Аккорд любви.

Здание старой филармонии медленно умирало, и вместе с ним умирали нервные клетки Чжун Ли. Из-за затянувшегося ремонта его класс объединили с залом для «экспериментальных групп». Теперь их разделяла лишь тонкая, чисто символическая перегородка, которая не спасала ни от звука, ни от чужого присутствия.Чжун Ли сидел за роялем, идеально прямой, как натянутая струна. Он ненавидел каждый сантиметр этого пространства. Он ненавидел запах поношенной кожи и канифоли, исходящий от соседней половины зала. Но больше всего он ненавидел Тарталью.Тот сидел на полу, прислонившись спиной к ножке рояля — святотатство, от которого у Чжун Ли сводило челюсти. Тарталья не играл. Он возился со своей электрогитарой: что-то подкручивал, щелкал переключателями и время от времени дергал одну и ту же струну. «Дзынь». Резкий, неестественный звук врезался в тишину, в которой Чжун Ли пытался выстроить внутренний монолог перед началом репетиции.— Ты не мог бы... перестать? — голос Чжун Ли был тихим, но в нем слышался рокот приближающегося обвала.— Что «перестать»? Жить? — Тарталья даже не поднял головы. Он выудил из кармана медиатор и с противным скрипом провел им по обмотке струны. — Я готовлюсь. Мой инструмент требует настройки, в отличие от твоего музейного экспоната, к которому настройщик приходит по расписанию, как няня.— Ты разрушаешь мою концентрацию, — Чжун Ли медленно положил руки на клавиши, не нажимая их. — Музыка — это дисциплина ума. Твой хаотичный шум — это лишь отражение твоей неспособности к созиданию.Тарталья наконец поднял взгляд. Его глаза, обведенные тенями от недосыпа, смотрели с нескрываемой злобой.— Твоя «дисциплина» — это тюрьма, старик. Ты сидишь в этой коробке, играешь ноты, которые кто-то написал триста лет назад, и думаешь, что ты выше других. Но ты мертв. Ты так боишься выдать фальшивую ноту, что перестал чувствовать саму музыку. Она для тебя — просто чертеж.— По крайней мере, в моем «чертеже» есть смысл, — Чжун Ли резко нажал на педаль, и рояль издал глухой, угрожающий гул. — А в твоем существовании здесь — только желание досадить тем, кто талантливее тебя.Тарталья резко вскочил, отшвырнув гитарный кабель в сторону. Он подошел к Чжун Ли так близко, что тот почувствовал запах горького кофе и дешевого табака.— Талантливее? Ты думаешь, если ты выучил, как правильно держать кисти рук, это делает тебя богом? — Тарталья оперся руками о крышку рояля, нависая над пианистом. — Ты даже не смотришь на аудиторию, когда играешь. Ты боишься людей. Боишься, что они увидят, как ты пуст под своим безупречным фраком.Чжун Ли поднялся. Он был выше, и сейчас его спокойствие выглядело пугающим, как затишье перед штормом.— Я не боюсь людей. Я презираю посредственность, которую ты возводишь в культ. Каждый твой аккорд — это оскорбление для этого зала. Ты здесь лишний. И ты это знаешь.Тарталья сузил глаза. На его бледной щеке дернулся мускул. Он медленно протянул руку и с силой ударил по верхним клавишам рояля ладонью, извлекая дикий, болезненный диссонанс.— Я не уйду, — прошипел он, глядя Чжун Ли прямо в глаза. — Я буду здесь каждый день. Я буду играть так громко, чтобы ты забыл, как звучит твой проклятый Шопен. Я стану твоим личным кошмаром, пока ты не признаешь, что в моем «шуме» больше правды, чем во всей твоей жизни.— Попробуй, — так же тихо ответил Чжун Ли, и в его голосе прорезалась сталь. — Но помни: камень не гнется. Ты сломаешь об меня свои зубы раньше, чем я допущу хотя бы одну ошибку в своей партии.Они стояли в тусклом свете зала, разделенные лишь клавиатурой рояля, и ненависть между ними была такой густой, что её можно было резать ножом. Это не было началом дружбы. Это было объявлением войны на изнурение, где пленных брать не собирались.

***