Восьмой дом. Исповедь судьбы

      Рождество прошло. Праздник наступил четко по календарю. Я не помню деталей. Я теперь уже вообще мало чего помню о тех днях. В памяти не осталось ни вкуса праздничных блюд, которые фрау Шнайдер с такими стараниями готовила, ни тем более сути разговоров, что велись за столом. Все это ускользало от меня и я не придавал этому значения. Помню только, что отец сидел напротив меня и мы говорили с ним о политике, о погоде, о французской кампании. Мне было все равно о чем говорить, я просто выдавливал из себя слова, достаточные для разговора. Нас за столом было всего трое — я, фрау Шнайдер и отец. Мари не было. Мари.       Ее уход накануне праздника оставил в моей душе не просто брешь — он разрушил что-то необычайно важное. И последствия этого удара до сих пор преследовали меня. Стоило только на секунду остаться в тишине, как сознание услужливо подбрасывало непрошеные, болезненно четкие воспоминания. Казалось, что я вспомнил все моменты, проведенные с ней, даже те, что казались давно утерянными. Вот ее руки, лежащие на моем мундире. Ее нежные глаза. Ее смех, когда я неудачно пошутил. Вот шорох ее платья в коридоре и слова любви. Я не мог контролировать эти воспоминания. Они возникали в моей голове как вспышки, как неотвратимый звон после разрыва снаряда. Это изматывало сильнее чем работа с картами.       Общая обстановка, царившая зимой в Берлине странным образом возвращала меня в детство. В те годы когда я — еще будучи ребенком — был свидетелем разгорающегося пожар Великой войны. Та же темнота, тревога, дефицит и война. Тогда я днями напролет был с фрау Шнайдер и практически не видел отца, что пропадал на фронте. Но вот история совершила виток. И мы поменялись местами. Теперь я пропадал на фронте, оставив все, что мне было дорого, в Берлине. Я выполнял тот долг, которому когда-то служил мой отец. Только теперь система была еще беспощаднее к своим сыновьям.       С наступлением января сорок первого года я понял, что больше не могу оставаться в этой статичной, удушливой тишине. Я вдруг отчетливо осознал, как же долго находился в этой статике — с самого начала лета 1940 и до января 1941 я был предоставлен самому себе. Я был на лечении, оправлялся от травмы, учился заново видеть этот мир, а после столкнулся с суровой реальностью неизбежного разрыва. Почти восемь месяцев какого-то самобичевания, непривычного расслабления и жизни…Но я не мог это больше выносить. Мне нужно было заняться делом, вернуться в строй. Иначе навязчивые мысли грозили сожрать меня целиком. А единственным доступным мне способом отвлечься — где не нужно было думать о себе и о своих чувствах — была служба.       Таким образом я полностью, с головой ушел в работу, вернувшись в штаб третьего военного округа Берлина. Январь и февраль превратились в бесконечную череду рапортов, инспекций, тактических учений и штабных работ. Я изматывал себя, заваливал работой и делами до такой степени, чтобы после рабочего дня не оставалось сил ни на что, кроме как закрыть глаза и уснуть — без мыслей о Мари, без постоянных вопросов о том, что правильно, без мыслей о том, что эта война не заканчивается. Я не мог позволить себе размышлять и думать о чем-то, что не касалось работы. Но даже так — зарывшись в канцелярские папки, карты и распоряжения — я впервые отчетливо понял: Берлин меня больше не держал. То чувство безопасности и тепла, которое приносила с собой Мари, исчезло. Отец часами мог пропадать на военной службе — он продолжал обучаться танковому делу, как всегда и мечтал — так что мы с ним мало говорили, а если и говорили, то о войне. Фрау Шнайдер в свободное от работы время присматривала за своей матерью, которой с каждым годом становилось все хуже. В общем и целом я больше не мог узнать Берлин. Он до сих пор был мне дорог, слишком важен, но призраки прошлого раздирали мою душу изнутри. Будущее представлялось мне смутным и неизвестным, но я понимал, что дальше меня ждет только одно — фронт.       