утра требовало не просто воли, а скорее подвига. Подвига, к которому Хитоши не был готов, и которого он не хотел. Как отвратительно. Это всё был какой-то бесконечный порочный круг, потому что каждую ночь он ложился в кровать, надеясь, что теперь будет лучше, но не было, и он еле вставал, а потом снова и снова. Ему казалось, что он даже просыпался от беспокойного сна всегда в одно и то же время. Он вытащился на кухню, отказавшись волочить за собой одеяло (хотя очень хотелось), потому что он не был маленьким ребенком. Наверное. Заши и Шота встретили его со своим обычным настроением — усталым и спокойным для Айзавы и энергичным для Ямады. Негромко трещало стоящее на подоконнике радио. На столе стоял наполовину пустой кофейник с дымящимся напитком, который Шинсо поспешил налить в кружку с котом и выпить. На самом деле он предпочел бы добавить в него сахара, но для начала ему нужно было просто проснуться. Мало кто знает, что Хитоши любит сладкий кофе. Вообще, он, конечно, готов выпить любой кофе, особенно когда он спал пару часов, но больше всего удовольствия нму принесет именно сладкий. В идеальном варианте это должен быть кофе, смешанный с какао. Шота насмешливо глянул на него, после того как он опустошил чашку залпом. Заши был занят приготовлением завтрака, и не мог видеть этой сцены, ведь иначе он бы уже возмущался по этому поводу. На нём не было костюма — уроков у него сегодня не было, но он ехал на радиостанцию днём, а потом был вечерний патруль. В общем, в школу его вёз отец. Как-то так решилось, что он называл Шоту — отцом, а Заши — папой. Чаще он обращался к ним по имени, все ещё не привыкнув, но про себя он называл их в основном отцом и папой. Шинсо свалился на стул. Он выглядел забавно с его растрепанными (более, чем обычно) волосами, всё ещё щурящимися ото сна глазами, и помятой пижаме Сущего Мика, ворот которой забавно съехал. Хитоши был готов пускать слюни прямо на стол, если бы не кофе. Через пару минут Ямада поставил на стоил три тарелки с горячим омлетом, на который они все накинулись. Тренировки и уроки проскочили перед его глазами, как калейдоскоп, на секунду открытый но уже отложенный в сторону. Глаза, кстати, болели. Он клевал носом, был невнимателен, через минуту забывал то, о чем думал, рассредоточиваясь. Шинсо походил на зомби, шатаясь из стороны в сторону. По ночам он долго не мог заснуть, а по утрам наоборот — проснуться. Доходило до смешного, когда он буквально спал по минуте, находящиеся в интервале между десятком будильников, и все ещё не мог встать. Это просто издевательство. Впервые в жизни Хитоши заснул в машине по дороге из школы, когда папа забирал его. Он никогда не спал в них, так как в целом тяжело засыпал и ему нужен был полный покой, чтобы сделать это (в основном) но сейчас… Сейчас он спал в машине, положив щеку на дверь машины, под обеспокоенным взглядом Заши. Забавно, что даже во время этого короткого сна, он всё ещё успевал видеть сны. Его заставил проснуться кошмар об аварии, который прервался до того, как он и Заши мучительно умерли бы. Он всё ещё не сорвался только из-за какого-то невероятного упрямства. Или, может, потому, что он расстроил бы своих близких? Особенно Изуку. У него все ещё не выходила из головы его реакция. Ему казалось, что все было не настолько плохо, но Мидория, очевидно, считал иначе, продолжая подбадривать его все время. Может, Шинсо это бы и разозлило, но, во первых: это был Изуку. Во вторых: он правда нуждался в постоянной поддержке, и не представлял, как справлялся без неё. Без руки, держащей его руку, или спину, или край блейзера; без плеча или колена, прижимающегося к его плечу или колену; без этих тихих подбадриваний, которые издавал Мидория, и на которые Хитоши в основном отвечал невнятными звуками или абсолютно бессмысленными предложениями