Cor Leclerc

Дождь. Лонато, 2009 год. Дождь начался за час до старта — мелкий, противный, он барабанил по крыше палатки с таким звуком, будто кто-то сыпал горох на жесть. Шарль стоял под навесом, пока отец затягивал ремни на его комбинезоне, и смотрел на трассу. Мокрый асфальт блестел, как зеркало, в нём отражались серые тучи и редкие огни картов, которые уже разогревали моторы. Пахло бензином, сырой землёй и ещё чем-то — тем особым, острым запахом, который бывает только перед грозой. — Трасса скользкая, — голос отца звучал глухо, с присвистом, который появился несколько месяцев назад и всё не уходил. Эрве Леклер говорил медленнее, чем обычно, и чаще останавливался, чтобы перевести дыхание. — Тормози заранее. Не геройствуй. Сегодня главное — финишировать. — Я выиграю, папа. Эрве улыбнулся. Улыбка у него была красивая — открытая, с лучиками морщин у глаз, — но теперь она казалась выцветшей, словно краски жизни понемногу уходили из его лица. Он потрепал сына по шлему, и Шарль побежал к своему карту. Синий комбинезон с белыми вставками, цвета маленькой монегаскской команды, которую спонсировал отец. Шарль помнил, как они выбирали их вместе: папа разложил на столе образцы ткани и сказал: «Белое — для чистоты, синее — для моря. Как Монако». Теперь этот комбинезон стал ему второй кожей. На стартовой решётке он оказался вторым. Первым стоял мальчишка в ярко-оранжевом — голландец. Шарль видел его раньше на других этапах, но никогда не гонялся с ним вплотную. Перед стартом тот обернулся, и даже сквозь забрало шлема Шарль различил его глаза — светлые, почти прозрачные, оценивающие. Без тени детской робости. Шарль нахмурился и отвернулся первым. Старт. Колёса взвизгнули на мокром асфальте, и мир сузился до полоски трассы. Шарль держался вторым, плотно, в полусекунде от лидера. Голландец ехал агрессивно, но с холодным расчётом — он знал каждый поребрик, каждую лужу. Шарль ждал. На третьем круге, в последнем повороте, он нашёл брешь. Голландец чуть шире зашёл на апекс, оставив полметра внутри, и Шарль нырнул туда без колебаний. Карты соприкоснулись колёсами, но он вышел вперёд и нажал на газ. Сердце зашлось восторгом. Первый. Я первый. Четыре круга до финиша. А потом — толчок. Резкий, подлый, точно в заднее колесо. Карт развернуло, двигатель заглох. Мимо пронеслась оранжевая молния. После финиша Шарль сидел на перевёрнутом ящике и пытался не плакать. Злость душила, горячая, как расплавленный свинец. Он видел только обидчика — тот сидел у палатки «CRG Holland» и спокойно ел яблоко. Шарль встал и пошёл к нему, сжимая кулаки. — Ты меня выбил! Это был грязный приём! Мальчишка дожевал, проглотил, вытер губы тыльной стороной ладони. И ответил на ломаном английском: — Ты оставил дыру. Я был быстрее. В следующий раз защищайся лучше. — В следующий раз? — Шарль задохнулся. — Я Макс, — перебил голландец и вдруг улыбнулся. Улыбка была неожиданно тёплой, почти мальчишеской. — Макс Ферстаппен. Ты очень быстрый. Мне понравилось с тобой гоняться. Шарль опешил. Макс спрыгнул с ящика и протянул ему надкусанное яблоко. — Будешь? Ты бледный. Сахар поднимает. — Ты ненормальный, — выдохнул Шарль. — Может быть. Но я выиграл. А ты запомнишь этот день. И меня. Шарль взял яблоко. Откусил — прямо оттуда, где были следы чужих зубов. — Шарль Леклер, — сказал он с набитым ртом. — Я знаю. Ты из Монако. Я смотрел твои гонки. Ты красиво едешь. — А ты грязно. — Я еду, чтобы выигрывать. Но с тобой я хочу ещё. Шарль не нашёлся что ответить. Он развернулся и ушёл, чувствуя спиной взгляд Макса. У палатки его ждал отец — уставший, но чем-то довольный. — Поговорили? — спросил Эрве. — Он странный. — Он быстрый. Учись у всех, кто быстрее. Вечером в отеле Шарль лежал без сна и смотрел в потолок. Перед глазами стояла улыбка Макса — открытая, дерзкая, но почему-то совсем не обидная. И яблоко. Зачем он взял это дурацкое яблоко? Он не знал тогда, что запомнит этот день на всю жизнь.