Узоры судьбы

Глава VI — Между строк, между касаний

Иногда важные разговоры случаются вовсе не вслух. Они живут в движении руки, в коротком взгляде, в том, как кто-то подаёт тебе кружку, не касаясь.

Иногда самые громкие сигналы — не те, что ловит техника, а те, что бьют где-то под рёбрами. И если ты вдруг услышал — не факт, что готов ответить.

Но уже поздно: контакт установлен.

***

И вновь просторная улица. Парк оставался за их спинами, вместе и с дурацкими книжками, что отпечатались в сознании как глупая забава и лёгкая нелепость среди томного и резкого дня. Вечер встречал необычно — вместо туч, в небе стало необычно ясно. Тучи разошлись, в округе, в стёклах отблескивали яркие оранжевые лучи. Солнце постепенно уходило за горизонт, склоняясь в закат, а город — вводя в ночную тьму. Казалось, что в самом воздухе непринуждённо потеплело, ветер исчез, а глаза слепило от яркого, отступающего света. После продолжительной прогулки, когда улицы окончательно опустели, Кристоф свернул в боковой переулок — узкий, с облупившимися стенами и граффити, вытянутыми по всей длине кирпичной кладки. Айси, как всегда, шла позади, молча, а Блум лишь изредка бросала взгляды по сторонам, пытаясь не думать о странном осадке, что оставил амулет. Переулок вывел их к небольшой, будто спрятанной между двух домов, двери. Над ней тускло мигала лампа. Витрины не было вовсе — лишь табличка, на которой шрифт почти стерся. — Вот тут. — Кристоф поправил воротник, хмыкнул и толкнул дверь плечом. Внутри было тихо, тепло и… слегка душно. Лампы — будто позаимствованные с подземных платформ, горели жёлтым, тусклым светом. Помещение встречало множеством полок, заставленных всем подряд — от старых клавиатур до коробок с подзарядками. За столом, уставленным техникой, сидел мужчина в бордовой толстовке и старой бейсболке. Его лицо было едва видно за запотевшими очками и густой щетиной. — Джей. — Кристоф усмехнулся, подойдя ближе и протянув руку. — По-прежнему жив? — Пока что, — буркнул тот, с трудом отлипая от какой-то запчасти. — Ты вовремя. У меня как раз две игрушки для тебя. — Он резко поддался назад, и кресло с неким скрипом отъехало в сторону. — С новыми симками, кстати. Только вставить и активировать. — Ты знал, что мне нужно два? — Кристоф удивлённо приподнял бровь. — Я всегда чувствую, когда ты тащишь кого-то с собой. — Джей скользнул взглядом по девушкам и не стал задавать вопросов. Положил на стол два тонких смартфона — простые, но новые. — Настройки базовые, всё остальное доделаете сами. — Всё, взяли, уходим. Тут задерживаться — как дышать пылью. Спасибо, Джей. — Кристоф кивнул, вытащил из кармана несколько купюр, и жестом показал девушкам на выход. — Не за что. Только не звони через день, как в прошлый раз. Они вышли из помещения почти синхронно, и только на улице Блум наконец осознала, как воздух приятно холодит лицо. А Айси слегка дёрнула плечом, будто пытаясь стряхнуть с себя липкое послевкусие нахождения в «пещере дешёвого обмена».

Казалось, вот она — долгожданная точка.

Они медленно, почти с облегчением, свернули в сторону дома. Возвращение ощущалось, как спасение. Даже Блум чуть расслабилась, а ведьма впервые за день выдохнула глубже обычного. Эта прогулка вымотала её. Не физически — морально. Липкая рутина, бессмысленные фразы, приторные улыбки, всё это будто вытягивало из неё остатки терпения. Она была уверена — ещё пару минут, и её оставят в покое.

Но, конечно, нет.

— Хотите кофе? Тут кафе хорошее… — Кристоф почти мимоходом обернулся, указывая подбородком на яркую вывеску. Оттуда пахло сладким тестом и свежесваренным кофе, тянущим изнутри душистыми потоками пара. Его глаза блестели — он уже решил. И увидев, как Блум одобрительно кивает, будто послушный огонёк на ветру, он без колебаний взял курс. — Мне и своего хватает. — Айси устало закатила глаза, но пошла за ними. Просто потому что — а куда ещё? Иначе — стоять на улице. А оставаться одной с пустотой сейчас было даже хуже, чем слушать эту приторную компанию. Дверь открылась с лёгким, глухим скрипом, словно сопротивляясь потоку прохладного воздуха с улицы. В лицо ударило тепло — не душное, а обволакивающее, с ароматом жареного миндаля, свежего хлеба и терпкого кофе. Лёгкая музыка, что снаружи казалась почти неразличимой, внутри зазвучала глухо, будто её играли в комнате за стенкой — едва уловимый бас ритмично вибрировал в полу. Интерьер был в стиле минимализма, но при этом излучал уют: деревянные столешницы, мягкие кресла с потертыми подлокотниками, тонкие лампы с тёплым светом, свисающие с потолка. Почти все столики внутри были заняты: кто-то работал за ноутбуком, кто-то увлечённо беседовал, кто-то лениво болтал по телефону, едва прикоснувшись губами к чашке с латте. Остальная часть зала уходила наружу — туда, где столики были расставлены под навесом, рядом с небольшой клумбой. Там прохладный ветер трепал бумажные салфетки, и редкие прохожие бросали короткие взгляды, не задерживаясь. Блум шагнула первой — с любопытством, с лёгким, вдохновлённым лицом. Она оглянулась по сторонам, уловила в воздухе едва заметный сладковатый аромат и чуть склонила голову, как кошка, будто прислушиваясь — не к звукам, а к ощущению. Лицо у неё было живое, светлое. Рыжие волосы каскадом упали на плечо, когда она чуть подалась вперёд — уже разглядывая меню, зажатое в тёмной папке возле кассы. Кристоф влетел следом, с ленивой усмешкой, тут же заметив выборочные позиции на экране — большой цифровой дисплей показывал напитки, их состав, калории и… мультики на заднем плане. Он усмехнулся, почти беззвучно. — Смотри, миндальный раф с корицей — «осеннее настроение». — Как будто оно у тебя когда-то было, — бросил он вполголоса, склонившись к Блум. — А у тебя был вкус? — парировала она с наигранной серьёзностью. — Миндаль и корица — это вообще-то классика. — Классика — это эспрессо без молока, — хмыкнул он, и спор пошёл по накатанной. Их голоса не были громкими, но с каждым словом оба становились всё более увлечёнными, почти забывая об окружающем. А вот Айси… стояла у края зала. На фоне всей этой теплоты и мягкости она казалась как застывшая ледяная глыба. Свет от витрин касался её волос и отражался в глазах — холодно, резко. Пальцы были засунуты в карманы кожанки, плечи немного напряжены. Она окинула помещение взглядом — быстрым, оценивающим, будто готовилась при необходимости найти выход. Слишком много запахов. Горячее молоко, сладкая ваниль, терпкий кофе, какие-то специи… Всё это мешалось, обрушивалось, и казалось, что воздух вот-вот можно будет резать ножом. Её губы чуть дрогнули, но она промолчала. Взгляд скользил: по рабочим в зелёных кепках, по ребёнку у витрины, по женщине, выбирающей круассан. По мужчинам в углу, спорящим о чем-то с жаром. Всё это было… терпко избыточным. Очередь двигалась медленно. В какой-то момент Блум, смеясь, ткнула пальцем в экран: — Ладно, берём вот это. Но если оно окажется со вкусом перетёртых шишек — я виню тебя! — Перетёртые шишки — новый модный тренд, — не моргнув, бросил Кристоф и театрально вскинул бровь. — Мы просто идём в ногу со временем. Блум захихикала. Работницы за стойкой, перекидываясь взглядами, сдержанно улыбнулись и всё же начали собирать заказ. За стеклом витрины одна из них включила паровую трубку, и по помещению мягко растёкся насыщенный аромат жареных зёрен, обволакивающий, почти дурманящий. …Айси стояла у края очереди, ссутулив плечи, уткнувшись взглядом в заляпанное меню, будто делала вид, что ей есть дело до того, что там написано.

Но в этот момент Блум ощутила… то самое.

Лёгкий, почти невесомый толчок изнутри, как если бы кто-то резко выдернул стул из-под сознания. Запястья слегка затянуло, дыхание сбилось. Пространство будто на миг искривилось — на стекле кофейной витрины, в отражении между вывесками и мутным светом экрана, мелькнула чёрная тень. Она прошла позади Айси. Тонкая, вытянутая, как старый шрам на стене.

Но когда Блум моргнула — никого.

