Восьмой дом. Исповедь судьбы

      Утром, 15-го мая, когда все более-менее оправились, пришел приказ продолжать движение. День начинался как обычно — серое небо закрывало собой палящее солнце, а с дорог поднимались клубы пыли. Нам было приказано продолжать наступление. Французы тем временем отступали — быстро, в беспорядке, бросая большое количество оружия и техники.       Я в тот ранний час был в штабе, который организовали на холму с видом на Динан. Там я снова встретил Крамера и Штольца. С Мюллером, которого все знали от силы три дня, мы попрощались еще вчера. Паренек не заслуживал такой смерти в столь юном возрасте — ему было от силы 23 года. У меня перед глазами до сих пор стоит картина того, как он помогал солдатам на мосту, а потом нарвался на пулю.       — Армия идет слишком быстро, — заметил я, изучая карту, где каждую минуту передвигались позиции противника. — Мы не успеваем за собственным наступлением, — я очертил зону танков и пехоты. — Танки движутся быстро, пехота не успевает их нагнать. Мы растягиваем фронт и оставляем пустоты в защите.       — Зато французы не успевают от нас убежать, — беспечно фыркнул Штольц, который стоял с другой стороны стола.       — Что вы такое говорите? — Крамер нахмурился, отвлекаясь от списков провизии. — Вы видели, что там творится? Они бегут от нас, а мы по ним стреляем!       Штольц небрежно пожал плечами.       — Ну и что? Мы просто не собираемся проигрывать. А им остается только бежать, чтобы выжить…а…       — Заткнулись. Вы оба, — я выпрямился, глядя на этих двоих парней. Они видимо, забыли где находятся. Штольц и Крамер встали по стойке смирно, сразу заткнувшись. — Через два часа мы должны выдвинуться, — я отошел от стола, сцепляя руки за спиной, без всякого милосердия наблюдая за ними. Их перепалки действовали мне на нервы. — Проверьте состояние солдат, снаряжения и транспорта, подсчитайте все. Мы должны быть готовы выйти вместе со всеми.       — Да, Герр штурмбаннфюрер, вас понял, — они произнесли это почти в один голос и в следующую секунду их как ветром сдуло.

***

      Дорога, казалось, бесконечно шла на запад. Было заметно, как все вокруг уже устали идти. Днем солнце стояло низко и жгло глаза, а ночью холодало и часто появлялся туман. Однотипность дней утомляла и сбивала с толку. Пока я сидел в бронетранспортере и слушал гул моторов, у меня в голове крутились мысли. Неужели все так легко закончится? Неужели противник даже не попытается дать отпор пока мы окончательно не прижали его к морю?       Под вечер мы вдруг остановились. Я нашел радиста и тот сообщил мне, что Клейст приказал остановить наступление.       — Мы остановились, — сказал Крамер, выныривая из-за какой-то машины. Его форма покрылась тонким слоем песка и кое-где была испачкана в грязи. — Что такое? Почему?       — Из-за флангов, — объяснил я, принимая у радиста телеграмму и возвращаясь обратно к машине, чтобы изучить карту. — Танки Гудериана и другие моторизованные подразделения ушли слишком далеко. Пехота не успевает нагнать их. Я говорил об этом раньше.       Крамер уставился куда-то вдаль, туда, где солнце уже скрывалось за горизонтом.       — Мы же не для того с таким трудом перешли Маас, чтобы просто стоять здесь, посреди поля.       — Попробуйте объяснить это штабу, Герр унтерштурмфюрер, — усмехнулся я на подобного рода возмущения. — Несмотря ни на что им не хочется терять людей и преимущество на этом фронте. Такой большой разброс войск может сыграть противнику на руку. Если он найдет брешь в нашем клине, то сможет его разбить.       Эрих нахмурился, глядя на меня, потом на карту. Идея о возможном нападении противника его не сильно радовала.       — Герр Штольц бы сказал, что противник слишком слаб и труслив, чтобы атаковать, — с недовольством заметил Крамер, презрительно кривя губы.       Я был согласен с гипотезой Штольца. Если бы они захотели — давно бы атаковали. Это во-первых. Во-вторых….       — Постарайтесь уладить свои…разногласия с гауптштурмфюрером Штольцем. Вам ясно, унтерштурмфюрер Крамер? Вы понимаете, что его звание выше чем ваше? Не говоря уже обо мне.       Крамер аж весь притих, сжался и потупил взгляд. Здесь, в армии, наша с ним дружба ограничивалась субординацией и военной иерархией. Вчера мы могли общаться с ним как два хороших друга, а сегодня я уже раздавал ему приказы. Чтобы не случилось я помнил о своих задачах и работе, а Крамер, видимо…отвлекался от дела.       — Вас понял, Герр штурмбаннфюрер.       — Ваши разногласия не должны мешать вашей работе. Вы же не хотите быть разжалованным из-за межличностного конфликта с вышестоящим лицом? Это может плохо для вас кончиться. На личном уровне, пожалуйста, разбирайтесь сколько угодно, но только вне работы. Вы меня поняли, унтерштурмфюрер Крамер?       — Да, Герр штурмбаннфюрер.       — Отлично. Свободны.       Позже, когда солнце село, мы все еще стояли на позиции.       Слухи ходили разные — что Гудериан в ярости, что он требует идти дальше, что он уже просил разрешение на «активную разведку». Я, в отличии от солдат, знал, что Гудериан действительно зол, буквально взбешен. По словам штаба, генерал считал, что ни в коем случае нельзя останавливать нападение — противник застигнут врасплох молниеносностью немецкого наступления. Именно это играет нам на руку. Что ж, я был с ним согласен.

