Восьмой дом. Исповедь судьбы

      После объявления наших новых обязанностей жизнь в лагере стала более энергичной, спешной и суетливой. И я попал в самую гущу событий, прямо в жерло вулкана, который разогревался и вот-вот должен был начать извергаться, сея страх и разрушение везде, где бы не опустилась его раскаленная лава. (Вот вам немного лирики в суровую повседневность). Я был прав — через пару дней комендант лагеря предоставил нам всем — мне, Саре и Оливеру — бумаги с приказами, где было сказано, что от нас требуется. И если медицинскому блоку было приказано разбираться с карточками заключенных и их осмотром, то мне — делать все остальное. И если я говорю «все», то это значит абсолютно все. Мои бумаги с приказами больше напоминали небольшую книгу — настолько много там было листов. Я сидел над ними не один вечер, прежде чем полностью смог прочитать и понять, что требуется делать. В тот момент, честно говоря, я начал задумываться: а в чем собственно заключается военная часть моей работы? Со временем я пришел к выводу, что, видимо, военным во всем этом было то, что лагерь — это особо важный объект, охраняемый и подчиняющийся хоть сколько то военизированной структуре. Честно, в тот момент, когда передо мной на столе лежали чертежи новых планов размещения бараков и заборных стен, я отчаянно желал, чтобы передо мной лежали планы местности со стратегическими точками и расстановкой сил. Из военного я вдруг превратился в какого-то архитектора. (Я не имею ничего против архитектуры, наоборот — очень даже люблю ее). В какой-то момент, давным-давно, я даже думал, что пойду на архитектора, но судьба под названием «военная служба это старинная семейная традиция, Клаус» изменила мое мнение и я оказался там, где был сейчас — строил новый особо охраняемый лагерь.       И все же я могу с уверенностью сказать, что лагерь и правда менялся. (Я отчаянно старался игнорировать мысль о том, для чего этот лагерь будет использоваться, и это иногда помогало исполнять свою работу с холодной головой. Вы скажите мне, что это уход от ответственности и я буду с вами согласен, но я бы просто сошел с ума если бы не пытался абстрагироваться. Была бы карма за дезертирство не так страшна, а моя воля достаточно сильна, я, наверное, давно бы ушел скитаться по земле, но я не мог, просто не мог все это так оставить когда зашел так далеко, даже если это означало еще глубже погрузиться в топкое болото под названием «система»). Так вот, лагерь.       Морозный воздух по утрам теперь пах не просто сыростью, холодом и пеплом, но и древесиной, бензином и какой-то свежестью. Работа так или иначе вдыхала жизнь в это место. Но все было слишком суетливо. Уже прошло три недели января, была середина месяца, а работа только разгоралась. Сначала к нам просто практически непрерывно ехали грузовики, набитые свежей древесиной, заключенные разгружали их на ужасном морозе и складировали в ангар, который был переоборудован под склад и мастерскую. Затем там, в этой мастерской, работали все — и люди из СС и заключенные — стругали, пилили, красили, полировали. В том ангаре приятно пахло древесиной и это место было каким-то уголком спокойствия во всем этом аду (ведь кто не любит запах древесины, так ведь?), где я часто бывал. Но привычный и спокойный темп жизни закончился после того, как привезли основную часть материалов, станков для работы и, что главное, людей. Я суетился во всем этом хаосе, крутился как в водовороте. Передо мной то и дело мелькали списки, чертежи и люди, много много людей, знакомых и нет. И вот тогда то — в самой гуще этих событий — я нашел свое место. Это осознание было настолько простым, что мой мозг, видимо, счел ненужным акцентировать на этом внимание. Поэтому я понял, как мне нужно себя вести, только когда услышал об этом со стороны. В один из вечеров, когда я докладывал коменданту обстановку и сроки строительства, Герман вдруг обратился ко мне:       — Ну что, мальчик мой, как идет твоя работа? Как ты себя чувствуешь в этой обстановке? — он спросил это с лукавой улыбкой и блеском в глазах, будто я был его самым лучшим творением и прямо сейчас он пожинал плоды своих усердных трудов.       — С работой все более-менее спокойно, стараюсь привыкнуть к новым условиям и обязанностям, Герр комендант.       — К новым обязанностям? — ему пришлось даже переспросить меня, видимо, поразили мои слова. — Мне почему-то с самого начала казалось, что для тебя не будет трудным организовать весь этот процесс. Это же так похоже на командование армии, — тут меня уже понемногу начинало накрывать осознание, а комендант смотрел на меня с каким-то восторгом, восхищением, хотя я не могу отрицать, что вместо моей личности он видел лишь образ. — Тебе нужно просто представить, мальчик мой…просто представить, что все эти рабочие — солдаты, а ты — их командир. И что ваше строительство это борьба, которую вы все должны выиграть и в которой именно ты должен всех направить, чтобы добиться поставленных целей.       Это сравнение открыло мне глаза на все происходящее, позволило взглянуть на ситуацию по-другому, организовать новый подход. И ведь комендант, не смотря на некоторые моменты, был абсолютно прав — мне с самого начала стоило воспринимать этот процесс не как нечто чужое мне, а как самое настоящее командование армией. Мне стоило повернуть ситуацию в свою пользу. И я так и сделал.       Таким образом моя речь стала громче, а шаги быстрее — я двигался слишком быстро, чтобы кто-то успевал возразить. И хотя времени до июля еще было навалом, «каркас» нового лагеря следовало закончить раньше, потому что была вероятность, что в этом районе будет собираться армия на западный фронт. Эта самая армия была как глоток свежего воздуха для меня, как надежда на то, что у меня наконец-то что-то изменится. Но то было в будущем, сейчас же, в настоящем, был только лагерь, люди, строительство и расширение.       Каждый вечер на столе появлялись все новые и новые кучи бумаг — донесения, карты, номера заключенных, прогнозы по размещению и питанию. Эти бумаги съедали все свободное время, а его я вам скажу и так практически не было, попробуй оббежать весь лагерь за день по несколько раз и проконтролировать, чтобы вся работа выполнялась правильно. Так что вечером я уже плохо соображал и меня спасало лишь то, что о больных заключенных мне докладывали врачи. Обычно это было занятием Оливера — он мог прийти, доложить обстановку и затем сидеть со мной до позднего вечера, болтая обо всем на свете. В один из таких вечеров я пытался написать Марии письмо. Снова. Я начинал его уже четыре раза и все четыре раза бумага благополучно летела в мусорное ведро. Что я мог написать ей? «У меня все хорошо»? Это правда лишь отчасти. «Мы продолжаем успешно работать над строительством лагеря». Слишком официально и серьезно. Не думаю, что ей интересно слушать мои разговоры о местах столь отдаленных. «Я скучаю». А по чему конкретно я скучаю? По ней? Скорее по всему в целом — дому, семье. Я сам не знаю. Я скучаю по тому времени, когда мы были детьми и все было куда легче, когда мы могли смеяться над глупыми шутками или гоняться за кошками в переулках, гулять поздно вечером. Я скучал по прошлому — светлому, мирному и понятному. Сейчас же я мало чего понимал в полной мере. И письмо я ей так и не отправил. Просто не нашел слов, которые были бы ей понятны, интересны и близки. И когда в один из таких вечеров пришла Сара, я был крайне удивлен. Моя обычно расслабленная поза при встрече с другом превратилась в закрытую и строгую. Сара спокойно прошла в кабинет, окидывая его беглым взглядом, и остановилась перед моим столом, крепко сжимая бумаги в руках. Помещение было тускло освещено настольной лампой. За окном — полумрак и темные силуэты бараков.       — Вы сегодня докладываете отчет, фройляйн Доун? — спросил я будничным тоном, скрещивая руки в замок. Доун еще пару минут смотрела на меня, прежде чем обратить внимание на бумаги в своих руках.       — Да, Оливер сказал, что у него есть срочные дела в лазарете и он не сможет сегодня принести вам доклад, поэтому пришла я, — отчего-то в голосе девушки я ощущала смущение и скованность, возможно из-за того, что мы с ней давно не виделись. Я целыми днями пропадал на площадках, а она — в лазарете и мы даже не пересекались.       Без лишних слов я протягиваю руку и беру у Доун папку, пока она говорит:       — Это списки. Больные, прибывшие, проходящие лечение. А также список медикаментов. Все как вы просили, — пока девушка докладывает я молча листаю папку, бегая глазами по именам, фамилиям, диагнозам, прогнозам.       — Многие из них слишком слабы из-за холода…       — Да, еды не хватает. Заключенным, которые не работают на строительстве, выдают меньше суточных калорий чем тем, кто работает в тех же самых мастерских, — подтвердила мои слова Сара, неподвижно стоя передо мной и нервно поглядывая на бумаги в моих руках, словно желая, чтобы мы поскорее перешли к делу.       — В списках значится один молодой парень…всего шестнадцать лет.       — Да, Юлиус Штерн. Привезли совсем недавно из-под Дюссельдорфа. Он сейчас находится у нас на лечении после того, как заработал обморожение пальцев ног. Практически не говорит, но я заметила, как у него развита мелкая моторика. Возможно до всего этого он был каким-то рабочим, — Сара отвечает мне с готовностью, знает больше, чем написано в докладе. Я смотрю на нее дольше обычного, раздумываю.       — Его уже списали?       — Да, они посчитали его ненужным после того, как он не справился с нагрузкой и стал перечить командованию.       — Потому что они испытывали его не в том месте, — прошептал я себе под нос, но Сара, кажется, это услышала, потому что стояла совсем близко ко мне и внимательно следила за каждым моим движением, за каждым изгибом моего тела. — Если его перевести в технический отдел, в строительный ангар…еще можно что-то сделать, — Доун словно воспряла духом после этих слов, но уже через пару секунд ее лицо сделалось задумчивым. Я заметил это и вопросительно вскинул брови, подперев подбородок рукой.       — Вы думаете, он выдержит? — ее вопрос прозвучал осторожно, тихо, она понимала на какие риски мы идем, осуществляя все это.       — Если он действительно хочет жить, то он справиться, — это было достаточно жесткое замечание от которого Сара поежилась, склонив голову. Я не раз замечал как ее уверенность могла исчезнуть, стоило мне проявить строгость или холод. Возможно в такие моменты она теряла со мной связь. После этих слов мы долго смотрим друг другу в глаза, словно переговариваясь о чем-то в голове. Затем я снова взял папку, открыл нужную страницу, схватил карандаш и сделал пометку рядом с именем Юлиуса, произнося вслух:       — Переведите его в техническую часть и найдите место в мастерской. Это временный перевод под наблюдение, — я ставлю роспись, закрываю папку и протягиваю ее обратно Саре. — Передайте в ангар, пусть они там думают, что он им нужен.       Сара внимательно смотрела на листок, который я только что подписал, водя пальцами по моему почерку, будто он — шанс на свободу, а после кивает.       — Спасибо, — ее голос слишком тихий и поэтому я больше читаю по губам, чем слышу.       — Не стоит меня благодарить…       — Стоит, — ее голос стал громче и серьезнее, а взгляд обратился на меня. — Вы первый, кого мне нужно благодарить, Герр Бауман…Ваши связи и место в этом лагере позволяют вам делать ужасные вещи, но вы не поступаете так, как все…Вы…зачем вы это делаете?       Я внимательно смотрел Саре в глаза пока она все это говорила и пытался найтись с ответом.       — Потому что если делать то, что говорил система, это значит не пытаться и подчиняться. И я знаю какого это. Но я хочу пытаться…пытаться быть человеком в этом месте, — я поднялся с места и обошел стол, оказываясь совсем близко к Саре. Девушка продолжала смотреть на меня, металась глазами по моему лицу и выстраивала какие-то догадки в своей голове. После я поднял руку и показал ей четыре пальца.       — Сколько пальцев я показываю, Сара?       — Четыре.       — А если партия скажет тебе, что я показываю не четыре, а пять пальцев, — тогда сколько?       — Четыре, — после этих слов лицо Сары приобретает нотки непонимания и интереса, она явно догадывается о сути моих слов, но не может сложить квартиру воедино.       — Партия пытается заставить нас поверить в то, что евреи — враги народа, она пытается изменить нашу истину и подменить ее так, как ей бы было удобно. Они пытаются выдать четыре за пять. Но мы с тобой знаем, что евреи не плохие, что они не сделали ни тебе, ни мне ничего плохого за что бы мы их могли ненавидеть; мы знаем, что партия ошибается и это наша правда. Это наши неизменные четыре.       Постепенно лицо Сары озаряется тонким подобием улыбки, пока она продолжает смотреть на меня. Кажется, именно в тот момент, в том кабинете, в ее сознании мой образ приобрел совершенно другие краски. Скорее всего я наконец-то отделался от клейма «сумасшедшего эсэсовца-фанатика» и стал кем-то другим, более человечным.       — Поэтому сейчас не стоит благодарить меня. Благодари его, того мальчика. Если он продержится неделю, то у него будет шанс пробыть на этой земле побольше, — суровая реальность заключалась в том, что мы не могли знать наверняка, гарантируют ли наши действия спасение для человека. Но мы хотя бы пытались.       — И…сколько еще мы сможем так делать? — Доун вернулась в реальность и отошла от стола, держа в руках папку с именами и судьбами. Я выдохнул, потирая переносицу. Я давно уже понял, что в случае провала весь удар придется на меня, а я этого не хотел, поэтому мы не могли спасать больше, чем одного или двух человек, появились бы подозрения.       — Пока в этих списках есть хоть один, кто может работать, мы можем продолжать пытаться хоть что-то изменить.