***

Айси закатила глаза. Споры между ними — казалось, уже никогда не закончатся, но тут её уголок губ предательски дёрнулся вверх, но она тут же его прикусила. Ведьма чуть отступила, отвела взгляд. И в этот момент — тонкий голосок, звенящий, как монетка по кафелю: Мальчишка лет пяти уткнулся пальцем в сторону Айси, взгляд его был круглым и искренним, как у лягушонка, впервые увидевшего небо. Женщина рядом поспешно схватила его за запястье, пытаясь опустить руку, одновременно с виноватой улыбкой бросая взгляды на троицу. Ребёнок замолчал, но продолжал смотреть — в упор, прямо, не мигая. Его глаза были… честными, широко раскрыты. Он выглядел так, будто только что увидел магию в чистом виде. Без страха — только неподдельное, прямое восхищение. Айси сначала застыла. В буквальном смысле — будто всё в теле зажалось. Глаза сузились, брови слегка сдвинулись, а подбородок чуть напрягся. Сначала в замешательстве. Потом с явным недоумением. И, наконец, с чем-то вроде… настороженности. Она медленно прищурилась. Голова чуть наклонилась набок. Но в глазах… промелькнуло что-то. Удивление? Она не привыкла к такому взгляду. Она привыкла к страху, к отстранённости, к презрению. Но не к обожанию. А именно это было в глазах мальчика — детское, искреннее восхищение. Этот взгляд — будто не ребёнок, а древний прорицатель всматривается в суть твоей души. И это её бесило. Она не понимала, почему он не боится. Блум, уже зная её по дыханию, по теням на лице, по тону взгляда, — почувствовала это. Почувствовала, что следующая секунда может стать неловкой. Сердце ударило чаще. Пальцы едва дрогнули. Воздух стал холоднее, или просто так показалось. Казалось, будто кто-то следит. Буквально из-за плеча. И именно в эту секунду — голос ребёнка. Звонкий. Реальность вернулась как пощёчина. Блум вздрогнула, как от удара, и рефлекторно шагнула ближе к Айси, почти заслонив её собой. — Эй, — мягко, как бы случайно она склонилась к мальчишке. — Всё нормально. — Блум пробормотала в сторону, но мальчик успел — перевёл взгляд на фею, на рыжие волосы, на мягкие черты лица. — У неё волосы как лёд… Как у принцессы в мультике! — Он задержал взгляд на Блум, а потом вновь скользнул по волосам ведьмы. Голос шёл не к ним, а к матери. Та слегка улыбнулась, но взгляд её оставался напряжённым. Блум выдохнула через нос, украдкой улыбнулась. — Видишь, — прошептала Блум, обернувшись к Айси, — похоже, у тебя новый титул. — Айси не ответила. Только медленно перевела взгляд обратно на ребёнка. Она смотрела на мальчика, и не могла понять, почему он не отводит глаз. Почему он не моргает, почему он не боится? Женщина ласково потрепала сына по плечу, что-то шепча. Но мальчик не отвёл взгляда. Только бесконечное, открытое любопытство. Это странным образом цепляло… Наконец подошёл заказ. Бариста выкатила три стакана на прилавок: Один стандартный — «ванильный латте» — с шапкой взбитых сливок. Второй — «солёная карамель с двойным эспрессо» — ароматный до приторности. И третий… лаконичный, без украшений. Просто: «Black Ice».

На крышке — маркером, будто чужой рукой, выведено её имя: «Icy» — Чёрными буквами, чётко, аккуратно… Почти с издёвкой.

Айси медленно подошла ближе, взяла стакан двумя пальцами. Прищурилась — и прежде чем что-либо сказать, скользнула внимательным взглядом по персоналу за стойкой. Работницы, занятые машинкой и новыми заказами, не встретились с ней ни глазами, ни плечами. Все будто случайно отворачивались, слишком поглощённые своими задачами. Но в этой тишине ощущалось другое — её имя они не придумали. Кто-то специально произнёс. И этот кто-то… — Серьёзно? — Внутри поднялся холодный укол раздражения — не громкий, а вязкий, ощутимый. Как дуновение сквозняка, что скребёт по стеклу. Но тут же резко понизила тон. — Забавно, — процедила она тихо, глядя на имя. — Даже кофе здесь знает, с кем имеет дело. — В голосе было что-то отдалённо властное. Кристоф уже деловито потягивал свой напиток, даже не заметив её взгляда. Или сделал вид, что не заметил. Он обернулся, поводя плечами, и с ухмылкой проговорил: — Думаю, они просто испугались и не рискнули писать «Ледяная Ведьма из параллельного измерения», — с ленцой произнёс он, слегка качнув головой. В зрачках мелькнула тень — тонкая, насмешливая, будто он сам едва удержался от ещё одной подколки. Он медленно отступил в сторону, направляясь к выходу. Айси ощущала, как всё её нутро отзывается на это волной раздражения, нарастающей с каждой фразой. Он нарочно выставлял себя «своим», «заботливым», «правильным». Он слишком удобный. Слишком добрый. Слишком мягкий, как хорошо пришитая бирка на новом пиджаке, которую невозможно оторвать, не надрезав ткань.

«Он раздражает.»

Не вспышками, не всерьёз — нет. А как фон. Как звук холодильника в пустой комнате. Постоянный, назойливый, никуда не исчезающий. Как капля, падающая с крана. Идущий вечно голос, который невозможно выключить. Она закусила внутреннюю сторону щеки, так, что почти почувствовала вкус собственной злости — тёплой, как ртуть. Челюсть сжалась, зубы скрипнули, едва заметно.

Он пакостит — изящно, не в лоб. Но пакостит.

— «Ну да. Золотой мальчик, блядь! И кофе подай, и имя вбей, и в душу загляни. От него уже тянет тошнотворным сиропом, как от просроченного мёда. Приторный до брезгливости...» — Мысль сомкнулась в жатом кулаке, она едва отвела взгляд, чтобы не просверлить в его спине назойливую дыру. Она ничего не ответила, мысль осталась внутренним голосом. Только поднесла стакан к губам, чуть пригубила. Горький, чёрный, как грех. Без молока, без сахара, без особого вкуса. В горле запеклось. Но вкус… был правильным — настоящим. Пальцы крепче сомкнулись на картонном стакане, словно это была не просто бумага, а повод сдержаться. Один глоток — и горечь во рту сошлась с горечью внутри. Кристоф продолжал болтать, отступая к выходу, а Айси медленно двинулась за ними, будто ничего не произошло.

Только шаг — чуть тише. Взгляд — чуть холоднее. Тень на лице — чуть тяжелее.

Они вышли. Воздух снаружи был холодным. Но лёгким. И в этом холоде вдруг стало проще дышать. Рядом шли двое — они вновь принялись болтать. А позади, где-то в кафе, всё ещё стоял тот мальчик. И, возможно, ещё смотрел на дверь. — Он явно уловил вкус ледяного торжества, — пробормотала Блум, с лёгкой усмешкой, бросив взгляд на ведьму. Айси ничего не ответила. Лишь медленно сделала глоток. И, кажется, не заметила, как задержала его на языке чуть дольше, чем нужно.

***

Солнце всё дальше уходило за горизонт, лениво утопая в пыльных облаках, размытых над линией домов. Блики выцветшего света распластались по окнам верхних этажей, будто неохотно оставляя этот день в покое. Небо постепенно становилось тяжелым, тускло-серым, словно в него уже кто-то подмешал холод. Тучи сгущались — не бурно, а неторопливо, как морщина, ползущая по спокойному лицу. Завтрашний день, казалось, готовился быть холодным, сырым и утомительно серым. Они возвращались быстрым, но усталым шагом. Пальцы застыли в рукавах, шаги гулко отдавались по пустым участкам тротуара. Несколько кварталов, пара светофоров, несколько мелких пересечений улиц, и наконец — знакомый угол, те же граффити на стене, тот же гул из закусочной на первом этаже. Путь домой не казался ни долгим, ни коротким — он просто был, как обыденность, которую никто не обсуждает. Ветер, ставший намного холоднее, скользил по щекам, заползал под шарфы, вызывал дрожь, и в то же время — обострял мысли. Блум и Кристоф уже не спорили, не смеялись — их разговор стал ленивым, спокойным. Они бросались короткими репликами, иногда перебрасывались взглядами, но без той энергии, что витала между ними в начале прогулки. Оба устали. Оба остыли. Пожалуй, только Айси казалась такой же, как и утром — но только на поверхности. Глаза ведьмы потемнели. Не буквально, нет — взгляд стал плотнее, тяжелей, как дым, медленно стелющийся по полу. Её лицо не выражало усталости, но будто вглубь кожи вросло раздражение, накопившееся за эти часы. Слишком много шума. Слишком много чужого. Слишком много мира, который не принадлежал ей. Подъезд встретил их тем же, неизменным запахом сырости и старой краски. Стены, затёртые руками и временем, мелькали в свете датчиков движения. Айси ненадолго остановилась на ступеньке, словно собиралась с мыслями — а может просто не хотела туда возвращаться. Но всё же двинулась следом. Кристоф отпер дверь, щелчок замка прозвучал резко, прохлада из подъезда тут же сорвалась с петель, разметалась по прихожей и выстрелила вглубь квартиры сквозняком. Где-то глухо хлопнуло — окно в гостиной поддалось воздушному толчку и захлопнулось с резким звуком, будто кто-то изнутри бросил ставни. Блум дёрнулась от неожиданности и на автомате вскинула плечи. Сердце отозвалось неприятной вспышкой, пёс залаял. — Чёрт… — выдохнула она и в нерешительности застыла в прихожей, пока Рикко уже кружил по полу, бросаясь от одной пары ног к другой. Он скакал, фыркая, с громким дыханием, стучал когтями по ламинату и тянулся носом то к кроссовкам Кристофа, то к пальто Блум. Фея едва не поморщилась, но сжала губы. Внутри узора — будто ток прошёл по капиллярам. Рисунок едва засветился, совсем на миг, но она это почувствовала. Под кожей — как будто живое. Что-то вновь активировалось, стоило только переступить порог.

Пёс лез ко всем, но особенно — к Айси.

Рикко, как всегда полный энтузиазма, бросился встречать, но его маршрут тут же был резко ограничен взмахом ведьминых рук. Айси инстинктивно взвела ладони вверх, едва ли не к плечам — беззвучное, раздражённое предупреждение. Как будто сдавалась под дулом невидимого оружия.