***

      Еще один приказ пришел утром 19го мая. В нем говорилось, что пауза отменена, движение должно быть возобновлено, а главная цель армий — Ла-Манш. Я в то утро читал сводку, полученную от радиста. Судя по картам, наш план состоял в том, чтобы окружить остатки французских и английских войск у берега и сомкнуть кольцо. Загнать врага и схлопнуть ловушку.       К обеду колонна снова тронулась, заревели моторы и загрохотали гусеницы. Наша техника поднимала огромные столбы пыли, из-за которых я еле мог что-либо разглядеть. Кое-где я видел участки дорог, забитые техникой, мотоциклами, грузовиками и тягачами. Я думал, что всё закончится быстро: разведка докладывала, что англичане отступают к морю, а французы деморализованы. Колонна шла спокойно, в привычном ритме. Я слышал все тоже самое, что и вчера — гул моторов, звяканье амуниции, короткие команды и тихие разговоры.       День 21 мая напомнил нам, что все это время мы были не на увеселительной прогулке, а на войне. Когда мы подошли к городу Аррас, — старому шахтерскому району — нам доложили, что мы можем столкнуться с войсками противника. В тот день было очень жарко, а нагретые корпуса танков делали только хуже. К полудню солнце пробилось сквозь тучи, воздух наполнился тяжестью. Над равнинами висел низкий серый свет, больше похожий на вибрацию воздуха, от которого всё вокруг казалось тусклым и искаженным. Я сидел на бронетранспортёре, пальцы легко дрожали от усталости. Я чувствовал — что-то не так. Фронт, который ещё вчера уверенно двигался к Ла-Маншу, сегодня снова застыл.       — Что-то надвигается, — голос Крамера, который сидел рядом, был тихим и даже каким-то испуганным.       — Будет бой, — подхватил его слова Людвиг Штольц, он звучал воодушевленно и громко. Я молчал, сосредоточенно пытаясь рассчитать все возможные сценарии нашего дальнейшего движения. Я не хотел даже вникать в разногласия этих двух людей, у меня и без них забот хватало.       Нам докладывали, что армии англичан и французов, двигающиеся в сторону Дюнкерка, встали и пытаются дать отпор нашим войскам. Слева, вдали от дороги, двигались танки из дивизии Гота. Я с трудом мог различить в отблесках солнца их темные силуэты. Обрызганные грязью, с крестами на башнях, они уходили вперёд, в сторону Арраса. Издалека доносились звуки боя — глухие, низкие.       — Говорят, англичане там, — крикнул Крамер, пригинаясь, чтобы укрыться от ветра.       — Вряд ли. Думаю, их уже прижали к морю, — ответил Штольц с нескрываемым удовольствием.       — Скажи это дивизии Роммеля, которая сейчас стоит под Аррасом, — напряженно крикнул я, крепче цепляясь за ручку и стараясь усидеть на месте во время сильной тряски на ухабах.       Когда мы подошли ближе к городу Аррасу наша дивизия быстро встала на позицию, указанную в приказе Роммеля.       — К нам движутся танки противника, Герр штурмбаннфюрер, — Штольц докладывал мне ситуацию, пока я рассматривал карты, разворачивая все новые и новые рулоны. — Разведка докладывает, что у их около 80ти единиц техники.       Я внимательно слушал, про себя прикидывая, сколько танков и пехоты у нашей дивизии.       — У нас есть тяжелая артиллерия и пехота, — вдруг произнес я, отходя от стола. — Пусть солдаты выставляют зенитные орудия и гаубицы.       — Вас понял, Герр штурмбаннфюрер, — Штольц отдал мне честь и быстро убежал к линии войск. Я внимательным взглядом окинул план, чтобы запечатлеть его в памяти, и направился ближе к передовой. Вдалеке, у линии столкновения на юго-западе я наконец-то увидел их. Танки противника.       — Они были похожи на большие металлические ящики: громоздкие, неповоротливые и очень шумные, — вспомнились мне слова отца, когда я впервые увидел английские танки. Сначала это были неясные и размытые пятна, потом — черные силуэты, медленно ползущие по склону. Из-за холмов, прямо на наши позиции, вышли британские танки “Матильда I и II” — тяжелые, грузные машины. Никогда прежде еще я не видел британских танков. И я не до конца понимал, что нам от них ожидать.       По нам начали стрелять. Пули ударили по дороге, а прямо за моей спиной вспыхнул бронетранспортер. Меня осыпало грязью и осколками брони. Раскаленный металл прошел рядом с моим лицом и рассек щеку. Я почувствовал привкус крови во рту и тонкую, горячую струйку, стекающую под воротник кителя. Мне потребовалось пару мгновений для того, чтобы опомниться и осмотреться. Наша пехота залегла, кто-то пытался стрелять по танкам, но все было без толку — легкие снаряды с лязгом отскакивали. Танки противника двигались прямо на наши позиции. Их броня была почти неуязвима для наших 37-мм пушек. Наша пальба не приносила особых результатов.       — Выдвините противотанковое орудие дальше! Цель — левый склон! Огонь по гусеницам! — крикнул я артиллеристам, но те меня не слышали — одного задело снарядом, а второго я не видел из-за холма. Нас с танками противника разделяло шоссе. Британцы шли с города, в то время как мы держали оборону за его пределами. Где-то совсем рядом громыхали танки Роммеля. Я вызвал солдат с задних позиций и они заняли место у гаубицы, которая еще осталась цела. Эти 10-см орудия смогли дать хоть какой-то отпор британским танкам. Это могло их задержать, но не остановить. Удары противника попадали на наши позиции. Среди солдат началась паника — люди, пытаясь укрыться от снарядов, бросались к обочинам, в канавы. На земле появились первые воронки и следы крови.       — Они просто идут как ни в чем не бывало! — закричал Крамер, подбегая ко мне.       — Нам нужно отправить еще солдат к нашем зенитным орудиям. И остановить пехоту. Мелкие пулеметы англичан косят на раз два! — я старался перекричать шум выстрелов и крики людей, пока вокруг то и дело разрывались снаряды. Пушки грохотали. Воздух наполнился звоном металла, криками и свистом. Эрих, спрятавшись за холмом, смотрел на меня. Он выглядел почти испуганным, но, к моему счастью, не впадал в панику.       — Штольц уже отправил туда новую группу! — Крамер пригнулся к земле, чтобы его не задело. Я присел следом и меня обсыпало землей. — Он просил сообщить вам, что наши танки стоят и многие подбиты. По подсчетам у нас большие потери.       Из моего горла вырвалось нечто, похожее на стон отчаяния. Ситуация складывалась не самым лучшим образом.       — Бой будет продолжаться, — сказал я, выглядывая из-за укрытия и осматривая передовую. — Мы можем понести большие потери, но у нас есть артиллерия. Мы должны продолжать.       В одной из еще целых бронемашин мне удалось найти радиста с еще действующим радиоприемником.       — Установите связь с танковой группой Роммеля. Быстро, — мне нужно было знать, как обстоят дела у других.       Маленький, тощий человечек спешно начал настраивать связь и вызывать другого радиста на той стороне.       — Дивизия СС вызывает Роммеля. Прием, как слышно, — он прислушивался к словам в наушниках и подкручивал ползунки. После, с секундным промедлением, он передал мне трубку.       — Примем, это штурмбаннфюрер Бауман из дивизии СС «Мертвая голова». Докладываю об атаке противника. Что у вас там происходит? — мой голос срывается на крики, чтобы перекричать выстрелы и взрывы.       — Противник разрывает наши легкие танки в щепки, а наши снаряды практически бессильны. Необходимо использовать орудия посильнее.       Моя кожа покрылась гусиной кожей от этих слов. «Танки разрывают», «снаряды бессильны»…Ситуация не лучше нашей.       — Где…— я откашлялся. Во рту было сухо и пахло железом, — где генерал Роммель?       — На передовой, координирует войска, — коротко ответили с другой стороны.       — Каков наш план? Мы сможем сдерживать их артиллерией, но солдаты гибнут как тараканы. У нас не так много времени и ресурсов, — на той стороне молчали. Я надеялся, что офицеры молчат, потому что обсуждают план. Пока я ждал, я снова осмотрелся: английские танки встали, их удерживали наши гаубицы. Но у них все еще были снаряды и они долетали до наших позиций. Я инстинктивно пригнулся, когда мимо пролетел снаряд и врезался в дерево. Наконец-то я услышал ответ:       — Нам может помочь авиация, — закричали с другой стороны. — Роммель говорил что-то про то, чтобы вызвать подкрепление с воздуха. Но мы еще ждем ответа.       — Тогда мы будем продолжать обороняться, — доложил я, закрывая второе ухо, чтобы лучше слышать.       — Приказ остается неизменным — мы должны наступать. Удерживайте позиции пока не придет подкрепление или пока противник не сдастся.       — Вас понял.