с перепутанными словами, произнесенными неправильно. Изуку пошёл домой к Хитоши после уроков, оставаясь рядом в этот, очевидно, более тяжёлый день. Шинсо отчаянно отказывался как-либо называть то, что с ним происходило, как и все они отказывались, но когда он думал об этом дольше — чем ещё это могло быть? Вот почему он и нуждался в том, чтобы его остановили. Его организм должен иметь возможность существовать самостоятельно, без дополнений, позволяющих ему выполнять одну из базовых функций существования, иначе ему придется тяжело в будущем. Это… Давило на него. Снотворные только в один месяц из двух, или он не сможет с них слезть. Мидория делал какие-то записи в своём блокноте рядом с ним, пока он сидел на кровати, прижав колени к груди, полностью закутанный в плед. Наверное, когда-нибудь все будет в порядке. Но путь казался слишком долгим, а Шинсо уже устал идти. Насколько слабым он был? Он не мог нормально думать, спать, конечно, он никогда не мог защитить Изуку когда тот нуждался в этом, хотя сам постоянно получал помощь — он абсолютно не заслуживал этого. У него были все эти теплые чувства к Мидории цветущие прямо в его груди и его горле, он обожал своего парня, но иногда боялся, что недостаточно хорош для него. Хитоши был таким сплошным беспорядком — усталым, помятым, плачущим беспорядком. Стоп, нет, в какой момент он заплакал? — Тоши? Ты в порядке? Шинсо заметил, что по его щекам текли слезы, он плотно сжимал пальцы в пледе на коленях, а его челюсть непроизвольно сжалась. Он беспомощно посмотрел на Изуку. Господи, что с ним не так? Мидория поспешно встал из-за стола, подходя к Хитоши и обнимая его, садясь рядом, тоже накидывая на себя плед. Шинсо прижался к нему, дав гладить себя по спине, и расслабил плечи, когда холодная рука Изуку легла ему на лоб. Это уменьшило его головную боль. Руки Мидории почти всегда были холодными — кровь плохо циркулировала. Он часто пытался согреть их о горячие кружки, горячую воду, и иногда кожу Хитоши. Это было мило и грустно. Они не всегда были такими. Когда-то он был мальчиком с теплым руками, и, честно говоря, Шинсо мог себе это представить. Это шло Изуку и его характеру. От этих мыслей он лишь заплакал сильнее в руках Мидории. Почему он не мог быть рядом, когда его парень ломал кости? Он всегда мог лишь сидеть у его больничной койки и смотреть на эту вымученную, кривую улыбку, пока Изуку не заплачет, не выдержав взгляда, не в силах больше поддерживать искривление губ, которое должно было подбадривать. Хитоши был таким бесполезным. Шинсо жалко хныкнул, ткнувшись головой в руку Мидории. Голова всё ещё болела, и он всё ещё плакал. Пальцы покрутились на ткани толстовки Изуку, который пытался утешить его. Челюсть Хитоши наконец позволила ему говорить, тогда он хрипло и скрипуче заговорил. — Прости меня. Изуку выглядел потерянно, когда его мыслительный процесс разделился на попытки понять ход мыслей своего парня, попытки успокоить его, и о чем бы ещё он не думал в тот момент. — За что, Хи-чан? — Я никогда не помогаю тебе. Тебе не на кого положиться, а я всегда опираясь на тебя. Это нечестно. Прости меня. Я просто… бесполезен. — Хей, это неправда — он звучал мягко, но слегка нахмурился, чтобы выглядеть немного грозным — Я полагаюсь на тебя, просто у тебя сейчас тяжёлый период. Это нормально. А на счёт Лиги мы уже говорили. Ты не несёшь ответственности за мои решения, а я всегда бросаюсь в пекло, и ты не обязан меня защищать, потому что иногда… — Изуку сделал паузу, чтобы грустно и искренне посмотреть ему в глаза. Теперь они оба плакали — …Иногда ты можешь только встретить меня в больнице после. Это нормально. Таковы последствия моих выборов, и я ни о чем не жалею. Шинсо вжался в него и уткнулся в шею, после того как услышал, как дрогнул голос Мидории в конце. Он