— Только не трогай меня, — прорычала она, едва не запнувшись об прыгающую собаку. Её нос сморщился, брови сдвинулись, и каждый жест будто кричал: «не смей!». Пёс, однако, не вникал в сигналы, продолжая настойчиво виться у её ног, от чего та резко развернулась и, с максимально раздражённой грацией, проскользнула вглубь квартиры, наконец плюхнувшись на высокий стул у столешницы, бросив на Рикко взгляд, полный ледяного презрения. Волосы рассыпались по спине, запутавшись на воротнике кожанки. Блум, наоборот, с мягким смехом опустилась на колени перед псом и прижалась лбом к его мокрому носу. Рикко тихо заскулил, чуть толкнул её в грудь и, зевнув, ткнулся мордой в плечо, и в груди отозвалось что-то странное. Слишком тёплое. Слишком настоящее. Словно эта сцена — такая простая, домашняя. Её объятие было лёгким, но тёплым, как будто внутри разом растаяло всё напряжение. Она провела ладонью по мягкой шерсти, закрыла глаза на мгновение. Пёс заскулил, и зевнул. Его морда потянулась к руке Блум, но движения были странно нервные. Как будто он скучал, да, но ещё… боялся. Словно стены этой квартиры за день впитали нечто, что не пахло домом. — Да-да… — Кристоф присел рядом, почесав Рикко за ухом. — Погуляем ещё, обещаю. Потерпи немного, да, парень? — Он мягко толкнул его в бок, тот вильнул хвостом, но сразу же замер. Блум поднялась, отмахнулась от мысли, будто стряхнула с пальцев опасный жар. Бросила пальто на спинку кресла, сняла кеды, и, проходя мимо зеркала в коридоре, мельком посмотрела на своё отражение. Щёки порозовели от ветра, ресницы чуть подсохли от капель, взгляд ещё оставался слегка напряжённым. Кристоф, как человек, привыкший к суете и возвращениям в спешке, сразу же устроился на стуле напротив Айси. Он откинулся на спинку, слегка развернулся к ней плечом, и с ленивым вздохом глянул на Блум, что уже орудовала на кухне, поспешно открывая первую попавшуюся полку, изнуряя от туда прозрачный стакан. Рикко всё ещё метался между ними, будто сам не знал, кого сопровождать. — Так, — начал он, мягко, почти неуверенно. — Мы нашли его. Этот… амулет. — Вопрос повис в воздухе. Он поправил манжету и чуть наклонился вперёд.— Он рабочий? Или это просто… ну, для коллекции? Айси сидела, как обычно — прямая, без излишних жестов. Только пальцы с ленцой скользнули в карман кожанки. Она чуть приподняла бровь. Ответ не торопился. Камень появился в её руке, медленно, как что-то живое, что давно не трогали. Он, казалось, остался холодным даже в тепле квартиры — янтарная вставка почти не отливала светом, но всё равно притягивала взгляд. Блум плеснула воды в стакан, машинально отпив пару глотков, холод скользнул по горлу. Руки замёрзли, но дрожи уже не было. Она подошла ближе к столу, где уже начинался разговор. Локти упёрлись в столешницу, плечи чуть ссутулились. В ней скопилось слишком много, чтобы сдерживать. — Мы его нашли, да… — медленно начала она, уставившись в стол. — Но этого мало. Он странный. Я думала — поможет, но… — Она запнулась, взгляд метнулся к Айси. — Холодный, — фыркнула Айси, не поднимая взгляда, словно отвечала на надоедливый вопрос учителя. — Но только для меня. С ней он… капризничает. — Бровь едва заметно дёрнулась, указав подбородком в сторону феи. — Будто сердце кто-то сжал, — фея машинально сжала пальцы на стакане. — Внутри. И даже не больно — просто… мерзко. Как будто я не должна к нему прикасаться.

…Блум дотронулась до стола, будто ища опору. Но в запястье отозвалось. Сначала тонким уколом, затем — теплом, будто огонь медленно растёкся от кисти вверх.Она знала это чувство. Узоры. Они не вспыхнули — но отозвались.

Где-то глубоко, внутри, словно ей ответили, словно «да, ты права. Он не твой».

И в этот же миг её взгляд встретился со взглядом Айси. Ни намёка на слова. Только глаза. Острые, почти колющие. И между ними — то самое напряжение.

То, которое рвёт воздух пополам.

Рикко залаял, уткнувшись в занавеску. Блум дёрнулась и чуть не опрокинула стакан, резко повернув голову. Собака тут же опомнилась и побежала обратно. Айси незаметно, но отчётливо, отметила реакцию — Блум не просто вздрогнула, она испугалась. Эта деталь пронзила внимание ведьмы как игла. Она ничего не сказала, но в глазах что-то мелькнуло. Тень понимания, тень предположений, очередное наблюдение. — Мы всё равно его оставим, — тихо бросила Айси, ускользая взглядом к амулету. — Он… притягивает. Это пока единственное, что от него идёт. — Вы говорите, как будто нашли хренов арт-объект с проклятьем, — пробормотал он, всматриваясь в камень, — и всё равно решили оставить. — Он поправил капюшон, вздохнул и уселся поудобнее. — Но если нам нужна энергия… — Он поднял брови, перевёл взгляд, но Блум его перебила, почти устало: — Не только. Нужна точка входа. Мы не знаем, как и где. Мы даже не уверены, сколько нас ещё ждёт — таких «крючков». Он резко замолк, словно с недопониманием. Повертел корпусом и уселся на край стула, сцепив пальцы, а потом добавил, с полушутливой интонацией, но с искренней озадаченностью: — Почему у вас всё с таким… очаровательным риском на грани одержимости? Айси медленно повернулась к нему. На лице — спокойствие, но в глазах мелькнула тень раздражения. Она прищурилась, как будто оценивая, стоит ли отвечать. Потом, почти лениво, с той самой хищной ухмылкой, бросила: — Потому что, в отличие от тебя, мы не паникуем при виде побрякушки с историей. А если она и заговорит — сначала сожрёт тебя. За мягкость. И добавила чуть тише, уже почти себе под нос, но достаточно внятно: — Хоть какая-то польза от твоей болтливости. — Ладно… — Кристоф резко встал со стула, поёжился, словно его только что прокляли в «особой» форме. Он метнул взгляд в сторону Айси и быстро отвернулся, как будто от холода. — Давайте я вам телефоны настрою? Пока не забыли. А то у вас подход к технике… как у шаманов к микроволновке. Через минуту он уже вернулся с двумя небольшими коробками, извлечёнными из сумки. Сел на край дивана, небрежно скинул крышки. Его движения были резкие, но ловкие — будто он делал это не впервые. Упаковка хрустела под пальцами, как будто сдаваясь. Он разложил содержимое на кофейном столике: два тёмных телефона, слегка блестящих на свету. Пальцы уверенно проскальзывали по экрану, включались настройки, меню, загрузки. Блум, напротив, шагнула ближе почти сразу. Интерес светился в глазах. Словно в руках был не телефон, а магический артефакт. Её пальцы осторожно коснулись экрана, и губы тронула лёгкая, настоящая улыбка — тёплая, удивлённая. Как у ребёнка, впервые увидевшего то, что делает вещи «живыми». — Я поставил тебе пару базовых приложений. Там… карта, переводчик, музыка. А вот тут… — он показал, как разблокировать экран, как свайпать меню, — здесь соцсети. Можешь не пользоваться, но если будет скучно — попробуй. — А это… всё бесплатно? — тихо, с лёгкой полуулыбкой спросила Блум, словно боясь нарушить странное, уютное волшебство в пластике и пикселях. — Пока — да. Потом покажу, где настраивать. И как обновлять, если ты не хочешь, чтобы телефон превратился в кирпич. — Он подмигнул, довольный собой. Айси скрестила ноги, облокотилась на спинку стула, сложила руки на груди. Не подходила. Смотрела издалека — будто гаджеты могли заразить её безвкусием. Но когда Кристоф, не поднимая глаз, протянул ей один, она не сразу, но всё же приблизилась. И бросила язвительно, без тени интереса: — Бесплатно, значит? Ну хоть что-то в этом мире идёт не через душу, кровь и саморазрушение, — Айси приподняла бровь, фыркнула. Кристоф повернулся к ней, держа второй смартфон. — Тебе тоже поставил всё нужное. Даже если ты завтра выкинешь его в мусорку — хотя бы кнопка вызова останется. Мало ли, вдруг ещё в каком-то проклятом измерении застрянешь. — Ещё одна бесполезная железяка, которая мне не сдалась. — Голос — ленивый, тягучий, с язвой, прячущейся за каждым словом. Но руки всё равно коснулись экрана. С осторожностью. Как будто это действительно могло укусить. Её взгляд всё равно следил за экраном, когда тот вспыхнул мягким светом. Не любопытство, скорее инстинкт — наблюдать за всем, что может стать угрозой или оружием. — И ты действительно думаешь, что я оставляю что-то «на всякий случай»? — Протянула Айси с ледяной усмешкой, в голосе скользнул едкий яд. Ладонь сомкнулась на корпусе медленно, как будто она не подчинялась — просто позволяла себе эту уступку миру. Кристоф, который уже почти отвернулся, вдруг остановился. Щека дёрнулась, и он резко фыркнул, будто выронил сдерживаемый смешок. Глаза сверкнули насмешкой — не обидной, но точно не невинной. — Ну да… Конечно. Хотя в первую нашу встречу, если не ошибаюсь, тебе, видно, чертовски понравился мой телефон. — Он хмыкнул театрально, откинулся назад, бросив на неё снизу вверх чуть прищуренный взгляд. — Схватила его с таким азартом, будто в нём ядерная кнопка! Не иначе, как любовь с первого прикосновения. — Это была банальная самооборона, — процедила она, медленно поворачиваясь к нему, будто бы не удостаивая полного взгляда. — Я бы не позволила такому идиоту вызвать на нас копов. Ни тогда, ни сейчас. — Слова вылетали легко, но под кожей — тянуло. Как будто она вспоминала не просто ситуацию, а ту раздражающую смесь наглости и самодовольства, которую Кристоф тогда демонстрировал. И которая, судя по всему, в нём и осталась. Блум, что всё это время, казалось, полностью погрузилась в меню своего нового телефона, всё же подняла глаза. Перевела взгляд с одного на другого. В воздухе что-то повисло. Недосказанность. Зазубренная искра напряжения. — Может хватит уже? — Её голос был лёгким, но чуть напряжённым. — Вы оба так говорите, будто телефон — боевое оружие. — Попытка разрядить ситуацию. Или хотя бы отвлечь. Кристоф усмехнулся и снова расправился в плечах. Тишина повисла в пространстве. Рикко улёгся у ног, зевнул, и снова завилял хвостом. Блум вскинула брови, повторно оглядела двоих, а после уткнулась рукой и прошлась по мягкой шерсти Рикко. Айси же просто уставилась в панель — будто ждала, что он мигнёт первым.