***

      Слева разорвался грузовик с боеприпасами. Ударная волна швырнула меня на землю, в ушах зазвенело. Я чувствовал себя просто отвратительно. В ушах стоял звон тысяч колоколов, во рту — кровь, а в голове полнейшая паника. Я не хочу умирать. Я не хочу погибнуть здесь. Я не могу. Рана на щеке все еще кровоточила и я ощущал кровь на руках. Недалеко от меня сидели трое солдат — прижавшись к земле они тряслись как осиновые листы и закрывали голову руками, каждую секунду боясь, что следующий снаряд поразит их. Как бы я им не сочувствовал главная наша задача сейчас — сдержать позиции и выжить. Это даст нам шанс выжить. Ни Штольца, ни Крамера я рядом не видел.       — Вы трое! — я стремглав подбежал к парням, которые тут же уставились на меня. — Быстро отправляйтесь к гаубицам! — я махнул рукой в сторону орудий — гнездо опять пустовало. — Быстрее!       Когда парни все же поднялись на ноги и устремились к орудию, я побежал следом за ними. Они заняли свои позиции.       — Танки идут на десять часов. Примерно в 15 километрах отсюда, — я заметил два английских танка, которые замедлялись и пытались прицелиться. Один парень — наводчик — регулировал сектор обстрела и искал цель, в то время как заряжающий подготавливал заряд. Когда все было готово по моей команде был произведен выстрел. Снаряд достиг танков противника и смог задеть один.       — Продолжайте! — скомандовал я артиллеристам и они, приободрившись после удачного удара, продолжили работу. Я поднял голову к небу, щурясь от палящего солнца. Казалось, что в тот момент нас могла спасти только поддержка с воздуха или чудо.       К пяти часам вечера в небе появились первые «Штуки». Я заметил их темные силуэты у позиций Роммеля. По докладам их 7-й танковый корпус столкнулись с атакой французов. У нас здесь дела обстояли не лучше. С ревущим визгом самолеты обрушились на британские позиции. Земля мгновенно завибрировала. Воздух загудел и последовал оглушающий взрыв. Несколько мучительно долгих минут земля сотрясалась от разрывающихся об землю снарядов. Я сидел где-то за пригорком, крепко прижав руки к ушам, и слушал удары собственного сердца, которое было готово вот-вот остановиться. Когда ударная волна исчезла я осторожно выглянул, ища в бинокль танки противника. Они остановились. Несколько машин загорелось. Послышались крики. Основные силы противника были разбиты.

