Восьмой дом. Исповедь судьбы

Сентябрь 1935-Март 1936 года.

      Вот с таких новостей и начался мой первый день в Берлине после долгосрочного отсутствия. Мне было необходимо сделать «свидетельство об арийском происхождении», чтобы это не значило. Поэтому как только я переступил порог дома, то сообщил об этих новостях отцу. Ну, не прям сразу, конечно, до этого мой отец еще долго расспрашивал меня про летную аттестацию и вручения звания. Я все ему рассказал и показал, после чего он наконец-то успокоился.       — На вокзале мне сказали, что нужно сделать «свидетельство об арийском происхождении», ты что-то знаешь про это? — спрашивал я тогда, сидя за столом перед отцом. Фрау Шнайдер не было на месте, она ушла за продуктами. Отец же внимательно на меня посмотрел, откладывая курительную трубку.       — Да, недавно вышел новый закон «о гражданине Рейха», — отец поднялся со своего места и отошел в гостиную к закрытому пианино, на котором, я заметил, лежали разные документы. После отец вручил мне письмо от 20 сентября. Это было письмо из главного управления родословных в Берлине.       — Они написали мне лично, что, если я хочу или захочу вступить в разного рода военные организации, то мне требуется свидетельство. Это касается и тебя. И сказали, что для работы в банке мне тоже необходимо это свидетельство, — мой отец все это время работал в банке, а как я слышал, всех граждан еврейского происхождения снимали с высоких постов, происходила чистка, поэтому было неудивительно, что отца просят предоставить сведения о своей родословной, чтобы он мог и дальше спокойно работать.       — Мне, получается, тоже нужно это свидетельство как минимум потому что я ношу офицерское звание, — на эти слова я получил утвердительный ответ, когда посмотрел на отца. — Но ведь у нас чисто немецкая родословная, не так ли?       — Да, все мои родственники и все родственники твоей матери проживали здесь, в Германии, но были разбросаны по городам или провинциям. Еще во время прусской империи наш род носил титул графа, но вскоре это все упразднили и наша семья стала зажиточным древним родом, тесно связанным с кругами военной знати, — про эти самые «круги военной знати» я знал не понаслышке: почтенные офицеры и генералы, подобно моему отцу, входили в узкий круг людей, которые хранили древние устои и традиции военного искусства. Я был еще неопытен, чтобы присутствовать в числе этих людей. — Но словами ты ничего не докажешь, поэтому нам нужно сделать это свидетельство.       С этим было не поспорить. Поэтому уже через пару недель мы с отцом принялись искать данные из церковных книг, чтобы собрать всю цепочку родословных связей вплоть до 1750 годов. Свидетельства о рождении и браках со стороны моего отца было найти не сложно — почти все нужные выписки из церковных книг хранились в Мюнхене и уже через неделю после начала поисков нам в Берлин доставили запечатанный конверт со всеми документами. Что касается моей матери, то тут все было посложнее. Мы даже посетили Доротеенштадтское кладбище где были захоронены ее остатки. Там же находилась могила, закрепленная за семьей Бауман еще со времен моих прабабушки и прадедушки. Меня немного пугала такая подготовленность моей семьи: создать фамильный склеп, чтобы тебя после твоей смерти похоронили именно туда, если ты был не против. С одной стороны все заранее продумано, но именно это «заранее» и пугает. Я еще жив и еще буду жить, а где-то на кладбище меня уже поджидает могила.       Найти данные о моей матери оказалось не так то просто: она и ее семья изначально проживали в городе Вюрцбург, который между Нюрнбергом, Штутгартом и Франкфуртом, после чего Лили отправилась в Мюнхен, где и познакомилась с моим отцом и там же они поженились. Вообщем, еще пару дней мы потратили на то, чтобы связаться с администрацией города Вюрцбурга и объяснить им ситуацию.       