***

Через полчаса затянутого времени и пустых диалогов между феей и парнем, Айси оставалась в стороне — будто её и не было вовсе. Она стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, неподвижная, как статуя, — взгляд ускользающий, скользящий по их лицам, по экрану телефона, по часам, по окну. Временами казалось, что она даже не слушает, но изредка мелькнувший в её глазах отблеск иронии выдавал: каждое слово было учтено. Проанализировано. Осуждено. Сложено в аккуратную, холодную стопку выводов. Блум иногда украдкой косилась в её сторону — то ли надеясь на вмешательство, то ли опасаясь его. Но Айси молчала. Только следила. Даже когда Кристоф с важностью изобретателя объяснял, где у телефона «эта штука, чтобы сделать вот так», — и делал движение, как будто ставит печать на экране, — она не пошевелилась. Только один раз её пальцы отстранённо коснулись края стола — будто проверяя, не скользит ли дерево под напряжением. Наконец что-то щёлкнуло в этой «проветренной» голове Кристофера. Он поднялся, отряхивая с себя усталость, как будто та прилипла к его плечам вместе с чужим вниманием. — Время позднее… не детское! — выдал он с дежурной улыбкой, сминая в пальцах шарф. — Пойду домой, ещё через весь Нью-Йорк в метро плестись… — Он выпрямился, поиграл плечами, закутался в шарф так, как будто это был парадный плащ супергероя, и подозвал Рикко. Пёс нехотя поднялся, сонно потянулся, переступая лапами. Уже в коридоре Блум наклонилась, прижимая морду пса к себе — короткие, но крепкие объятия, как с тем, кто понимает без слов. На секунду она уткнулась носом в его ухо, и выдохнула в мягкую, тёплую шерсть что-то вроде: — Ты уж… там, гляди за ним… — Пёс фыркнул в ответ, будто бы понял, и лишь хвост снова замельтешил в воздухе. Кристоф, успевший уже открыть дверь, обернулся — взгляд у него был странно доверчивый, будто завтра тот появится у двери снова. — Ну, ещё свидимся… встретимся! — Слова прозвучали натянуто, с долей искренности. Он напоследок махнул рукой, и нога ступила за порог. Холодный воздух с подъезда рванул в квартиру резким потоком. Кристоф в буквальном смысле, сбежал, заметив, как нарастают искры недосказанности между двумя девушками. — И дверь захлопнулась с глухим скрипом. Айси осталась в том же положении — боком упершись о столешницу, руки скрещены, подбородок чуть выше обычного, как у хищника, уставшего от глупой добычи. Только глаза выдали, что в ней шевелилось раздражение — не бурей, но колючим туманом, который поднимается от земли и вцепляется в ноги. Она посмотрела вслед двери, а потом — мимо, будто его уже и не существовало.

***

В квартире будто стало тише. Свет от лампы у вытяжки плавно растекался по кухне, окрашивая всё в мягкий янтарный оттенок. Он выхватывал из тьмы только то, что решал — белую кромку на кружке, пыль на стекле шкафа, отблеск стали на раковине. Весь остальной мир — погружён в серый полумрак. За окном уже властвовал вечер. Тьма просачивалась сквозь стёкла, фонари загорались внизу один за другим, будто ночной город начинал нащупывать своё дыхание. Айси повела взглядом — Дышать стало легче. Несмотря на захлопнувшуюся форточку и едва гуляющий сквозняк по квартире. Одного раздражающего человека меньше на весь периметр — уже удача! Уже облегчение. Капли дождя били по окну редким, но чётким ритмом. То ли дождь, то ли предупреждение. Он был несильным, но цепким — оставлял следы, расплывающиеся, как мысли в усталой голове. Сквозняк, будто только что прошедший по коридору, всё ещё не хотел покидать квартиру — дышал из углов, тянул за подол, рябил пламя света, как ветер — пламя свечи. Блум едва дёрнулась, как будто что-то кольнуло. Может, взгляд. Может, собственная мысль? И в ту же секунду отступила, будто споткнувшись: — Я в ванную, — пробормотала она, не дожидаясь ответа. Не объясняя. И исчезла в проёме коридора, унося с собой шаги и тонкое послевкусие напряжения.

***

Тёплый, чуть жёлтоватый свет медленно растёкся по ванной комнате, как масло по стеклу. Он зажёгся с лёгким щелчком, и это короткое, почти будничное движение лампы будто рассекло воздух, слишком плотный и вязкий для обычного вечера. Свет упал на кафель, на полотенца, на пар, что ещё не успел осесть — и мягко тронул зеркало, уже затянутое тонкой, зыбкой вуалью влаги. Блум молча вошла, прикрыла за собой дверь и замерла, прислушиваясь — не столько к звукам квартиры, сколько к собственному дыханию. Оно было ровным, чуть учащённым, но не потому что она спешила. Её тревога, словно свёрнутая змея, дремала где-то внутри, тихо шевелясь в животе, подталкивая в рёбра, словно напоминая: ты не одна. Ванная казалась теснее, чем обычно. Пространство будто скукожилось. Воздух стоял сухой, с тонкой примесью чего-то чужого — не запаха, не дыма, а… ощущения. Тяжёлого, как перед грозой. Лампа над зеркалом потрескивала еле слышно, а плитка, покрытая влагой после душа, отдавала тепло, но от этого не становилось легче. Наоборот — тело реагировало неуютным ознобом. Она не смотрела в зеркало. Это было как детская игра — не смотреть, значит, не звать. Но глаза, уставшие, тяжёлые, всё равно потянулись к собственному отражению, как магнит. Не прямо, не в упор, а краем глаза — будто бы за себя, не в стекло, а в его глубину. Зеркало отражало её — рыжая копна волос, слегка растрёпанная, прядки упрямо торчали в стороны, будто сопротивляясь любой попытке их усмирить. Волосы легли поверх тонкой кофты, как живые — словно не хотели прикасаться к ткани. Они выглядели электризованными. Воздух и правда казался напряжённым, как перед грозой. Каждый вдох был ощутим, даже слишком — словно лёгкие сопротивлялись. Странное ощущение не уходило.

Именно тогда — что-то коснулось её плеча.

Но чувство… оно оставалось на коже, холодное, как лужа, в которую наступил босиком. Не на поверхности — под кожей. Слепой страх, будто что-то вцепилось невидимыми пальцами и теперь смотрело — не снаружи, а изнутри.

Страх… Он не просто веет ощущение неизвестности — а настоящего хаоса.

Хаос — что ещё не полностью проснулся. Что только зарывается тёмной пеленой поглубже, отблескивает едва померкшим светом, насылает тревогу и беспокойство. Её грудная клетка резко сжалась. Пальцы на краю раковины побелели от напряжения. Спина заныла от внезапного холода, как будто кто-то прошёл слишком близко. Но в зеркале по-прежнему была только она. Ощущение не пропадает, а веки лишь предательски подрагивают разом с губой. В нервном тике странно поджимаются брови, лёгкое напряжение в глазах — они намокают, не с усталостью, не просто так. Она выключила воду, провела ладонями по лицу — резко, судорожно, сдавливая виски, как будто могла выжать из головы напряжение. Но в момент, когда она опустила руки — отражение в стекле едва заметно меркнет — в глазах, или наяву, зеркало действительно потемнело. Как будто на секунду картинка сместилась, словно телевизор сбоил. Она отшатнулась, прикусила губу. Грудь поднялась в глубоком вдохе, дыхание стало резким, рваным, сердце словно дернулось под рёбра. Но отражение… осталось неизменным — её тело застыло, но в реальности она двинулась. Взгляд пристально смотрел на неё, не её взгляд — что-то злое, давно застывшее в жилах крови. И в этих глазах не было страха. Были — холод, отчуждение и что-то ещё, что не имело имени. Что-то, что не должно было быть частью её. Лицо — её лицо — было знакомым, но в нём что-то съехало. Незаметно, как будто чуть повернули портрет, и теперь ты смотришь под другим углом. Голубые глаза застывают, словно в предвкушении, что это всё — лишь дурной отблеск от стресса, от нервов. Обычная трепетная нервозность, что влечет за собой боли в головах, галлюцинации, тени, что напоминают человеческие силуэты — Но нет.

Это что-то, что не просто

называется стрессом.