***

      Я сидел прямо на земле, прислонившись спиной к разбитому танку. После многочасовой атаки мир внезапно стал очень тихим. У меня гудело в голове. Мои мысли плыли, глаза болели, а взгляд был обращен в пустоту. Я был выжит, как лимон — ни эмоций, ни сил. Ничего. Полная пустота. Я уже несколько минут рассматривал свои руки — грязные, местами обожженные, в крови. Мой мозг не мог переварить информацию.       Недалеко от меня раздался стон. Это был Крамер. Он лежал на неком подобии мягкого настила, бледный, с перевязанной левой рукой. Пуля задела его. Мне было искренне жаль этого парня и я надеялся, что он быстро поправиться.       — Вы хорошо держался сегодня, унтерштурмфюрер, — произнес я сиплым голосом, стараясь сглотнуть кровавую слюну. Во время сражения я видел Эриха. Он командовал небольшим взводом пехоты, которая отстреливалась от британских солдат. Надо сказать, что ему хорошо удавалось удерживать пехоту врага от продвижения в наши тылы. Крамер повернулся ко мне, белый, как мел, уставший и грязный. И все же он улыбнулся.       — Благодарю, Герр штурмбаннфюрер. Вы тоже отлично справились сегодня, — целой рукой он коснулся своей правой щеки. — Вас задело.       Тут я наконец вспомнил про щеку. Моя рука инстинктивно потянулась к месту ранения.       — Будь здесь Сара, она бы уже была мною недовольна за то, что я успел попасть в неприятности, — пронеслось в моей голове. Я лишь измучено улыбнулся.       — Благодарю, Крамер. Я пожалуй пойду поищу врача, — я медленно поднялся на ноги. Мое тело протестовало, из него будто бы выкачали все силы. — Отдыхайте, унтерштурмфюрер.       Я распрощался с Эрихом и отправился на поиски медика.       Я нашел его у одного из грузовиков. Он как раз заканчивал обрабатывать пулевое ранение одного из солдат.       — Вы ранены, Герр штурмбаннфюрер, — с некоторым волнением заметил медик. Его редкие и седые волосы были убраны назад, а круглая оправа очков постоянно спадала с носа, отчего он постоянно ее поправлял.       — Ничего серьезного, — ответил я, присаживаясь на один из ящиков. — Не торопитесь. Я подожду.