В общей сложности все поиски заняли у нас месяц и в середине-конце октября у меня на руках имелась приличная такая папка с документами о моих родственниках до пятого колена (точнее, до 1700х годов). Эту папку я успешно сдал в главное управление родословных исследований с прошением о получении «большого» свидетельства мне и моему отцу. И уже через два дня я нашел в почтовом ящике два конверта, адресованных мне — Клаусу Бауману — и моему отцу — Паулю Бауману. В обоих конвертах — свидетельство об арийском происхождении — небольшая книжечка без дополнительных внутренних страниц со всеми личными данными и подписью внизу «соответствует требованиям. Расовая группа: ариец. Национальность: немец по крови и рождению.» Все эти недели, в течении которых мы скрупулезно собирали информацию, я не раз думал, что это разделение — просто бред. Но после событий 1 апреля 1933 я уже ничему не удивлялся, лишь понимал, что, дай возможность человеку найти виноватого в своих проблемах, и его ненависть станет безграничной. Конечно все эти меры преподносились с логичной точки зрения: дать этническим немцам возможность работать в Германии, регулируя при этом рабочую ситуацию в стране. И это даже выглядело так до поры до времени. И все вокруг именно так и воспринимали эти новые законы, более того, немцы были несказанно рады и благодарны подобным мерам. Ведь теперь они будто бы имели привилегированный статус среди всех остальных. Они были арийцами, высшими и совершенными людьми, которым позволяли больше, чем каким-то там евреям. Такого рода осознание невероятно окрыляло рядового немца. И это было скрытой правдой — все новые гражданские указы были направлены лишь на то, чтобы уничтожить евреев и выгнать их из страны. И кажется это понимали только евреи, которые за последние годы столкнулись с невероятным количеством проблем.       Я не считал себя ненавистником какой-либо конкретной расы и всегда — если человек, а не его национальность, лично мне плохо не сделал — старался уважать всех. Да, я говорил до этого, что не люблю Польшу, но это не значит, что я не люблю всех поляков поголовно, а значит, что мне не нравятся решения, принятые польским правительством касательно коридора. А так да, как только вышел закон о «гражданине рейха», весь немецкий народ начал откровенно кичиться своим новым статусом, а гонения на евреев усилились.       Зима 1935/36 года была напряженной. Все из-за Рейнской области. Я уже упоминал ранее, что Рейнская область подверглась демилитаризации — на ее территориях немецким вооруженным силам нельзя было размещать свои войска, то есть эта земля была нейтральна, а по условиям Локарнских соглашений через Рейнскую зону проходили границы Франции и Германии, что обеспечивало Франции безопасность от немецкого нападения. Но Гитлер, как я неоднократно упоминал, откровенно нарушал условия Версальского договора и в скором времени решил нарушить еще и Локарнские соглашения о границах. Как я узнал позднее, еще в начале весны, 2 мая 1935 года, генерал фон Бломберг издал первую директиву, где говорил о начале подготовки планов по оккупации демилитаризованной Рейнской зоны. Я в том мае об этом не знал — еще учился, — но после ноября 35 года, присутствуя на увеселительном собрании офицеров, услышал новости о подготовке наступления в сторону Рейна. Но тем не менее Гитлер не торопился отдавать приказы по наступлению, он ждал удобного момента. Французско-советский пакт о взаимопомощи 1935 года в значительной степени повлиял на Гитлера в принятии решения касательно Рейна. Этот пакт стал оправданием нападения, потому что фюрер говорил, что это все «защитная инициатива против окружения враждебными государствами (то есть Франции и СССР).       Зимой 1936 дела в вермахте пошли быстрее. Я помню как генерал немецкой армии и главнокомандующий сухопутными силами Вернер фон Фрич обсуждал с нашим офицерским штабом риск этой операции. Весь офицерский и генеральный штаб армии в тот момент понимал, что если части французской армии, расположенные там, начнут атаковать, то от немецкой армии и мокрого места не останется, всех солдат расстреляют без особого сопротивления. С этими опасениями Фрич отправился на разговор с Гитлером, после которого передал слова фюрера о том, что: «немецкие войска покинут Рейнскую область, если дело дойдет до ответной французской атаки». Сильно это слова офицерский состав не обнадежили, особенно меня: не хотелось умереть от французской пули из-за того, что нечем было ответить. Но делать было нечего и уже 2 марта 1936 года Бломберг отдал приказ оккупировать Рейнскую зону.       