— Нет… — прошептала она. Голос звучал сломано, как будто кто-то другим голосом пытался говорить за неё. Блум вскрикнула, не сдержавшись — это был не крик даже, а хриплый, сорванный звук, от которого ей самой стало стыдно. Она резко дёрнулась — спина глухо ударилась о холодную плиточную стенку, и взгляд почти истерически упал на пол. По щеке скатилась едва ощутимая, жгучая, но острая, как лезвие — слеза. Медленно, как предательский ком, что постепенно отпускал горло с тяжелой хватки, уходя затаившись в душу. Она так и осталась стоятт, прижавшись спиной к плитке. Ощущение холода пронзало через тонкую ткань кофты, и этот холод был даже не физическим — скорее, откуда-то изнутри, из позвоночника, будто по нему прошлась капля чего-то едва заметного, ледяного, вязкого. Она с трудом глотнула воздух. Горло сжало так, будто проглотила пустоту. Тишина, в которой не было звуков, казалась излишне гулкой. Даже слишком. И от этого становилось ещё страшнее — не происходило ничего, и именно это «ничего» вызывало ужас. Потому что оно дышало рядом. Оно было где-то очень близко. Почти касалось. Ощущение, что что-то… кто-то… продолжает стоять рядом, не исчезало. Оно будто прилипло к ней, сквозь кожу, в волосы, в дыхание. Эта близость — не воображаемая, не эфемерная — была навязчиво реальной. Она больше не могла игнорировать это. Блум попыталась вдохнуть глубже, но в груди словно что-то застряло. Снова потянулась рукой — не к зеркалу, а к собственному плечу, чтобы… проверить? Убедиться, что она ещё здесь, в теле? Или чтобы удостовериться, что никто не стоит позади? Рука дрожала. Не катастрофично — не судорога, не истерика — а именно как у человека, который на грани, который ещё держится, но уже исчерпал запас спокойствия. Она провела пальцами по коже, и вдруг поняла, что до сих пор чувствует… тепло. Или остаток тепла. — Это бред… — выдохнула она, но едва ли это было похоже на слова. Скорее — нечто между дыханием и шепотом, неуверенным и неровным, как голос человека, который пытается убедить себя, но уже не верит. Голова гудела, и не от боли, а от напряжения, от перенапряжения. Как будто мозг работал на грани, лихорадочно перебирая объяснения. Она отпрянула — резко, спотыкаясь на ровном месте, будто мышцы вдруг разучились слушаться. Потянулась к двери, ударила по ней ладонью — не со злости, а просто потому что ручка не поддалась с первого раза, и всё внутри вскипело. Звон открывшейся створки прозвучал слишком резко, и в этот момент она буквально выскользнула наружу, как будто спасалась от чего-то настоящего, невообразимо реального. Коридор показался ей темнее, чем должен быть. Влажное дыхание сорвалось с губ, грудь всё ещё сжимало. Она не бежала — она шагала быстро, почти не замечая, куда и зачем. Главное — подальше от зеркала, от ванной, от самой себя, которую она увидела там. Взгляд встретился с едва раздражённой ведьмой. В который раз Блум уже хлопала дверью? Ведьма вновь сидела на высоком, барном стуле. Кожанка аккуратно, накинуто ютилась на спинке самого стула, а шею заслонял высокий воротник водолазки. Каждый её изгиб был начертан под этой обволакивающей тканью, и это привлекло внимание. Айси только невольно сомкнула бровями, и со скрещенными руками уставилась в ответ. Комната встретила тишиной — натянутой, с металлическим привкусом, как струна, что вот-вот оборвётся. Воздух казался плотным, будто насыщен чем-то, что не имело запаха, но дышать мешало. Айси выглядела так, будто за последние десять минут уже наслушалась этих шагов, ударов двери, торопливых выдохов. Но не сказала ни слова. Только посмотрела — прищуром, остро, выжидающе. — «Всё хорошо», — почти беззвучно прошептала Блум себе. Губы едва шевельнулись, и голос не столько прозвучал, сколько соскользнул, будто Блум обращалась к чему-то внутри, пытаясь сама себе внушить: всё нормально, всё на месте, ты просто перенервничала. Всё нормально. Но руки не верили, пальцы мелко дрожали, сердце колотилось так, будто требовало выхода, как пленник, запертый слишком глубоко. Блум шагнула вперёд, будто на автопилоте — как человек, уставший держать в себе то, что рвётся наружу с неумолимой силой. Ни в теле, ни в мыслях уже не осталось запаса для самоконтроля — всё выжжено, всё измотано до предела. Спрятать, переждать, убедить себя — больше не получалось. Всё происходящее словно давило изнутри, и теперь эта потребность — выговориться, признаться, поделиться, — была сродни удушью, которое просто невозможно игнорировать. Её плечи были подняты в защитном жесте, будто при попытке сдержать дрожь, взгляд не задерживался ни на чём подолгу — метался по комнате, по теням, по чертам лица Айси, и обратно в пустоту, как будто выискивал хоть какую-то угрозу, неуловимую, но неотступную. Каждый её жест выдавал беспокойство, напряжённую сдержанность, граничащую с истерикой. Она села быстро, почти резко, словно если бы остановилась — утонула бы в собственном страхе и больше не решилась. Прямо, точно напротив Айси, будто ставя себя под свет осветительной лампы, как на допросе. И вот — момент. Но когда губы попытались разомкнуться, в горле словно застрял тугой узел, такой плотный и болезненный, что он уже не был просто сгустком тревоги — он напоминал касание чужих пальцев, тугих, холодных, сжимающих изнутри. Словно кто-то, невидимый, вложил руки ей в горло — и теперь стискивал, медленно, не давая прорваться ни слову. Шея словно охвачена была петлёй, невидимой, но ощутимой до болезненности. Горячее давление росло, грудь поднималась рывками, в лёгкие словно не поступал воздух, а взгляд Айси — неподвижный, пристальный — лишь усиливал это ощущение.

Интерес ведьмы не был вечен, и в каждом её взгляде читался вопрос:

«Скажешь — или опять сбежишь?»

— Ну? — голос Айси прозвучал не столько грубо, сколько выверенно терпеливо. Скепсис в её тоне был почти тактильным — скользнул по коже, словно прохладный ветер. Она подняла одну бровь, взгляд то лениво, то пристально проходился по лицу Блум, как будто пытаясь угадать замысел, разгадать следующую фразу до того, как та вообще решит её выговорить. Но предугадать не удавалось. Всё будто расходилось с привычными алгоритмами. Логика ломалась, реакции теряли строй. Это напоминало утро — то самое, с его тяжёлым, тревожным воздухом, замершими паузами, ощущением зыбкости и чего-то неназванного, что висело между строк. Они сидели за столешницей, будто два переговорщика, каждый из которых отказывался делать первый шаг.

Напряжение тихо покалывало в плечах, двигалось по спине.

Блум то и дело бросала взгляды в сторону — быстрые, чуть виноватые, будто боялась, что попадётся взглядом на чём-то, чего не должна видеть. Словно старалась нащупать, как на минном поле, ту безопасную зону, где можно будет говорить. Но её не было. Айси, впрочем, выдерживала молчание гораздо лучше. Она не подгоняла, не прерывала, просто дышала ровно, опираясь руками на колени. Затем, наконец, будто выдохнув оставшееся терпение, сдвинула ладони вверх, медленно провела пальцами по лицу — к векам, прижалась подушечками, чуть давя, будто в этом движении искала короткую передышку. Потом пальцы перешли к переносице, задержались там, как будто пытались перехватить ритм мысли, поймать ускользающее спокойствие. Внезапно она резко выпрямилась, встала, отодвигая стул с лёгким скрипом. Движение было не агрессивным, но точным, будто решением: «хватит этой бессмысленной паузы.» Плавно, чуть устало она направилась к оставленному у стены пакету. — Пакет принёс, а что в нём — не сказал, — бросила она через плечо, без особого интереса, будто просто заполняла тишину, не глядя на Блум. Фея только отчаянно выдохнула, но тягучий ком в горле словно испарился, уходя вглубь недосказанным осадком. Айси с хрустом развернула бумажный кулёк. Изнутри донёсся запах — тёплый, чуть пряный, утешительно бытовой. Несколько пакетов из местной пекарни. Булка с маком, неровные солёные крекеры, пластиковая бутылка с дешёвой газировкой, мутная от конденсата. Всё, что можно было схватить на скорую руку и не подумав. И… один единственный батончик, тот самый — в яркой обёртке, слегка смятой.

Под ним — сложенный вчетверо клочок бумаги, с неровно выведенной от руки надписью:

«Не ругайтесь сильно».

И глупый смайлик в углу, как компенсация за неаккуратный почерк, за неловкость.

Айси скривилась. Приподняла бровь, точно комментируя без слов: — Серьёзно? — Не было в этом жесте злости — скорее, недоумение, смешанное с иронией. Сам факт того, что кто-то считает возможным уладить их холодную, натянутую тишину одним батончиком, — казался ей глупым. Да и один ли батончик? Один. Словно нарочно — чтобы не поделили, чтобы в очередной раз наткнулись на острый край. Хотя… живот, казалось, вспоминал о себе всё громче. Печёные запахи, сперва вызывавшие скепсис, теперь напоминали о голоде — простом, физиологическом, но оттого не менее властном. И внезапно вся эта импровизированная еда переставала быть раздражающим жестом — становилась просто… пищей. Способом остаться в теле. Закрепиться в настоящем. — Пир горой, — буркнула Айси, лениво вытаскивая багет, будто за шиворот вытягивала из пакета не еду, а свою досаду. — Шик, блеск, нищета. Блум, сидевшая чуть в стороне, краешком губ позволила себе что-то вроде полуулыбки — неуверенной, будто чужой. Рот двинулся, но глаза остались неподвижными, холодными, словно не заметили попытки выдать реакцию за живую. — Ты вечно всем недовольна, — прошептала она, голосом почти сонным, как будто каждое слово требовало разрешения на существование. Взгляд чуть скользнул в сторону ведьмы — медленно, как тень, что ищет, за что зацепиться. Айси глянула на неё исподлобья: — А ты, гляжу, совсем заглохла. Ещё час назад — голос, как у базарной бабки. А теперь сидишь, будто кого-то хоронишь. — Просто… голова болит, — тихо выдохнула Блум, отводя взгляд. Пальцы почти сразу поднялись к виску, чуть прижались, будто этот жест мог вернуть контроль, хотя бы иллюзию. Но он был скорее жестом инстинкта, чем осознанной жалобы. В её голосе не было ни слабости, ни жалобы — только натянутая ровность. Плоский, безжизненный тон, который, может, и спасал от ненужных вопросов, но сам по себе уже звучал как сигнал тревоги. Она не смотрела на Айси. И не смотрела на еду. Ни на что конкретное — только в стол, где контуры предметов начинали путаться. Тело ощущало себя как-то неестественно: покалывание в запястьях, будто кто-то тянул кожу изнутри; лёгкий холод вдоль позвоночника, что казался неуместным среди тепла и запахов пекарни; внутренняя дезориентация, как если бы стороны тела поменялись местами. — Меньше надо было спорить, фея, — фыркнула Айси, слегка скосив взгляд. И тут же, почти без паузы, чуть выгнула губы в ухмылке, в которой жила усталость, а не веселье.