***

      На следующий день — 22 мая, наша армия снова пошла в наступление. Мы больше не вступали в бои с французами или британцами — они все отступали. Я плохо спал всю предыдущую ночь — раненая нога давала о себе знать и в целом я был очень напряжен, чтобы просто закрыть глаза и заснуть. В то время как тело было истощено, мозг продолжал работать и проецировать в сознании события недавней битвы. Нам говорили, что совсем скоро мы выйдем к побережью. Войска противника практически окружены. Судя по картам, наша следующая остановка — Гравлин.       К вечеру мы успешно достигали этого маленького прибрежного городка. Мы были буквально в четырех километрах от берега. Воздух вокруг был пропитан солью и прохладой. Наконец-то нам было позволено сделать полноценную остановку — перегруппировать войска, пополнить запасы, отремонтировать технику и просто отдохнуть. Городок был тихий, — как и все до этого — а местные жители смотрели на нас с недоверием и страхом. Некоторые с немым презрением. Не нужно было слышать их слова, чтобы понять, что они нам не рады.       Я сидел около импровизированного склада с оборудованием и молча наблюдал. Вокруг толпились солдаты, стояла техника, шипела еда. Лагерь, разбитый на скорую руку где-то у самой окраины города, жил своей жизнью.       Послышался рычащий шум техники. Я сразу же узнал наши танки, а уже совсем скоро увидел их — они показались из-за поворота. Аккуратная, почти новая техника буквально проплыла по шоссе и заехала на территорию лагеря. На машинах был выведен знак — ключик — 1-я танковая дивизия СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер».       Из офицерской машины вышел молодой офицер — стройный, в черной форме, с несколько резкими чертами лица. Я помню, как он — несомненно командир или помощник — осматривался по сторонам и заметил меня.       — Штурмбаннфюрер Клаус Бауман, дивизия «Мертвая голова», — представился я, выпрямившись, как только незнакомый офицер появился рядом.       — Оберштурмфюрер Иоахим Пайпер. Лейбштандарт Адольф Гитлер, — мужчина улыбнулся, сдержанно, но не высокомерно. Мы пожали друг другу руки. — Наша дивизия остановится здесь на время. Кажется, дальше мы пойдем вместе.       — Мы занимаем позиции на западной окраине города.       — Наша группа должна выйти на северо-восток. Нас отправили сюда после Голландии, — он оглянулся на поле, где собирались его танки. — А вы продвигаетесь вдоль шоссе к Дюнкерку?       — Да. До берега рукой подать, но пока нам приказано ждать.       Пайпер хмыкнул.       — Приказы. В последнее время они какие-то странные.       Я усмехнулся.       — Вы не первый, кто это говорит.       Ночь опустилась быстро. По небу вился дым от костров, отчего звёзды казались мутными. Солдаты грелись у костров, кто-то играл на губной гармошке. Этот звук был странный, мирный и будто бы неуместный. Но тем не менее от него становилось легче. Мы стояли у костра вместе — Я, Крамер и Пайпер. Крамер молча слушал. Его левая рука до сих пор была перевязана и висела на перевязи, перекинутой через шею. Врачи говорили, что по прогнозам парень должен скоро поправиться и вернуться в строй. Мы выпивали: Эрих держал кружку с каким-то алкогольным напитком. Я держал свою чашку кофе, а Пайпер — флягу с чем-то своим.       — После Арраса у вас потери, Герр штурмбаннфюрер? — спросил Пайпер.       — Значительные, — ответил Эрих с горечью и отрешенностью. Я лишь молча кивнул, поясняя:       — Мы встретили англичан раньше, чем ожидалось. Наши орудия оказались практически бессильны против их тяжелых танков, — я взглянул на Пайпера. — А у вас как?       — У нас тоже. Мы атаковали французскую батарею к югу от Валансьена. Это было достаточно тяжелое наступление, — кивнул Пайпер. — Но теперь противник снова обращен в бегство.       Иоахим достал пачку сигарет и протянул мне одну соломинку. Моя пачка осталась на столе в штабе. Я взял. Мы молча закурили. Тишина и табачный дым успокаивал расшатанную нервную систему.       — Вы давно на фронте? — спросил я через пару минут молчания.       — С Польши. Тогда я служил личным адъютантом Гиммлера, — ответил Пайпер. — Тогда всё было чуть проще. Сейчас… — он замолчал, смотря на огонь.       — Сейчас все стало намного хуже. Никто даже не собирается останавливать эту войну, — произнес Эрих с присущим ему драматизмом, отхлебывая из чашки.       — Сейчас я всё чаще думаю, что победа — это просто способ остаться живым, — продолжил Пайпер. — Это нечто, за что стоит бороться и ради чего нужно продолжать жить.       — Пожалуй, — тихо согласился я. — Хотя, бывает и наоборот. Кто-то просто примиряется с вероятностью гибели на поле боя.       Пайпер улыбнулся уголком губ.       — И что же, вы думаете, будет дальше? — спросил он, повернувшись ко мне.       — Дюнкерк, — произнес я спокойно, без эмоций. — Там собираются войска противника. А нашей финальной задачей будет добить их, — я затушил сигарету. — Только почему-то мне кажется, что мы не успеем. Мы слишком много останавливаемся из-за приказов.       — Думаете, мы долго будем еще стоять? — спросил Крамер, поднимая на меня голову.       — Пока командование не поймет, что каждый день нашего промедления дает противнику шанс эвакуироваться с континента, — ответил за меня Пайпер и пожал плечами, будто бы этот факт был само собой разумеющийся. — Люди, которые не находятся на фронте, чаще всего не понимают ценности времени.       — Они видят ситуацию только с точки зрения карт и докладов, — подхватил я, крутя в руках фуражку. Ветер трепал волосы, выбившиеся из прически пряди лезли в лицо, — в то время как мы — офицеры — непосредственно сталкиваемся с угрозой.       — Нам не остается ничего, кроме как ждать, — произнес Пайпер, отвлекаясь на смех солдат, которые сидели у бронемашин.       — Время покажет, что будет дальше. Оно расставит все по своим местам и воздаст каждому по заслугам, — Эрих поднял чашку так, словно собирался исполнить тост и произнес: — Предлагаю выпить за наш ценный ресурс — время.       — За время, — в один голос произнесли мы.