не жалел, но это не значит, ему не было больно. Они посидели пару минут. Хитоши был готов оставаться так сколько угодно, а Изуку нужно было немного успокоиться, чтобы снова начать говорить. — Знаешь, когда я смотрю на тебя, я иногда вспоминаю себя до UA. Пожалуйста, никогда, никогда не называй себя бесполезным. Ты не такой, Хи-чан. — Я… — ему хотелось возразить, но потом он понял, что, должно быть, его парень прав — Хорошо, Изу. Они устроились в кровати лёжа, до сих пор обнимаясь, и ещё пару минут промолчали, пока Шинсо не задал вопрос. — Почему я напоминаю тебе себя до UA? Мидория вздохнул, думая, как ответить на вопрос. — Из-за того, как ты хочешь стать героем, хотя многие люди говорят тебе, что ты не подойдёшь для этого. — Кто-то говорил тебе, что ты не можешь быть героем? — Хитоши поднял брови. Он уже не плакал, но его глаза были красными и на щеках застыли соленые дорожки — Ищу, ты буквально был рожден для этого. Я не могу представить, кто мог тебе такое сказать. — Все, вообще-то. Взгляд Мидории немного опустел, когда он посмотрел на Шинсо. — Я не смог бы скрывать от тебя это вечно, не так ли? Рано или поздно, мне пришлось бы сказать. — Он сглотнул, и его голос вернулся к прежней дрожи — Все считали меня беспричудным раньше. Я очень поздно активировал причуду, из-за того, какая она сильная. Если бы я попытался сделать это раньше, мод руку бы не сломало, а оторвало. — Мидория усмехнулся, пока Хитоши смотрел на него с ужасом — Это не вся правда, но это больше, чем я кому либо рассказывал. Я надеюсь, что этого будет не слишком много для тебя.

***

Изуку было видно, как Шинсо пытался переварить это. По его выражению лица был виден сложный мыслительный процесс, пока он, казалось, переосмысливая всё, что когда-либо знал. Вдруг осмысление сменилось слезами, когда взгляд Хитоши вернулся на его лицо, и он начал извиняться за всё, что сказал ему на спортивном фестивале. Это… Ну, отчасти, Мидория на самом деле хотел этого, потому что те слова ранили его, но это не давало ему понять, не изменилось ли случайно мнение его парня о нём к худшему. — Я… Хи-чан, всё нормально, я не обижаюсь на тебя, но мне нужно знать, повлияет ли то, что я рассказал, на наши отношения- Он не успел продолжить и сказать, но не винил бы его, если бы они расстались после этого, когда был перебит. — Нет! Изуку, я бы никогда не стал относиться к тебе хуже из-за этого. И, на самом деле, для меня не важно, есть у тебя причуда или нет. Я люблю тебя не за неё. Не твоя причуда поддерживала меня всё это время, и не она… Не она сделала тебя героем для меня. Ты сам. С недоумением Шинсо наблюдал за синим экраном Мидории. Его лицо застыло с распахнутыми глазами и ртом, а потом он снова заплакал, но, что важнее, он улыбнулся. Резко и ярко. Почти так, как когда спасал кого-то то. Изуку пытался убедить Хитоши в том, что он на самом деле делает для него что-то, потому что, честно говоря, никому ещё Мидория бы даже часть своей тайны доверить не смог. Это должно было доказывать исключительность Шинсо, разве нет? Просто, в процессе Изуку забыл, насколько действительно это принятие было важным для него. Что он никогда не получал таких слов раньше. «Мне не важно, есть у тебя причуда или нет»… Возможно, Шинсо даже не было важно, приносил ли Изуку какую-то пользу или нет, кто знает? Может, Хитоши смог бы любить его, даже если бы он был бесполезен. Мидория с теплым чувством в груди обнаружил, что Шинсо заснул в его объятиях. Судя по всему, эмоциональное истощение было слишком сильным, чтобы оставаться в сознании. Изуку весело ухмыльнулся, прижимаясь чуть ближе, и тоже начиная засыпать. Конечно, бессонницу Хитоши не излечил бы один хороший разговор. Но ему стало чуть лучше, и он смотрел в будущее смелее, чем раньше. И, возможно, он стал реже видеть сны.

***