Блум всё ещё смотрела в стол, но взгляд у неё был другой. Сосредоточенный и в то же время пустой. Как будто в ней шёл бой. Как будто кто-то внутри выл, требуя наконец выговориться, и тут же — другой голос — кричал:

«Замолчи, не вздумай, не смей.»

Пальцы дрожали. Она скрестила их на коленях, прижимая друг к другу, чтобы сдержать напряжение. Дыхание сбивалось, но она удерживала его ровным, насильно.

— Что-то… словно преследует меня, — проговорила она наконец. Слова были глухими, как если бы их выдавливали с глубины, оттуда, где живут страхи, не готовые к свету. Голова чуть склонилась вперёд, волосы сползли на щеки, скрывая лицо, а пальцы едва касались, будто ища поддержки друг в друге, не в человеке напротив. Айси на миг замерла. Лицо на мгновение застыло в непонимании, а потом скользнуло к привычной, сухой насмешке: — Что? — Губы чуть дрогнули в ироничной кривизне. — Если ты решила опять трепать мне нервы — завязывай. Прямо сейчас. Я не потерплю очередной истерики. — Она мотнула головой, раздражённо, отрывисто, будто сбрасывала паутину с мыслей. И почти одновременно — снова, но чуть медленнее, качнула ею, не то чтобы передумав, а скорее пытаясь отстраниться. Отмахнуться от напряжения, что повисло в воздухе. Ведьма протянула руку, пальцами подцепила пакет и поставила его на твёрдую поверхность, вновь влезая в содержимое. Она продолжила шарить в пакете, вываливая остатки еды на ближнюю полку — слишком деловито, слишком резко, как человек, что делает что угодно, лишь бы не заглядывать внутрь этой тишины между ними. Воздух между ними стал плотнее, будто насыщался чем-то невидимым. Вряд ли это можно было измерить — ни взглядами, ни словами — но оно чувствовалось: нарастающее напряжение, тревога, которую никто не озвучивал, но которая пульсировала в каждом взгляде, в каждом движении. Блум сидела, будто застывшая в нерешительности, словно слова, что она выдавила только что, уже начали разлагаться в воздухе — прежде чем достигнуть адресата. Дыхание сбивалось, в горле вновь повис ком. Она смотрела на Айси, будто впервые — ищущим, неловким взглядом, в котором не было вызова, не было упрёка.

Только… ожидание.

Айси, напротив, казалась всё такой же — холодной, резкой. Но на этот раз не было привычной колкости. В её лице не читалась усмешка. Только вновь скользнувший взгляд в сторону — она хмуро уставилась на фею, словно не до конца понимала, что та только что сказала — или не верила. Или отказывалась верить. — Галлюцинации. Или ты вдарилась башкой, пока в шкаф лезла, — произнесла она сдавленным голосом. Без язвительности, без злости. Просто сухо, словно отбивалась первой фразой, что пришла в голову. Как отрезала. Но голос был… тусклым. Улыбка, начавшая было рождаться в уголке губ, тут же съехала, не родившись до конца. Блум резко выдохнула — не облегчённо, нет, — скорее, как если бы её грудная клетка не выдержала давления изнутри и просто сдалась. Она подалась вперёд, корпусом облокачиваясь о столешницу. Руки слегка дрожали, в голосе появилась поспешность, почти отчаянная: — Я… Я серьёзно! Тень. Она появляется в отражениях, в зеркалах, — она говорила быстро, сбивчиво, будто слова были скользкими и постоянно ускользали от неё. — Я ощущаю это. Просто… — голос предательски дрогнул, перескакивая с интонации на интонацию. Блум будто не знала, какой тон выбрать, как построить речь, какие слова подойдут. Всё было не тем, всё не отражало той ярости страха, что поднималась внутри. Она сжала запястье — и тут же резко дёрнулась, как от ожога. Из-под кожи, в пульсации вен, вспыхнул узор. Синий отблеск разлился под тонкой кожей, сверкнул коротко — и исчез. Будто вспышка чего-то живого, настоящего… но тут же задавленного. Словно что-то мешало ему раскрыться. Сдерживало. Айси молчала. Ни одного жёсткого слова, ни сарказма — только опущенный взгляд и тень усталости в нём. Казалось, ведьма слышала всё. И не хотела слышать одновременно. — А мне что с этим делать? — Тихо вырвалось у неё. Голос был не раздражённым — просто уставшим. Почти вымотанным. Будто на дне чаши терпения было уже не дно, а провал. И всё, что оставалось — усталость. Блум поднялась. Не резко, не демонстративно — скорее, как будто её что-то вытолкнуло изнутри. Шагнула ближе. Её взгляд был мутным, стеклянным, с едва различимым дрожанием ресниц. И всё её лицо — выражение, которое ни один человек не может подделать: обнажённое, растерянное, почти беззащитное. — Просто… — Она подошла. Её глаза затуманены, на лице уловимое смятение. Она шепчет: — Просто скажи, что ты это тоже чувствуешь… хоть что-то? — Выдохнула она, почти шепча. Тон был такой, будто каждое слово вырывалось с усилием, будто она не умела просить — не так, не в лоб. Но и молчать уже было выше сил. Айси наклонила голову в сторону. Неторопливо, без резких движений, но при этом как-то резко. Пакет остался позади. Блум чуть отпрянула, неосознанно — не от страха, а от непонимания, что ведьма скажет, что сделает. Но та не двинулась к ней, лишь внимательно посмотрела.

И взгляд этот был не равнодушным, но и не сочувствующим. Он был проверяющим. В нём не было лёгкости. Только суровая, тяжёлая проверка на прочность. Как будто Айси смотрела на Блум — и искала в ней не суть проблемы, а её границы.

Глубину и убедительность.

Но самое странное — в этих холодных глазах всё же что-то дрогнуло.

Айси вздохнула. Медленно, так, будто воздух в её груди был ледяным и сопротивлялся выходу. И в то же мгновение в комнате словно хлынул поток холода — тонкий, почти незаметный, но ощутимый. Как будто стена воздуха прокралась между ними, обозначив черту, линию — границу, которую не переступить.

Но ведьма всё видела. Замечала. Даже если не показывала. Её взгляд невольно скользнул вниз — к запястью Блум: Светился едва уловимый отблеск цвета, что мигнул изнутри, спрятавшись под кожей. Она чувствовала свой тоже — неосознанно, как ощущают сквозняк или порыв ветра в комнате, где не открыты окна. Не боль, не страх — что-то иное.

Созвучие, как резонанс. Что-то, что подсказывало: слова феи имеют вес.

И — влияние.

И всё же… Айси осталась собой.

Ни шагу ближе. Ни попытки утешить или понять. Вместо того — резкое, хлёсткое движение. Голова наклонена вбок, плечи слегка напряжены, руки упёрлись в бёдра. Она стояла, словно позировала под мраморную статую — с той же холодной, грациозной отстранённостью. На лице расползалась знакомая, дерзкая улыбка. Не совсем злая — скорее защитная маска, как щит. — Ты решила, что я стану твоей жилеткой для слёз? — Она усмехнулась, сквозь зубы, с ледяной насмешкой. — Очнись, фея. Лучше умойся, пока ещё не размазалась по полу. — В голосе звучало не сочувствие, а надрыв. Смех вырвался едкий, звонкий, как осколок стекла, и на секунду отразился от стен. Она даже не взглянула — отмахнулась, как от мухи. Просто… чтобы Блум отстала. Чтобы сохранить дистанцию. Чтобы не позволить приблизиться к чему-то, что по-прежнему казалось опасным. Блум, кажется, это поняла. Или, по крайней мере, приняла как должное. Не развернулась, не вспыхнула в ответ. Только взгляд чуть дрогнул — но не опустился. Она сделала полушаг в сторону, как будто собиралась отступить, но осталась. Повернула голову, скользнула взглядом по оставленным на столешнице вещам. И когда ведьма не сдвинулась с места — сама протянула руку, ловко скользнув в бумажный пакет, что Айси загородила своим телом. Достала булочку. Просто вновь уселась за высокий табурет. Движения стали менее резкими, напряжение в плечах — чуть слабее. Нет, её не отпустило. Но, возможно, отпустило ровно настолько, чтобы можно было дышать. Чтобы сидеть, и не смотреть в зеркало с дрожью. Хотя бы — не прямо сейчас. Булочка в руках была почти комичной в контрасте с её лицом — всё ещё бледным, тревожным, но теперь… чуть менее зажатым. Она опустила взгляд. Откусила. Слишком сухо, слишком сладко — но в этом было что-то живое. Простое, банально земное. И этого, кажется, хватило. Хотя бы до следующей вспышки. Айси скользнула взглядом, слегка взвела брови кверху — с лёгким недоверием, почти удивлением — неужели фея и правда решила отстать? Воздух в помещении не изменился, но ей вдруг показалось, будто напряжение слегка ослабло. Облегчение — на грани с настороженностью. Блум могла быть раздражающей, назойливой, даже навязчиво ранимой, но такая тишина с её стороны тоже пугала. Она будто затаилась. Но раздумывать долго ведьма не стала. Она опустила взгляд обратно в пакет, заставляя себя отвлечься. Доставала всё по очереди, с ленцой, словно разбирала не покупки, а мины — осторожно, с методичной придирчивостью. Движения — точные, почти отточенные, как у опытного карманника, что вечно проверяет каждую мелочь на подделку. И вот — оставшееся на дне. Полиэтилен тихо зашуршал под пальцами, когда Айси вытащила большой, налитый, почти чёрный виноград. Упаковка была неаккуратно затянута в тонкий пластик, ягоды внутри блестели, словно покрытые воском. Следом — чай. Банальный. Никакой магии, ничего особенного. Скука. И… ещё что-то. Твёрдое. Угловатое. Её пальцы нырнули глубже, почти до запястья, и через секунду между пальцами оказалась… пачка сигарет. Обычная, ничем не примечательная, но всё равно внезапная. Айси вытащила её с лёгкой долей интереса, подрагивающий целлофан шуршал, пока она поворачивала пачку в ладонях, мимолётно задевая ногтем боковины. Один край коробочки слегка согнулся под неосторожным нажимом, и ведьма сразу ослабила хватку, хмыкнув. Палитра мерзких, отталкивающих изображений на упаковке, эти напыщенные фразы о вреде — всё это вызвало у неё не отвращение, как положено, а скорее раздражённый скепсис. Будто кто-то пытался читать ей морали через картон. Она чуть мотнула головой, перевернула пачку снова, скользя по ней взглядом — кто и зачем…? Ни она, ни Блум не курили. Или… по крайней мере, она была в этом уверена. Может, Кристофер решил, что они так снимают стресс? Или просто сунул что-то из своих запасов, не глядя? В голове на секунду вспыхнула фея. Эта задумчивая, уставшая, с блуждающим взглядом. И тут же — упрямое «не отдам». В глубине ведьминого нутра ворохнулось что-то мелочное, капризное — это не её, но и не твоё. Отложила пачку в сторону, припрятав между упаковками с булками, почти как драгоценность, которую не хотелось светить зря. И неспешно выпрямилась, скользнув пальцами по затылку, разминая шею, чуть хрустнув позвонками. — Постарался, однако, твой любовничек, — с холодной насмешкой заметила она, и в этом слове — «любовничек» — было и ехидство, и расчётливая поддёвка, и старое, как мир, желание наблюдать за реакцией.