***

      Я сидел в палатке штаба и отмечал карандашом на карте линии снабжения когда ко мне зашел Крамер. Он поставил кружку горячего кофе мне на стол. Я молча поблагодарил его.       — Слышали новости? — спросил он через пару минут гробового молчания.       — М?..— я приложил линейку к карте, стараясь прикинуть расстояния между двумя участками дороги.       — Сегодня приезжает Бригадефюрер, — пояснил Крамер тихим голосом, слоняясь из угла в угол. Я поднял на него взгляд, щуря глаза. Его слова дошли до меня не сразу.       — Эйке? — я поместил сигарету между губ, глубоко затянулся и медленно выдохнул, наслаждаясь табачным дымом вокруг. И при всем при этом в упор смотрел на Эриха, пытаясь понять, к чему он клонит.       — Он самый. Говорят, что он приехал для церемонии. Будут награждать.       — Ах вот оно что. Будет пышная церемония и много речей, — энтузиазм в моем голосе был настолько наигран, что это заметил даже Эрих. Он повернулся ко мне и удивлено вскинул брови.       — Вы не любите награды? — он действительно был удивлен. Я мотнул головой.       — Скорее не люблю все эти пафосные разговоры, которые сопутствуют этим медалям. Как по мне они и так самодостаточны и не нуждаются в излишнем представлении, — поправил я парня, подпирая голову рукой и пытаясь разобрать мелкий почерк другого офицера. — Награды то я люблю, этого не скрываю…Это хоть как-то оправдывает все…это…— я обвел ленивым жестом палатку, снова поднося сигарету к губам.       — У вас уже есть Железный крест второй степени, — Крамер указал мне на грудь. Там, через вторую пуговичную петлю кителя, была продета лента.       — Есть, — в своих рассказах я как-то совсем забыл упомянуть, что после Польши меня наградили за мужество и выдающиеся успехи в бою. На самом деле после прорыва к Варшаве многих солдат и офицеров наградили железным крестом 2-й степени. Я в тот момент не придал этому особого значения — был сильно ранен и истощен, — но, все же, мне льстила эта награда.       — Возможно вас сегодня наградят и первой степенью. Как по мне вы заслужили, Герр штурмбаннфюрер— честно сказал Крамер и я перенаправил все свое внимание на него.       — Бог мне судья, я ничего такого не делал.       — Это только вам так кажется, — Крамер развернулся, чтобы покинуть палатку. — Всем приказано собраться после обеда на дороге у лагеря, — продолжил Крамер после небольшой паузы.       — Благодарю за информацию, унтерштурмфюрер Крамер, — произнес я, растягивая гласные, показывая тем самым, что офицеру пора идти, и отпил из чашки, снова возвращаясь к картам и спискам. Пока было свободное время мне необходимо разобраться с бумагами и картами.       К полудню весь батальон нашей дивизии выстроили на дороге. Солнце било прямо в глаза. Вдоль линии стояли офицеры, неподвижные и молчаливые. За ними — ряды машин, пыльных, побитых, с застрявшими в шинах ветками и остатками глины. Нас знатно потрепало за эти 13 дней Французской кампании.       Я стоял в центре первого строя среди других офицеров. Крамер находился справа от меня, нервно переминаясь с ноги на ногу. Козырек фуражки практически не спасал от палящих лучей солнца, поэтому я щурился, силясь разглядеть хоть что-то.       Айке прибыл без помпы — в пыльной форме, с усталым лицом и глазами, сверкающими холодным блеском. Мы все выпрямились по стойке смирно, отдав честь командиру дивизии. Я смотрел строго перед собой пока не дали команду вольно.       — Господа офицеры, — голос Эйке разрушил тишину строя. — Хочу поздравить вас с успехами. Наше наступление стремительное. Мы на пороге победы. Наша дивизия за этот период показала отличные результаты. Мы перешли Маас, удержались под Аррасом. Голландия пала. На очереди Бельгия. А за ней рухнет и Франция. Это стоит уважения, — голос Эйке буквально гремел в тишине, — Но прежде чем мы продолжим нашу завоевательную войну, я хочу отметить тех, кто особо отличился до этого.       После этого Теодор достал документ и начал зачитывать имена. Офицеры один за другим выходили из строя и принимали от Теодора различного рода медали, в основном — железные кресты.       — Штурмбаннфюрер Клаус Бауман, — я весь похолодел от этих слов. Но, несмотря на волнение, шагнул вперед. Каблуки сапог звонко ударили по асфальту. Мое сердце громко билось под формой, когда Теодор Эйке приближался ко мне. Мое дыхание было глубоким. Он держал в руках узкую коробочку.       — Вы награждаетесь железным крестом I степени за храбрость, проявленную при форсировании Мааса, за мужество и стойкость, проявленную под Аррасом и за инициативу и личный пример перед подчиненными, — бриганфюрер достал Железный крест I степени — черный, со свастикой в самом центре. Теодор с гордостью приколол его на левый нагрудный карман кителя. Затем он с чувством хлопнул меня по плечу и, не отводя взгляд, добавил:       — И по приказу штаба дивизии вы произведены в звание оберштурмбаннфюрера СС.       После этих слов все вокруг будто остановилось. Я ощутил, как жар ударил в лицо. Мое сердце замерло. Сначала мне показалось, что я ослышался. Прежде чем мне удалось все это обдумать, я будто на автомате щелкнул каблуками и отдал честь, громко сказав:       — Спасибо, господин Бригадефюрер! Служу рейху!       Эйке довольно улыбнулся и отдал мне честь в ответ.       — Так держать, оберштурмбаннфюрер Бауман. Поздравляю.       После церемонии все постепенно разошлись, дорога опустела. Я все еще был в состоянии шока и радости. Я даже не ожидал такого. Ко мне вольным шагом подошел Крамер, довольно улыбаясь. Его тоже наградили — вручили Железный крест II степени за проявленное под Аррасом мужество и отвагу.       — Ну что, господин оберштурмбаннфюрер, как вам ощущается новое положение?       — Привыкну. Хотя мне кажется, будто я еще не дорос до этого звания, — я кивком указал Эриху на его новую ленту в петле кителя. — Будете носить с гордостью?       — Ну а что мне остается? Пусть уж будет, — пожал плечами Крамер, выуживая из пачки сигарету и поджигая ее кончик. — Я же говорил, что сегодня вас ждет награда. Следующий какой — Рыцарский?       Я слабо улыбнулся и кивнул, также закуривая.       — Посмотрим как пойдет.       Вечером в лагере мы снова собрались своей компанией — я и Крамер. А совсем скоро к нам присоединился и Пайпер.       — Поздравляю, — сказал он мне, кивая на крест. Мы втроем сидели у огня и доедали крекеры, которые выдавали сегодня вместе с ужином — говядиной и картофелем. Иоахим похлопал меня по плечу и щелкнул пальцами по кресту. — Заслужено. Говорят, что вы сохранили свой батальон под Аррасом, когда все там летело к черту.       — Было дело, — ответил я с усмешкой, отламывая от крекера кусочек и закидывая в рот.       — Наш новоиспеченный оберштурмбаннфюрер молодец — скоординировал войска и управился с гаубицей, подбив танки противника, — с какой-то гордостью произнес Эрих, запивая сухари водой. — Не каждому удалось оттуда выбраться живым, — он поглядел на свою забинтованную руку. Я поджал губы от досады.       — Мне, наверное, просто повезло. Отделался простой царапиной, — отмахнулся я.       — Повезло, что люди рядом с тобой оказались смышлеными и знающими свое дело, — заметил Пайпер с серьезным выражением лица. — Это дорогого стоит.