На рассвете 7 марта примерно 10 тысяч солдат погрузились в машины и отправились в сторону реки Рейн. Погода в марте была просто ужасной: еще стоял холод, а за пределами оживленных городов лежал снег. Я даже умудрялся подмерзнуть в кабине водителя грузовика, хотя на мне была утепленная шинель. Настроения в тот день были неоднозначные: слухи о сильной французской армии уже распространились, а потому, я видел, многие солдаты побаивались этого похода потому что никто толком не мог знать, как отреагируют французские войска, но с другой стороны мы все были в предвкушении — Рейн 16 лет был лишен всякой немецкой военной поддержки и это воспринималось народом как личное оскорбление. Я старался не подавать виду, что волнуюсь по поводу этой операции. Потому что волнение заразительно и способствует упадку командного духа. Если кто-то из младшего состава увидит, что я не уверен по поводу этого похода, то слухи быстро распространятся и все может обернуться провалом. Сейчас же мы направлялись в Рейн, чтобы разрушить очередные оковы Версаля.       К 11 часам утра наша колонна достигла берегов Рейна близ города Бонн. Это была широкая спокойная река, окруженная со всех сторон деревьями и лесами, которые простирались вглубь земли на многие километры. Всей толпой мы туда не сунулись — вместе с поддержкой с воздуха через реку перешли только три батальона, чтобы разведать обстановку. Поэтому до часу-двух дня остальные 16 батальонов сидели по другую сторону реки и ждали новостей. Были поставлены палатки, чтобы укрыться от прибрежного ветра, и растоплены печи, где поочередно грелись люди. Я в те часы долго работал с записями, поэтому чуть не отморозил себе руки; после мне пришлось минут тридцать стоять у огня и отогревать пальцы, чтобы хотя бы сигарету взять. К полудню нам выдали дополнительный паек — не сильно хорошие новости. Это означало, что мы все еще будем сидеть и ждать. Помню я в те часты наблюдал интересную картину: генерал Бломберг практически каждые двадцать минут брался за телефонную трубку у штаба связи и прикладывал ее к уху. Ему звонил либо Гитлер и его штаб, либо связисты из тех трех батальонов, что перешли реку. Гитлер спрашивал, как идут дела в то время как Бломберг почти умолял фюрера отдать приказ об отводе войск. А когда ему звонили связисты и офицеры, генерал спрашивал, как идут дела, на что ему отвечали, что все хорошо. Таким образом в полвторого дня Гитлер получил от генерала ответ, что французы не предпринимают никаких попыток остановить немецкие войска, на что фюрер сказал, что этого и не произойдет. И вот наконец, после трехчасовых разговоров, мы наконец смогли сдвинуться с места. Сидеть на холодной земле было очень тяжело и потому быстрый марш даже пошел нам на пользу. Перейдя реку, мы оказались в Бонне, где нас встретили толпы ликующих жителей. Это был первый раз в моей жизни, когда я видел в людях столько радости и ликования. Мы маршировали по главным улицам города, в то время как местные жители стояли по обе стороны дороги, кричали, бросали нам цветы и вскидывали руки в нацистском приветствии. Повсюду рябили немецкие флаги со свастикой, они были в руках у людей, крепились на столбах и свисали из окон домов. Я видел счастливые лица детей, которые стояли с самого края и то и дело рвались выбежать к ногам движущейся колонны. Я осматривал лица людей, силясь увидеть в них что-то помимо радости, но никакого страха не было, лишь чистая гордость, уверенность и удовольствие. Это была безоговорочная победа и она окрыляла, опьяняла и прекрасно действовала на психику — складывалось ощущение, что ты делаешь все правильно.       В тот день ни Франция ни Великобритания не предприняли никаких мер по урегулированию ситуации. Немецкие войска вошли в Рейнскую область 7 марта без какого-либо сопротивления.