Руки плавно потянулись к чайнику. Щелчок. Гул воды. Металл быстро набирал жар.

— Передашь ему, чтобы не лез с добротой, — лениво продолжила она, доставая случайную кружку с нелепым мультяшным принтом. — Если он и дальше будет нас прикармливать, мы не выживем — задохнёмся в глютене и сахаре. А ещё говорят, что враги травят. Слова шли будто фоном — не потому что она не вкладывала в них смысла, а потому что и без того знала: у этой феи сейчас голова забита совсем другим. Всё поведение Блум — даже её взгляд, сидячая поза, тишина — кричали об этом. Айси видела. Не хотела признавать — но видела. Как та смотрела на неё. Как была здесь, в этой комнате, но в мыслях — где-то в другом мире. Мире теней, страха, ощущений и, возможно… чего-то большего. Но пока ведьма отворачивалась — можно было сделать вид, что этого не существует. Что они всё так же: чужие, вынужденные делить территорию. Ни больше, ни меньше. А Блум… Блум всё ещё была здесь. Сидела, задумчивая, неулыбчивая, но… спокойнее. Что-то внутри неё отступило. Не исчезло — нет. Просто притихло. Как буря перед новым витком. Пальцы Блум на миг замерли на коже, будто она боялась потревожить то, что дремало под поверхностью. Тёплый пар от кружки медленно расстилался по воздуху, размывая границы между предметами, между ними… между мыслями. Она вздохнула, почти неслышно. Внутри всё ещё щемило. От усталости, от попытки объяснить то, чему не было названия. Мир стал зыбким, непостоянным — казалось, даже реальность дышит рядом с ней, сбивается, как больное сердце. Но сейчас — странным образом — было чуть легче. Может, из-за запаха кофе, что заполнил собой пространство. Может, из-за этого простого, почти бытового зрелища — как Айси стоит у чайника, не бросая едких реплик, не колдуя, не разрывая пространство пополам. Просто стоит. Просто заваривает. Беспечно, рутинно… и вместе с тем — сильно, почти властно. Словно даже кипящая вода подчинялась её ритму.

И каждый раз, когда её движения менялись — дерзкий изгиб плеча, плавный поворот бедра, рывок руки за кружкой — узор на коже Блум будто отзывался.

Никакой боли, только пульс. Едва заметный, но настоящий.

Она не понимала этого до конца. Но чувствовала.

И от этого становилось… сложнее.

— Ты же тоже это видишь, да?.. — вырвалось у неё внезапно, негромко. Словно вслух самой себе, но с лёгким наклоном в сторону ведьмы. Ответа не последовало. Только лёгкий стук ложки о керамику. И еле слышный вдох.

Блум не обернулась. Она знала — Айси всё слышала. Она всегда слышит. Просто делает вид, что ей плевать. Делает вид, что это не важно, не касается, совершенно не волнует.

Что она выше. Холоднее. Вне этого хаоса.

Фея чуть повернулась, чтобы лучше разглядеть её профиль. Угол губ, едва заметное напряжение скулы, тень ресниц на щеке. Вся она — как натянутая струна.

Ещё чуть-чуть — и лопнет. Или зазвучит.

Интересно, какой звук издаёт магия, если её коснуться по-настоящему?

Блум не знала.

Но она хотела узнать.

Тишина между ними была натянута, как шаг за черту — стоит ступить, и земля под ногами изменит форму. Воздух в комнате сгустился. Даже чайник, казалось, затаил дыхание, не смеясь булькнуть в неподходящий момент. Где-то на краю сознания Блум поняла: вот это, сейчас — не случайность. Не просто всплеск. Что-то сдвинулось. Что-то менялось… Блум откусывала последний кусок приторной булки, развернувшись к ведьме полубоком, краем взгляда следя за её движениями. Она наблюдала — не просто смотрела, а впитывала каждый жест, каждую перемену в лице, в осанке, в дыхании. Узор на запястье Айси мерцал едва заметно, но достаточно, чтобы броситься в глаза каждый раз, когда в ней вспыхивало что-то сильное — раздражение, досада, колебание… или то иное, что Блум пока не решалась называть. Мысль, лезущая в голову, как назойливая искра, как заноза под ногтем, не давала покоя. И чем дольше она её гнала — тем крепче она укоренялась. Она провела пальцами по собственному узору — тонкому, живому, будто вытравленному по коже серебром. Линии, переплетённые, словно корни дерева, хранили в себе пульс — то еле заметный, то ощутимый, как биение сердца. Синие, когда её охватывало напряжение. Красные, когда прорывалось что-то большее. Они словно отзывались не просто на её собственные эмоции, а на чужие — и именно тогда, когда рядом была Айси. Как будто ловили суть, исходник, перво-импульс — и откликались неосознанно, на глубинном уровне. — Мы ведь уже всё пробовали, — произнесла она вдруг, не оборачиваясь, словно из упрямства или преднамеренности. Её взгляд был направлен вбок, рассеянный, выверенный — как у человека, упрямо не желающего встречаться глазами. Она явно пыталась отвлечься — от себя, от мыслей, от страха, который не имел формы, но чувствовался. — Гнев, ярость, раздражение. Подозрения. Мы даже… иногда доверяли друг другу. Немного… Айси подняла голову. Её руки, облокотившиеся на стол, легли широко, с расстановкой — жест спокойный, уверенный, но несущий в себе лёгкую тень напряжения. Блум уловила, как она вдохнула — долго, как будто втянула в себя воздух всей грудью, с той особенной, вязкой усталостью, что была в ней всегда, когда речь заходила о чём-то лишнем. Лишнем по её мнению. — Ну и? — протянула Айси с ленивой насмешкой. — Предложишь «дружбу»? Обнимемся? Поплачем друг другу в шею? Как в слюнявых книжках, где всё заканчивается возвращением в школу и хэппи-эндом? — Она закатила глаза, и одна ладонь потянулась к шее, скользнув по ней медленно, как будто пыталась стереть с себя навязчивую фразовую интонацию. Блум фыркнула в ответ, но губы остались ровными — не до усмешек. — Я не ищу романтики, — произнесла она негромко, почти с тонкой обидой в голосе. — Я думаю… есть чувства, что глубже. Сильнее? Необязательно приятные. Просто — мощные. Те, что оставляют след… — Она медленно обернулась, встретилась с ней взглядом, и в ту же секунду их запястья будто вздрогнули — от чего-то неосознанного, от внутреннего перегруза, как если бы вспыхнуло напряжение между двумя жилами, оголёнными до боли.

Она резко встала, стул скрипнул, и, обогнув столешницу,

оказалась ближе — ближе, чем они позволяли себе прежде.