***

      Нам приказывали стоять вплоть до 26 мая. Практически четыре дня мы никуда не двигались. К нашим танковым войскам подтягивалась пехота. Наши генералы были недовольны — Гудериан считал, что при такой заминке мы упускаем возможность быстрой победы и даем противнику шанс эвакуироваться по воде. Браухич и Гальдер тоже были резко против подобного решения. Нам объясняли, что местность, отделяющая нас от противника, непригодна для движения танков, и фюрер считал, что на Дюнкерк должна наступать пехота. Но мы продолжали стоять. И пехота и танки. Мы потеряли четыре дня. Я изо дня в день наблюдал за тем, как солдаты слоняются без дела и задач. Кто-то просто отдыхал, а кто-то занимался своими мелкими делами. Были небольшие проблемы с выпивкой — в городе у солдат появился доступ к магазинам. Я понимал, что нужно как можно скорее занять всех этих людей делом — их бесцельные скитания до добра не доведут.

***

      Холодный ветер с моря нёс запах соли и чего-то горелого, похожего на дым, что въедалось в одежду и кожу. Наша колонна продвигалась медленно: дороги были разбиты, на перекрёстках валялись брошенные мотоциклы, велосипеды, повозки, трупы лошадей и кучи брошенных вещей. Я шёл впереди, рядом с разведчиками, изучая карту, которая, как мне казалось, была совершенно бесполезна. Бегство англичан и французов превратилось в догонялки. Один заслон французов мы обнаружили у небольшой рощи у шоссе на Ла-Панне.       Двадцать-тридцать человек. Измотанные, но упрямые. Они открыли огонь сразу — короткими, нервными очередями.       — Второе отделение — обход справа. Пулемёт — на тот холм, — мой голос был спокойным, уверенным, я не давал себе думать, просто делал.       Бой длился меньше пятнадцати минут. Французы дрались действительно яростно и отчаянно, словно и вправду верили, что сумеют противостоять нам и защитить побережье. К сожалению, они уже упустили свой счастливый билет на выигрыш. Когда всё закончилось, в воздухе стоял запах пороха, смешанный с морским ветром.       Крамер печально заметил, отряхивая форму от песка:       — Они больше не пытаются дать нам отпор. Они просто выигрывают время.       Я согласно кивнул, убирая пистолет в кобуру.       — Им нужно как можно дольше держать нас подальше от берега.       Когда улицы были более-менее зачищены наш отряд сделал привал на высоте у разрушенной фермы. Вдали, за домами Гравлина, тянулись к небу огромные столбы дыма. Море то и дело мерцало багровыми бликами.       К нашей стоянке подъехали люди из «Лейбштандарта», и среди них я заметил Пайпера. Он выбрался из кабины танка, снял перчатки и подошёл ко мне, осматривая наш скромный привал. Не могу сказать, что мы прям пировали — просто все вместе сидели в старом хлеву и закусывали сухим пайком.        — Тесно тут у вас, оберштурмбаннфюрер, — заметил Иоахим без злобы, останавливаясь у входа.       — Нам не впервой, оберштурмфюрер, — ответил я с усмешкой. — Фланг еще держится?       — Держится, — Пайпер закурил. — Но толку мало. Они уходят. Стягивают все свои силы к берегу для финального этапа.       Крамер присел неподалёку, прислушиваясь. Несколько солдат «Лейбштандарта» грели руки у маленького костра и переговаривались. Я краем уха слышал, как они обсуждают шанс, который мы упускаем, пока сидим здесь и даем противнику возможность сбежать с континента.       — Видели пляжи? — спросил Пайпер.       — Да, — коротко ответил я, доедая немного пресный шоколадный батончик.       — И что думаете?       — Что мы просто даем противнику шанс скрыться.       Пайпер усмехнулся, медленно выдыхая дым. Он посмотрел на меня так, будто видел впервые.       — Ладно. Тогда скажите — каков ваш прогноз?       — Они уйдут. Большинство. Не все, но многие. Они успеют выбраться отсюда до того, как наше командование поймет, какую ошибку совершило.       — Я тоже так думаю, — сказал Пайпер. — И это чёртово безумие.       28 мая Бельгия подписала акт о капитуляции. Это помогло нам сфокусировать все свое внимание на англо-французских войсках, что, несомненно, подпортило последним жизнь. Мы в тот день продвигались почти без особых проблем. Разрозненные французские отряды отступали к береговой линии, прикрывая отход англичан. Солдаты были вымотаны, но всё равно дрались жёстко, высиживая каждый куст, каждый дом. Это меня, честное слово, почти что выбешивало, не вместе с тем это был повод для уважения — их упорная борьба почти что восхищала.       