Я сидел в одном из кабинетов монументального здания военного округа Берлина, заваленный делами. Сюда — в так хорошо мне знакомое место по моей службе в Вермахте — меня временно прикомандировали в качестве офицера связи от главного управления СС. После тяжелого ранения во Франции и почти восьми месяцев изнурительного лечения, мое тело пришло в норму, но я все равно был вынужден дожидаться моего полного восстановления как фронтового офицера. Без специального медицинского заключения я не мог просто отправиться на службу по первой своей прихоти.       Моя задача заключалась в координации действий между нашими формирующимися частями Ваффен-СС и структурами Вермахта: согласование графиков движения эшелонов, количество квот на призывников, распределение оборудования и горючего. Я завалил себя делами до такой степени, что к полуночи в глазах плыли цифры, а пальцы правой руки начинали мелко дрожать от усталости. После такого мне удавалось заснуть. Но в случае, если меня мучала бессонница или снова приходили воспоминания о Мари, я просто упрямо продолжал работать, стараясь унять дрожь в руках.       Именно там, в январе, копаясь в сухих приказах и канцелярских делах, я начал складывать картину, которая так стремительно ускользала от меня во время лечения.       Официально все было прекрасно: недавняя победа над Францией необычайно окрылила Германию. Что уж таить, и солдат тоже. Я был рад, что просто выбрался оттуда живым. Осенью 1940 мы подписали Тройственный пакт с Римом и Токио, гордо заявив на весь мир о создании несокрушимой Оси. Позже Берлин — как обычно бывало — заставил примкнуть к этому союзу еще и Венгрию с Румынией. Я понимал, что мы такими действиями отчаянно пытаемся сохранить свою власть над румынской нефтью, которая была стратегически важна для войск. Еще летом, в июне сорокового, по рассказам моих знакомых, Советскому союзу удалось вернуть себе Бессарабию и северную Буковину — Бессарабия была забрана у России еще в конце Великой войны, а Буковина вообще изначально принадлежала Австро-Венгрии. Это вопиющее событие заставило Германию встрепенуться, а Гитлера — прийти в ярость, я уверен.       В курилках и коридорах штаба в январе месяце только и говорили, что о позоре итальянцев в Греции. Муссолини — решив доказать фюреру, что Рим вообще-то способен на собственный Блицкриг — еще в октябре 1940, без всякого согласования с нами, атаковал Грецию и Албанию. И это, спешу вас разочаровать или обрадовать, ни к чему не привело. Италия потерпела сокрушительное, унизительное поражение. Греческая армия не просто выстояла — она разбила итальянцев в пух и прах.       Для Германии это было не просто унизительное событие, а настоящая катастрофа. Черчилль ухватился за этот шанс с особым рвением. Англия все еще оставалась в строю, не смотря на то что Гитлер на каждом шагу кричал, что Великобритания разгромлена. И вот британские войска начали высаживаться в Греции, а их бомбардировщикам удалось сесть на греческих аэродромах. И ладно Греция. Она не так сильно была нам нужна. Проблема была в другом, и на карте Европы это было отчетливо видно. От греческого города Ларисы до румынского Плоешти британским самолетам лететь было меньше суток. А именно в Плоешти находятся нефтяные промысли, над которыми мы так судорожно трясемся. Если британцам удастся добраться и уничтожить румынские вышки, то вся наша хваленая «неудержимая» армия встанет через пару месяцев. У Люфтваффе просто закончится бензин, а танки превратятся в груды бесполезного металла. И мы благополучно вернемся к истокам военного дела времен Великой войны.       Муссолини прокололся, желая показать фюреру, на что способен, а разгребать последствия, как обычно, предстояло немецким солдатам. Иногда я задавался вопросом, чем нам помогает Италия. Складывалось впечатление будто, кроме проблем и личной дружбы фюрера с дуче нам это ничего не дает. А ведь я еще и учил итальянский в свое время…       Через мои руки нескончаемым потоком проходили секретные рапорты. Румыния и Венгрия под патронажем Германии стремительно наводнялись нашими войсками. Официально мы просто отправляли туда «военные миссии» и «инструкторов» для обучения местной армии. На деле же передовые части Вермахта неторопливо стягивались в Румынию и брали под контроль нефтепромыслы и стратегически важные мосты через Дунай. Венгрия становилась транзитным коридором, ее железные дороги гнали на юг наши танки, артиллерию и пехоту.       