— Что ты несёшь, феечка… — Айси подняла на неё глаза, пробормотав язвительно, но почти беззвучно. Их взгляды скрестились, и в этой мгновенной встрече было что-то неловкое, неустойчивое, будто сквозняк пронёсся между ними. В глазах Айси — вечная скука, ставшая привычной, но в самой её глубине, на краю, скользнуло другое — что-то новое. Неуловимое, возможно даже незаметное, но уже начинающее жить. Блум вдохнула глубже. Горло сдавило. В её взгляде зажёгся тот самый огонь — не пламя, ещё нет, но намёк, намёк на то, что, если зажечь… уже не потушить. — Опять твои скачки биполярного расстройства? — язвительно бросила Айси, откинув голову назад и качнув ею, как будто стряхивала назойливую мысль. — То тени, теперь вот эти… нелепые отметины. — В голосе её было раздражение, сырое, обнажённое, но скорее оттого, что всё это происходящее начинало выбивать её из привычной стальной колеи. — Но ты же сама чувствуешь, — упрямо продолжила Блум, будто не слыша или не желая слышать. — Мы злились — они вспыхивали. Когда мне страшно — они становятся ледяными. Мы ненавидели, раздражались — и всё равно реакция! — Когда… — Она осеклась, голос споткнулся, как будто язык не послушался. — Даже когда ты, ну… просто не закатываешь глаза. — Она усмехнулась, но криво, будто бы сквозь вязкое, застрявшее внутри отвращение к самой себе, к этим наблюдениям, к их правде. — Даже тогда — и то цепляет. Но ни разу — ничего по-настоящему сильного. Айси не ответила сразу. Блум, как будто на спор, сама себе начинала перечислять каждое доказательство, словно выстраивала цепь, собирала мозаику из эмоций и откликов, отчаянно пытаясь выстроить в этом хаосе какую-то закономерность. Последняя фраза — «ничего больше» — словно отпечаталась в груди чем-то густым, липким, оставляющим после себя послевкусие — то ли боли, то ли стыда. — А если попробовать… ну… что-то сильнее? слова застревали, разрывались пополам, но всё же вырывались наружу: — Что-то… жарче? — Блум смотрела неотрывно, с какой-то диковатой дерзостью, будто шагала на тонкий лёд с уверенностью, что дно всё равно близко. Айси напряглась. Вся в теле — едва заметно. Как хищник, который вдруг почувствовал, что в другой — тоже зубы. Её прищур стал тоньше, движения скупее. — Пульсируют, замечательно. — Она скрестила руки. — Может, сразу кардиограмму с них снять? Или пульсометр прикрепим к локтю? — Голос был всё такой же лениво-язвительный, но под кожей, в подкладке этих фраз, чувствовалось что-то тревожное. Атмосфера будто начала искривляться, смещаться в сторону, в которую они обе не планировали идти. — Перестань, — сказала Блум, и шагнула. Движение получилось плавным, почти ленивым, но в нём жила какая-то непозволительная мягкость. Она качнулась бёдрами, словно по инерции, и подошла ближе, слишком близко, почти впритык. Айси ощутила это не глазами — кожей. — Ты же понимаешь, о чём я, — голос её стал ниже, теплее, и дыхание ударило в пространство между ними — хрупкое, тонкое, как поверхность стекла. — Неужели ты правда сидела всё это время и думала: «а не попробовать ли поцелуй?» — Айси медленно склонила голову набок, ледяной голос капал, как ртуть. — Ради «эксперимента». Ради узоров. — Она сделала шаг вперёд, почти невесомо, как будто вторглась в личное пространство только жестом. — Ну же, Блум. Сколько ночей ты носила в голове эту светлую мысль? – Её усмешка была не просто язвительной — она была опасной. Ловкая, вытянутая в хищную ухмылку, как у зверя, почуявшего слабину. — Что там дальше? Сексуальное напряжение? — она произнесла это с издевательским акцентом, с нажимом, почти насмешливо. — «О нет, мы враги, но что, если…» — глаза сузились, голос стал ещё ниже, ещё холоднее. А Блум не отступала. Щёки заливало румянцем, тонким и горячим, мышцы лица напряглись, как будто она держалась из последних сил — уже шагнув туда, куда не собиралась. Слишком быстро, слишком уверенно, а теперь… её собственное тело отказывалось делать шаг назад. Она сама не заметила, как оказалась здесь — рядом, на грани, за линией, которую рисовали между собой годами.

И теперь это было уже не просто столкновение взглядов. Это был вызов.

И всё же Блум вспыхнула — как лампочка, замыкающая на себя собственный ток. Резко отодвинулась на полшага, как будто обожглась, будто ладонью коснулась раскалённой плиты: — Это не… я не ради себя!.. — Голос её надломился, натянулся, как струна. — Это… это может быть ключом. Или… ну, я не знаю! — Она выдохнула, почти выкрикнула, запутавшись в собственных эмоциях. Щёки алели, пальцы неловко поджимались, прятались в кулаки — будто пытались что-то удержать, сдержать, не разлить наружу. — Что-то… по-настоящему сильное, — продолжила она тише, более наивно, словно сама не знала, как правильно объяснить всю суть. Внутри этого голоса жил страх, сомнение — но и странная решимость, пронзительная, как ранняя весна сквозь лёд. — Боль уже была. Страх — был. Даже доверие… Может, — она запнулась, — может… страсть? Последнее слово сорвалось с губ, как нечто запретное. Как горькая карамель — приторно-сладкое, с резким, странным послевкусием. Оно оставалось на языке, на нёбе, в горле — и мешало дышать. Неустойчивость, неуверенность, их отличие — всё это вдруг перестало быть недостатком. Оно стало связью. Напряжённой. Необъяснимой. Но не отменяемой.

Айси молчала.

Тишина, в которую они провалились, казалась осязаемой. В ней потрескивал воздух, как будто электричество искало, где бы разрядиться. И в этой тишине снова дрогнули узоры на запястьях — живые, настороженные, чувствительные. — Ты хоть понимаешь, что ты предлагаешь? — Голос Айси стал ниже. Без издёвки, без театра. Настоящий. — Это не просто «поцелуй». Не в твоём исполнении. И уж точно — не в моём. — Она смотрела прямо, будто в душу. — Ты правда хочешь посмотреть, что будет, если мы позволим себе что-то… обжигающее? — Я хочу вернуться домой, — выдохнула Блум, и это прозвучало искренне. Почти без защиты. Но в глазах её была не просто тоска по Алфее. Там жила волна чего-то большего. Желание, которое не умещалось в словах. Желание, которое Айси прочитала — и не смогла проигнорировать.

Она шагнула. Медленно. Размеренно. Хищно, как льдинка, что скользит по коже, оставляя след. И вдруг оказалась почти вплотную, нависая, заполняя собой пространство — до того, что Блум почти качнулась назад, едва не отшатнулась.

Но — удержалась. Не позволила себе.

Спина встретилась со столешницей. Пространства больше не осталось.

— Так что ты хочешь на самом деле, фея? — прошептала Айси, почти не касаясь губами воздуха. — Найти выход? Или чтобы я тебя поцеловала? — Её голос был полон насмешки. И азарта. И, на самом краю — дрожи. Незаметной, но настоящей. Как будто сама не ожидала, как близко подойдёт. Блум опустила взгляд. Лицо её пылало, но подбородок остался высоко и гордо. Она не отступала. Внутри всё трясло, но она стояла — цепко, упрямо, как огонь, который не может не гореть. — А если и то, и другое? — Слова вышли сами, мимолётным шепотом, как надлом над собственным желанием и выгодой. Как искра от оголённого провода — с риском, с правдой, которую невозможно было отмотать обратно.

Что-то в Айси изменилось. Лицо не дрогнуло, но в глазах — в этих ледяных, глубинных озёрах — качнулось. Отразилось. Приняло вызов.

Молчание затянулось. Задержалось, как вдох перед прыжком. И узоры — снова дрожали. Как будто ждали. Как будто знали, что за следующим словом или движением —

уже не будет возврата.

— Бред, — наконец выдохнула Айси, будто развеяла чары, но голос её звучал неуверенно спокойно. — Чистейший, розовощекий бред. — На губах заиграла насмешливая улыбка. — И знаешь что, Блум? — Что? — Голос феи выдал, насколько её дыхание сбилось. — Ты слишком хорошо научилась подбираться ко мне. Это подозрительно. — Ведьма чуть склонила голову, позволив себе неторопливо откинуть волосы. Взгляд её сверкнул — не яростью, не презрением, а той хищной, чарующей игрой света, когда лёд ловит солнечный луч и рассыпается радугой, но всё равно остаётся холодным. Притягательно-холодным. — Ты…! — Блум подавилась словами, закашлялась от собственного волнения, будто воздух стал гуще. Она резко выпрямилась и зашагала по комнате, рассекая пространство, как раненый зверёк, сбившийся с тропы. — Знаешь, забудь. Это не важно! — воскликнула она, резче, чем хотела. — Я просто… Я пытаюсь что-то сделать, чтобы вытащить нас отсюда. Это не ради удовольствия! — Она повторила, словно утверждая это для самой себя, но несколько фраз назад твердила о другом. Неловкость нарастала. В ней было тесно. У каждой — по-разному: у одной она свивалась внутри скомканным клубком, у другой — растекалась в кожу, искрилась в нервах. Айси не двинулась. Только слегка приподняла бровь, уголки губ дёрнулись в невесомом смешке: — А если бы сработало? — Произнесла она почти ласково, будто гладя по шерсти против, но не царапая. — Ты бы винила себя за то, что хотела? Или… благодарила? — Голос стал ниже. Глубже. — Всё же интересно… Что же оно — сильнее злости и раздражения? Ты уверена, что это чувство? А не твоё желание… прижаться ко мне? Блум вздрогнула. Словно её поймали. Застали. Раздели. Вся гордость, вся решимость вдруг шатнулась. Она прошептала, почти беззвучно: — Прекрати, — и тут же отвернулась, шагнула назад. Неровно. Почти споткнулась, но инстинктивно схватилась за край столешницы, чтобы не рухнуть. Плечи дрожали, дыхание рвалось наружу. — Это не смешно, — добавила она тише.

Айси шагнула. Каждое её движение — как капля талой воды, медленно стекающая по льду. Подошла ближе. Почти вплотную. Не касаясь, но… это «почти»

жгло сильнее любого прикосновения.

— Тогда почему у тебя щеки горят? — её голос теперь шелестел прямо возле уха. — Почему твой узор пульсирует так, будто ждёт?

И всё — рухнуло в этой тишине, на последнем дыхании.

— Ты сама начала эту игру, маленькая, глупая фея, — прошептала Айси, и в этом шёпоте жил лёд. Не тот, что убивает, а тот, от которого замирает — от красоты, от опасности, от желания, которое пугает своей откровенностью. Её рука взметнулась, резко, как молния, коснулась сначала плеча, развернула девушку к себе, а затем и мягко коснулась подбородка Блум. Подняла, заставила смотреть. Глаза в глаза. И в этом касании не было боли — только холод. Но этот холод не отталкивал. Он притягивал, обволакивал… Путал мысли. Окутывал. Сбивал пульс. Сводил к той дрожи, которая бежит по спине перед чем-то невозможным… но желанным.

Блум не отпрянула. Не сделала и полушага назад. Только вдохнула. И её собственная рука, будто не подчиняясь, потянулась… не к ведьме, а в сторону — в воздух рядом с ней.

Едва-едва…

***

Они оба знали, что шагнули дальше.

Но если чувства не договорены — кто из них решит, где начинается следующая черта?

Но пока чувства остаются неназванными, а желания — неосознанными, никто из них не может сказать, где именно пролегает следующая черта…

и кто осмелится её переступить первым.

Продолжение следует…