Я шел впереди своего отряда, когда мы подошли к южным улицам Гравлина, оказавшись на подступах к берегу. Там мы впервые увидели то, что происходило на пляже. Побережье Дюнкерка было в огне. Над нефтехранилищами поднимались чёрные столбы дыма. Они перекручивались, взвивались и вспыхивали новыми языками пламени. Пляжи — бесконечные, ровные — были усеяны тысячами солдат. Их силуэты были слишком мелкими, чтобы разглядеть каждого, но я точно знал, что это живые люди. Одни стояли в воде по колено, по пояс, целыми линиями. Кто-то находился на берегу. Другие же толпились на импровизированных пирсах из грузовиков, поставленных в ряд прямо в море.       — Это… все люди? — спросил Крамер, глядя в бинокль.       — Да, — ответил я, но после меня прервал крик одного из солдат:       — Смотрите! Наши самолеты! На час!       С северо-запада вышла тройка «штук». Они выли, приближаясь, словно гигантские железные сирены. Их пронзительный рев проникал под кожу, заставляя сердце дрожать. Я застыл, наблюдая, как они уходят в крутое пикирование, стремительно приближаясь к поверхности воды. Одна за другой эти машины сбрасывали на берег бомбы. Последовали вспышки. Песок взлетал гигантскими столбами. Вода будто закипела. Солдаты на пляжах резко бросились в стороны, падая. Некоторые из них вставали и бросались бежали дальше от огня наших истребителей. Один британский корабль, пришвартованный у пирса, вспыхнул — его накрыло прямым попаданием.       — Это же… ад, — произнёс Крамер тихо, стоя рядом со мной. Я промолчал, внимательно наблюдая за попытками солдат противника спастись от наших атак.       К утру четвертого июня все наши бои вдруг прекратились. В один момент нам просто сообщили, что город зачищен.       — Им просто позволили сбежать, — в голосе Штольца было явно слышно недовольство.       — Говорят, что в городе осталось много французов, — я не разделял злости Людвига. Скорее терзался сомнениями — чем нам обернется этот…проигрыш? Что это вообще было? Фюрер в своих речах преподносил это как бегство противника. Я расценивал это как спасение, эвакуацию. Если так подумать, мы дали противнику возможность уйти, с другой стороны были спасены сотни людей. Меня пугала эта моя бесстрастность к человеческим жизням. Я изо всех сил пытался сострадать противнику, но холодный рассудок изо дня в день губил во мне все человеческие чувства.       Мы шли по разбитому шоссе к Дюнкерку. Ни выстрелов, ни криков. Ничего. Лишь мертвая тишина и холодный ветер, что бил прямо в лицо.       В городе все будто в одночасье вымерло. Жизнь остановилась. Улицы были завалены обломками, стеклом, пылью. От большинства домов не осталось даже стен. Это были просто голые каркасы, где когда-то жили люди. Окна выбиты, двери распахнуты настежь. Где-то висели клочья обоев, валялись остатки мебели, личные вещи. Из земли торчала арматура. Техника брошена прямо посреди дороги. От города остались одни лишь руины и пепел. Я осмелился заглянуть в один из домов, который еще уцелел. Крыша обвалилась и частично сгорела, вся мебель внутри была перевернута, бумаги и вещи разбросаны. За мной следовал Эрих.       — Они все-таки успели, — тихо сказал он, где-то за моей спиной.       — Не все, — мой голос был бесцветным, пустым. Крамер подошел ближе и постарался заглянуть в комнату, где я был. Я посторонился. В комнате, которая, судя по всему, была когда-то спальней, царил хаос. И среди мусора, пыли, камней и вещей лежали, прижавшись друг к другу, двое людей. Скорее всего они погибли во время налета.       Крамер стоял рядом со мной и молчал. Его лицо побледнело, а глаза были обращены к мертвым. Я чувствовал себя опустошенным и уставшим. Видеть мертвое мирное население всегда было сложнее всего. В такие моменты мне хотелось просто начать оплакивать каждого умершего, но у меня просто не хватало эмоций. Судя по всему мозг научился адаптироваться к подобным ситуациям. Иначе я уже давно сошел бы с ума.       Через время мы наконец вышли к гавани. Весь песок был усыпан касками и вещами солдат, которые они в спешке бросали по пути. У линии берега, в воде, лежали потопленные корабли, которые из раза в раз тщетно пытались вытащить своих солдат из окружения, но каждый раз нарывались на нашу авиацию. Удивительно было стоять там и осознавать, как еще пару часов назад на этом берегу стояла армия, которую мы почти разгромили и обратили в бегство. Еще удивительнее было осознавать, что мы позволили этой армии уйти от нас.