Игнорировать очевидное уже было невозможно. Балканская операция становилась неизбежной. В наш отдел завезли кучи топографических карт Югославии и Греции. Также поступило множество приказов о закупке специального горного снаряжения и еще гора сухих директив от Верховного командования. Германии предстояло отстоять свои интересы, спасти одного незадачливого итальянца от краха и вышвырнуть самоуверенных англичан из Европы.       Но пока весь штаб был сосредоточен над планированием южного фронта, кое-что происходило совсем в другой части Европы. Огромные потоки тяжелой техники, танков и боеприпасов тайно, под покровом ночи, уходили на Восток — к границам польского генерал-губернаторства и восточной Пруссии. Якобы для пополнения числа таможенных служащих. Мой отец, который теперь все чаще пропадал на полигонах, рассказывал мне, как осваивает новые модификации танков. И как-то за ужином он обронил — когда мы говорили о снабжении — что их экипажи изо дня в день гоняют по бескрайним равнинам, полям и долинам, имитируя бои на огромных, непроходимых территориях.       На Балканах таких пространств не было — я достаточно досконально успел изучить рельефные карты предстоящей кампании. Там были только скалы, ущелья и невероятно узкие горные дороги, где танкам было совсем негде развернуться.       Официально, для всех вокруг, мы оставались с господином Сталиным союзниками. Советские эшелоны с зерном, лесом и сырьем исправно пересекали наши границы каждый день, но штаб не мог обманывать. Мы не могли просто так перебрасывать кучи техники на восток. Там нечего было завоевывать. Кроме России. И танки моего отца готовились именно для этого.       Я закрыл очередную папку и откинулся на спинку кресла. Замыленными от усталости глазами я видел, как от легкого сквозняка шевелится абажур люстры. Перед глазами, против воли, снова возникло лицо Мари. Я лишь зажмурился и закрыл лицо руками. Это было сродни пытке. С каждым таким флешбеком, триггером, воспоминанием и ассоциацией в моей голове укреплялась мысль о том, что мне пора выбираться из этой душной клетки. И Балканы сейчас представлялись мне единственным возможным путем. Правда, прежде чем подавать прошение о переводе, мне нужно было сделать еще одно важное дело.       Я опустил руки от лица, глубоко вздохнул и потянулся к пачке сигарет. Зажигалка чиркнула и мрачная комната на мгновение осветилась желтым огоньком, и я с наслаждением затянулся, выдохнув едкий дым в потолок. От голода закружилась голова, но все это на какое-то время прогнало призраков из головы. Положив сигарету на край массивной пепельницы, я снял тяжелую телефонную трубку и четко назвал коммутатору дрезденский номер госпиталя.       Теперь оставалось только ждать.       Я сидел, откинувшись на спинку кресла, и слушал далекие, глухие щелчки линии. Мои пальцы против воли постукивали по грубому сукну галифе, а глазами я рассматривал серебряную строчку на фуражке, что лежала на столе. В трубке гудело, и этот звук мешался с тишиной вокруг, и мне казалось, что я ждал целую вечность. Я снова взял сигарету, сделал еще одну глубокую затяжку, безразлично глядя на тлеющий огонек. Сердце почему-то забилось быстрее — то ли от усталости, то ли от чего-то другого. Это был наш первый разговор после Рождества. После ухода Мари.       В трубке раздался очередной щелчок, а потом — гудки.       — Госпиталь красного креста, город Дрезден. Сестра Доун у аппарата, слушаю вас, — раздался на том конце провода голос. Он был сухим, деловитым, собранным и предельно официальным. Я знал этот голос. Сара явно была на дежурстве, поглощенная своей бесконечной работой с медицинскими карточками и ранеными. Этот строгий, ровный тон на мгновение заставил меня помедлить. Я стряхнул пепел в пепельницу.       — Здравствуй, Сара, — негромко произнес я хриплым голосом, наполняя легкие сигаретным дымом. На линии повисла короткая пауза. Я почти физически мог почувствовать, как там, за сотни километров от меня, Сара замерла у телефонной трубки. Когда же она заговорила вновь, то ее голос перестал быть деловитым. Тон стал мягким, удивленным и спокойным. Таким, каким я его знал в госпитале, когда она выхаживала меня.       — Клаус?… Здравствуй. Я…не ожидала.       — Прости, что отвлекаю от дежурства. Надеюсь, ты можешь говорить, — я постарался, чтобы мой голос звучал ровно. — Хотел поздравить тебя. С прошедшим Рождеством и Новым годом. Извини, что так поздно.       — Спасибо, Клаус. И тебя тоже с праздниками, — я почти физически мог ощутить, как она улыбается, а также детально представить ее выражение лица. — у меня сейчас как раз перерыв, так что ты не отвлекаешь. Как ты? Как провел дни? Как твое самочувствие? Голова не беспокоит?       Я затянулся в последний раз и затушил сигарету о дно пепельницы. Вопросы Сары попали в самую рану. Рассказывать ей о том, что Мари ушла, что Берлин мучает меня как никогда раньше, а воспоминания выжигают остатки рассудка, я не собирался. Не по телефону. Да и вообще ни к чему это. Я не хотел даже думать об этом.       — Все в порядке, Сара, — хмуро и уклоничиво ответил я, чувствуя, как лицо само собой принимает привычную строгую маску. — Праздники прошли тихо. В основном занимался делами, читал. Чувствую себя нормально. Голова... в пределах допустимого. Жить можно.       Я намеренно перевел тему, не желая углубляться в свое состояние:       — Лучше расскажи, как ты? Как Дрезден? Как проводишь время с сестрой?       — О, у нас все хорошо, — Сара вздохнула, и я услышал шорох бумаг на ее стороне провода — должно быть, Доун рассеянно перебирала бланки, параллельно слушая меня. — Дрезден прекрасен, хотя зима выдалась ужасно влажной. С Рейчел мы много гуляем, когда у меня выпадает свободный час. Ходили на ярмарку, там были вкусные крендельки. Она…очень помогает мне не сойти с ума от всей этой госпитальной рутины. Знаешь, даже тут, в Германии, дел невпроворот. Много солдат вернулось с фронта, а еще и простых больных нужно принимать…Но здесь спокойно, Клаус. Настолько спокойно, насколько это вообще возможно.       Сара на мгновение замолчала, будто что-то заметив. В тишине вдруг раздался отчетливый смешок.       — Клаус…— по-прежнему мягко, но с подозрением спросила она. — А зачем тебе понадобилось звонить мне именно с этой линии? Мне сказали, что коммутатор зафиксировал шифрованный правительственный узел. Ты звонишь из военного штаба, да? Ты на службе?       И тут я понял, что мне не удастся скрыть от этой женщины ничего. Сара слишком умна, а характер ее работы приучил ее обращать внимание на детали. Даже будучи в другом городе, она по привычке стремилась следить за ситуацией.       — Да, на службе, Сара, — ответил я, вдруг ощущая какое-то чувство вины. В трубке послышался короткий, разочарованный вздох. Я знал, что Сара недовольна. Она рассчитывала, что хотя бы в Берлине, в родном городе, среди близких людей, я смогу держаться подальше от рапортов и всякого военного дела. Она искренне хотела, чтобы я просто побыл человеком. Проблема была в том, что я давно разучился жить простой гражданской жизнью.       — Ты неисправим, Клаус Бауман, — тихо, не со злостью, но с горьким упреком произнесла Сара. — Ты же все еще на больничном. Тебе нужен отдых и покой, а не штабная работа.       Витой телефонный провод был достаточно длинный, что позволило мне, повинуясь какому-то внутреннему нетерпению, подняться с места. Телефонный кабель потянулся за мной, шурша по дубовому столу. Я начал медленно мерить шагами кабинет, заложив свободную руку за спину, как делал всегда, когда нужно было сосредоточиться.       — Я не могу не работать, ты же знаешь. Без дела я просто…— я осекся, чуть было не проговорившись о том чувстве одиночества, которое меня гложило вот уже несколько недель после ухода Мари. Я просто не находил в себе сил сказать об этом. Хотя бы не сейчас. — Мне нужно вернуться в строй, Сара. С момента моей травмы прошло достаточно времени, я чувствую себя уже лучше и должен продолжить работу. Работа Вермахта и СС требует моего постоянного внимания. Время сейчас такое, сама понимаешь. Каждая ошибка будет стоить нам дорого.       