Ритм, который мы не выбирали.

Зал был пуст, если не считать их двоих. Ритм трека отбивал секунды до очередной проходки, но Алёна застыла у зеркальной стены, вцепившись пальцами в горлышко бутылки с водой. Женя стояла напротив, скрестив руки, и даже в расслабленной позе чувствовался вызов. — Ну, давай, — бросила Женя. — Скажи, что снова не моя очередь вести. — Не твоя, — ровно ответила Алёна. — Потому что в прошлый раз ты меня чуть локтем не заделала. В лицо. — В танце, Алёна. Это называется танец. Ты вообще слышала, что хореограф сказал? «Агрессия, девочки. Вы не подруги, вы соперницы на сцене». — Мы и не подруги. Повисла тишина, разрезанная только низким басом из колонок. Хореограф поставил их в пару насильно. Сказал: «Или вы находите общий язык, или обе вылетаете из номера». И теперь дважды в день они должны были не просто танцевать рядом — а держаться, перемещаться, падать в поддержках и смотреть друг другу в глаза так, будто между ними ничего не было. Но между ними было всё. Когда-то, ещё на кастингах, Женя подставила Алёну — тогда это казалось тактикой. Одна фраза, сказанная нужному человеку, и Алёна ушла в запас. А Женя — в состав. Алёна не забыла. И не простила. Теперь же им предстояло танцевать любовь. Ну или хотя бы его тень. — Давай ещё раз, — неожиданно мягко сказала Женя. — Без локтей. Обещаю. Алёна прищурилась, но кивнула. Они встали в исходную. Женя положила ладонь ей на талию, и Алёна вздрогнула — от неожиданности, от близости, от того, что ладонь оказалась тёплой. Совсем не враждебной. Раз. Два. Три. Они пошли. Женя вела — плавно, не доминантно, а как будто спрашивая разрешения на каждое движение. Алёна отвечала. Поворот, прогиб, момент, когда их лица оказались в сантиметре друг от друга. — Дыши, — шепнула Женя, и её дыхание скользнуло по щеке Алёны. — Я дышу. — Слишком часто. Ты боишься. — Я не боюсь тебя. — А зря, — чуть усмехнулась Женя, но в усмешке не было прежней колкости. Только что-то совсем другое. Робкое. Ненужное. Честное. Музыка стихла. Они замерли в финальной позе: Женя поддерживала Алёну за спину, почти обнимая, Алёна смотрела сверху вниз — и где-то на дне её глаз что-то дрогнуло. — У тебя ресницы дрожат, — тихо сказала Алёна. — У тебя тоже, — ответила Женя. И никто не отошёл первой. Потом хореограф включил свет и захлопал в ладоши: — О, наконец-то! Вот это химия! Запомните это состояние. Повторим ещё пять раз. Женя и Алёна переглянулись. Враги не смотрят так, как они посмотрели друг на друга сейчас. Но они оба решили сделать вид, что не заметили. Хотя бы до конца тренировки. --- Тренировка закончилась, но никто не уходил. Алёна сидела на полу у зеркала, обхватив колени руками. Женя стояла у окна, спиной к залу, и казалось, рассматривает серое небо за стеклом. Но на самом деле она просто боялась обернуться. Потому что если обернётся — увидит Алёну. Растрёпанную, раскрасневшуюся после танцев, с капелькой пота на виске. И поймёт то, что пыталась отрицать последние три недели. — Жень. Голос Алёны прозвучал тихо. Без прежней стали. — М? — Ты правда тогда хотела меня подставить? Или… это был не ты? Женя замерла. Она помнила тот день. Продюсер спросил её мнение о новенькой — об Алёне. И Женя, тогда ещё глупая, ревнивая, неуверенная, сказала: «Техника слабовата. Харизма есть, но с нашим графиком не вывезет». Не потому что ненавидела. А потому что испугалась. Алёна была слишком яркой. Слишком настоящей. Женя почувствовала себя бледной копией рядом с ней — и нажала на кнопку «убрать». — Это была я, — сказала Женя, не оборачиваясь. — Но не потому, что ты плохая. Потому что я — трусиха. Тишина. Такая густая, что слышно было, как бьётся сердце. — Повернись. Женя повернулась. Алёна смотрела снизу вверх — и в её глазах не было ненависти. Только усталость, немного боли и что-то совсем новое. Тёплое. — В следующий раз просто скажи, что я тебе нравлюсь, — выдохнула Алёна. — Легче будет нам обеим. Женя не нашлась с ответом. А потом Алёна встала, подошла — и взяла её за руку. Просто. Спокойно. Без вызова. — До завтра, — сказала она, сжала пальцы и отпустила. И вышла из зала. Женя осталась стоять, глядя на закрывшуюся дверь, и только через минуту поняла, что улыбается. Впервые за долгое время — по-настоящему.