Я намеренно уклонялся от любых личных расспросов, понимая, что просто не вынесу этого разговора так скоро. Мне было легче перенести все свои переживания в военную плоскость, заменив внутреннюю боль уставной терминологией. Ни слова о опустевшей квартире, ни слова о том, что Мари ушла накануне Рождества. Я просто заталкивал эти мысли глубже, заменяя их на что-то другое.       Так мы и продолжили говорить. Наш разговор парадоксальным образом выровнялся, превратившись в ту самую легкую, привычную болтовню, которой нам обоим так не хватало. Сара рассказывала какие-то забавные истории про нее с сестрой, ворчала на нехватку медикаментов и строгую тетю Миранду, что регулярно приезжала к ним, а я мерил шагами кабинет, слушая ее голос, который магическим образом помогал мне отвлечься от гнетущих мыслей.       Прохаживаясь вдоль стены, я остановился у узкого зеркальца в тяжелой раме. Из той стороны зазеркалья на меня смотрел бледный мужчина в сером мундире. Волосы белые, коротко подстрижены, под глазами залегли тени от хронического недосыпа, а у виска, если повернуть голову и присмотреться, белел совсем еще свежий шрам от пули. Перед глазами пронеслись воспоминания того момента, когда я закрыл Сару собой. Но сразу после, стоило мне только закрыть глаза, как под веками возникли глаза Мари. Еще один формат непрошеных воспоминаний, возникающий сам по себе.       Я открыл глаза и отвел взгляд в сторону, прочь от своего лица. Чуть правее зеркала, на уровне моих глаз, на стене висел обязательный для любого государственного учреждения портрет фюрера. Равнодушный, застывший взгляд со стены напомнил о том, где я нахожусь и перед кем вынужден отчитываться. Я смотрел на этот портрет, слушая в трубке мягкий саксонский выговор Сары, и этот контраст казался мне почти безумным. Система требовала от меня быть железным, следовать лишь долгу и приказам, а эта строптивая женщина в Дрездене непреклонно видела во мне человека и продолжала в него верить.       — Знаешь, Клаус, ты просто невыносим, — вдруг прервала она свои рассказы, услышав мое легкое хмыкание в трубку. Я, честно сказать, немного отвлекся. А Сара по ту сторону телефона, с шуточным возмущением продолжила: — Ты меня вообще слушаешь? Дай угадаю, ты снова отвлекся на свои рапорты и карты? О чем ты думаешь?       Я интуитивно перевел взгляд на свой массивный дубовый стол. Там, тускло освещенные светом настольной лампы, и вправду лежали развернутые, наложенные друг на друга топографические карты. Югославия. Румыния. Венгрия. Полотна плотной бумаги были все испещрены маркерными линиями и карандашными пометками, которыми я занимался весь день.       И в этот момент на меня накатило давящее, неотвратимое понимание. Вся эта мимолетная легкость, эти разговоры ни о чем — все померкло. Война никуда не делась. Она даже не собиралась делать паузу, пока я зализывал раны в Берлине и приходил в себя. Война продолжалась. И требовала моего внимания.       — Я слушаю тебя, Сара, — тихо сказал я, наконец останавливаясь посреди кабинета. — И я думаю о картах. Ты права. Как всегда, впрочем.       Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Ходить вокруг да около уже не имело смысла. Да и звонил я не для того, чтобы просто поболтать.       — Я подаю прошение о переводе на фронт. Армия собирается двигаться на Балканы.       На том конце провода воцарилась тишина. Такая долгая и тяжелая, что мне на секунду показалось, будто связь оборвалась. Но я все еще слышал далекое, едва уловимое дыхание Сары. Она переваривала эту информацию, взвешивала факты, укладывала в голове то, что я только что сказал ей. Она слишком хорошо меня знала. Ей не нужно было спрашивать «зачем?» или «почему?». Она прекрасно понимала, что я принял это решение из необходимости и что менять я ничего не намерен. Я был слишком упрям.       — Ты ведь все равно уедешь, да? — наконец тихо, без всяких истерик и лишних эмоций спросила она. И уже задолго до моего ответа Сара знала, что я скажу.       — Да, — подтвердил я, и мой голос был на удивление тверд. — Войска уже собраны. А в Берлине мне делать нечего.       Сара снова замолчала, но я услышал как с ее губ сорвался огорченный вздох. В тот момент я отчетливо чувствовал, как она размышляет. Сара отлично понимала, к чему я веду и почему звоню именно ей. Я не просто ставил ее перед фактом — я предлагал ей идти со мной. Снова.       — Клаус, — я услышал легкий шорох, она, видимо, присела на табурет. — Ты ведь хочешь, чтобы я поехала в составе дивизионного лазарета? — спросила она прямо. Ее голос был серьезным, из него исчезла вся мягкость и нежность.       — Это только твой выбор, Сара. Я не вправе тебе приказывать или упрашивать, — я поправил воротник мундира, чувствуя, как внутри все натянулось. Я уже давно продумал и это. — Но ты военнообязанная медсестра запаса. Рано или поздно всеобщая мобилизация доберется и до Дрездена. Тебя сорвут с места и отправят по общему распределению — возможно, куда-нибудь в Польшу или на дальние восточные гарнизоны. И мы больше никогда не найдем друг друга в этой неразберихе. Или того хуже, с тобой что-то случится, и я об этом не узнаю. А у меня есть веский повод. Моя контузия, шрамы, агнозия... Я могу официально запросить твое прикомандирование к санитарной роте моего батальона. Как специалиста, который вел мое лечение, кто знает мой анамнез и может оказать мне помощь, чтобы я мог продолжать службу.       Я стоял, рассматривая мыски своих начищенных сапог, и ждал. И в этот момент я вдруг с ужасом подумал, что перегнул палку. Что перешел ту невидимую, хрупкую черту, которую мы с Сарой так долго выстраивали. На мгновение все внутри сжалось от болезненного страха, подобно тому, что преследовал меня с момента разрыва. А что, если она просто больше не может? Что она устала? Что я требую от нее слишком многого, все затягивая и затягивая в свой ад? Что это очередной конец? Она ведь тоже человек. Она устала от бесконечных смертей, от въевшегося запаха крови и от бессилия перед смертью. Я не имел права принуждать ее, не имел права ломать ее жизнь ради своего эгоизма. Если она скажет «нет» я приму это. Оставлю ее в тихом Дрездене, подальше от всей этой грязи. Только тогда смысла существовать у меня уже не будет.       — Клаус, — наконец тихо позвала она, и ее голос заставил меня замереть. — Ты помнишь, что обещал мне перед французской кампанией? Ты обещал, что защитишь меня.       У меня перехватили дыхание.       — Помню, — глухо ответил я. Нам обоим не нужно было напоминать детали. Мы оба слишком хорошо знали, какой ценой было оплачено это обещание. В своих кошмарах я все еще отчетливо помнил тот лесной массив во Франции, и свист пули, которая предназначалась ей, но вместо этого раздробила мою височную кость. Я действительно защитил ее. Мог ничего не делать, спасать себя и свою жизнь, но вместо этого закрыл ее собой. И это было красноречивее всяких слов.       Сара вздохнула, и в этом вздохе я отчетливо уловил то, как она приняла какое-то свое решение.       — Ты дорог мне, Клаус Бауман, — мягко, но поразительно четко произнесла она. — Слышишь меня? Не твой мундир, не твои звания, награды и не эта железная маска, которую ты так старательно пытаешься удержать. Ты дорог мне сам по себе. Как человек.       Ее слова попали в цель, но вместо облегчения я почувствовал, как внутри сработал инстинктивный, глухой барьер, выстроенный моим разумом. Тело буквально окаменело. Мари. Она тоже когда-то отчаянно пыталась разглядеть во мне человека, сохранить его и исцелить, любить меня вопреки всему — и что из этого вышло? Разрушенные иллюзии и ее уход, продиктованный желанием исцелить уже саму себя. Мое израненное сознание теперь упрямо, на уровне инстинктов самосохранения, отвергало саму идею того, что я способен на обычные человеческие чувства, на эту мирную, гражданскую любовь. Крах наших отношений доказал мне, что близость убивает. Что подпускать кого-то к своему сердцу — это непозволительная, смертельная роскошь для такого, как я. Система ломает все, до чего дотягивается, а те, кого ты любишь, уходят, оставляя тебя один на один с руинами. Я больше не верил, что внутри меня осталось хоть что-то. Я просто не умел больше существовать вне фронта, вне этой войны. Кем я был в гражданской жизни? Никому не нужным калекой, призраком самого себя, который мучается от призраков прошлого. Форма же была моим единственным способом существования. Без нее я был никем. В ней я четко понимал, кто я. Офицер. И только это спасало меня от безумия.       — Не нужно, Сара, — тихо ответил я, и мой голос прозвучал ровно, но и без злости. Просто бесцветно, как смирение перед судьбой. — Как человек я... мало на что годен. Все, что во мне сейчас исправно работает — это оберштурмбанфюрер Бауман, который умеет координировать эшелоны и вести батальон в бой. Не стоит придумывать мне другую суть. Ее не существует.       Мне было страшно. Панически страшно поверить ей, подпустить ее к тому живому, что еще, возможно, теплилось где-то под ребрами, а потом снова оказаться на руинах. Я закрылся не столько от Сары, сколько от самого чувства любви, которое мне теперь казалось враждебным, ненужным и невозможным.       Я ждал, что Сара начнет спорить, начнет убеждать меня в обратном, жалеть или, что еще хуже, станет говорить, что все пройдет. Я не верил в это. По крайней мере сейчас, когда раны еще не затянулись.       Но Сара поступила иначе. И это поразило меня. Она не стала меня исцелять и подбадривать. Не сказала, что это все глупости и оно пройдет, что нужно просто жить дальше.       — Хорошо, Клаус, — также тихо, без тени упрека или насмешки произнесла она. — Пускай будет так. Раз тебе сейчас легче всего быть офицером — будь им. Если эта твоя форма помогает тебе держаться, я не стану с тебя ее насильно сдирать.       Я растерянно замер посреди кабинета. Ее спокойный, размеренный голос обезоруживал куда сильнее, чем любой протест. Я привык просчитывать тактику, привык к тому, что на удар нужно отвечать ударом, но здесь бить было не по чему. Сара просто... дала мне право на мои эмоции и чувства. Она приняла их со всей бережностью.       Сара была слишком умна, чтобы не понимать, в какой опасной, пограничной точке я нахожусь. Я и сам это осознавал, но не мог так просто и быстро перечеркнуть все свои чувства. Человек, который добровольно стирает себя до состояния бездушного исполнителя и рвется в бой, — это не просто упрямый солдат. Это смертник. И Сара, работавшая в госпиталях, видела таких не раз. Даже я видел таких. Она раскусила меня с первых минут этого звонка: поняла и мою штабную изоляцию, и то, почему я набрал именно ее номер, панически боясь остаться один. Ей не нужно было озвучивать это вслух. Мы слишком долго и слишком хорошо знали друг друга, чтобы разыгрывать дешевые спектакли.       — Я не жду от тебя сказок, Бауман, и уж тем более не ищу сентиментальности, — спокойно продолжила она, и в ее словах послышалась та самая строгость, с которой она говорила с отчаявшимися солдатами. — Впереди кампания, и я прекрасно знаю, что нас там ждет. Но если ты решил идти в этот огонь, я не оставлю тебя там одного. Даже если ты будешь молчать сутками и не отвечать мне. Я буду рядом, чтобы точно знать, что ты не бросился под первую попавшуюся гранту. Не потому что я считаю тебя каким-то плохим и глупым человеком, отнюдь нет. Я отлично знаю, каким ты можешь быть упертым. И это может сыграть с тобой злую шутку. Как бы ты не старался, я прекрасно понимаю, почему ты все это делаешь и я знаю, каким ты можешь быть. И я никуда не уйду.       Она не пыталась меня переделать. Она просто вставала со мной плечом к плечу, давая понять: что бы ни случилось внутри моей головы, какая бы тьма меня ни жрала — она на моей стороне. До самого конца.       — Спасибо, Сара, — выговорил я, и этот факт дался мне без прежнего сопротивления. Меня будто бы чуть отпустило. — В конце января медицинская комиссия округа подпишет мои документы. Я сделаю так, чтобы твое прикомандирование к батальону прошло без задержек через Берлин.       — Буду ждать вызова, Герр оберштурмбанфюрер, — произнесла она и я вдруг отчетливо почувствовал, как она улыбается на том конце провода. Она знала, что победила в этой маленькой войне и не собиралась сдаваться. — Береги голову. И прекращай торчать на работе до ночи.       Я не сумел сдержать ухмылки.       — Постараюсь. До встречи, фройляйн Доун.