Погрешность субъективного фактора

Шаттердом умирал молча. Когда отключили реакторы оставшихся Егерей, из ангаров ушел низкочастотный гул, который годами служил здешним обитателям заменой пульса. Отрезанный от кайдзю океан за стенами базы казался теперь огромным баком с мертвой водой. Люди, привыкшие засыпать под грохот гидравлики и просыпаться от воя сирен, оглохли от этой внезапной, противоестественной тишины. Но к вечеру тишина была съедена. В главном отсеке праздновали конец света, который так и не наступил. Здесь было всё: ящики контрабандного виски, откуда-то взявшееся теплое пиво, крики, разрывающие легкие, и слезы, которые никто не утирал. Маршал Пентекост погиб, но его призрак незримо присутствовал среди выживших, требуя от них жить дальше. Чои Тендо, сбросив вечные наушники на пульт, глушил водку из пластикового стакана в компании выживших техников. Райли Беккет, с расстегнутым до груди воротом форменной рубашки, смеялся — впервые открыто и громко, прижимая к себе Мако Мори. Она улыбалась, но в ее глазах, отражавших тусклые огни аварийного освещения, застыла глубинная, вековая усталость. Германн Готтлиб стоял на периферии этого праздника жизни, как и положено человеку его склада. Он почти всем весом опирался на трость, чувствуя, как от влажного гонконгского воздуха застарелая боль в правом бедре расцветает уродливым, горячим цветком. Каждое резкое движение мимо проходящих офицеров заставляло его внутренне сжиматься — он ненавидел, когда его толкали, ненавидел чувствовать себя неустойчивой мишенью. В его руке был стакан со скверным бурбоном, к которому он едва прикоснулся. Его трезвый, математический ум пытался переварить абсурдность происходящего: они победили. Формула сработала. Земля спасена. — Эй, Герм! Германн, матерь твоя математика, посмотри на меня! Ньютон Гайзлер возник перед ним как черт из табакерки — растрепанный, с развязанным галстуком, в рубашке с закатанными рукавами, обнажающими пестрый ковер из татуировок кайдзю. Он уже был изрядно пьян, но его безумная, хаотичная энергия никуда не делась. Впрочем, Германн, умевший читать между строк, видел фиолетовые полукружья под чужими очками. Ньют не спал трое суток. Дрифт с чистым, неразбавленным мозгом кайдзю оставил на его психике глубокие, сочащиеся стигматы. Его трясло. Чуть заметно, на грани восприятия, но Германн чувствовал эту дрожь всем своим существом. — Ньютон, ты пьян, — ровно произнес Германн. — И кричишь мне прямо в ухо. — Да плевать я хотел! — Ньют шагнул ближе, нарушая все мыслимые границы личного пространства. — Мы живы, Герм. Ты понимаешь? Мы запрыгнули в эту гребаную пасть, закрыли ее и вернулись. Ньют протянул руку и схватил Германна за лацкан его пиджака. — Мне страшно, Герм, — вдруг совсем тихо, без прежнего пафоса выдохнул Ньют, и его глаза за стеклами очков округлились от подступающей паники. — Когда я закрываю глаза, они все еще там. На задворках. Бормочут. Мне нужно... мне нужно, чтобы это прекратилось. Пожалуйста. Германн замер. Его собственное сердце сделало тяжелый, болезненный кувырок. В Дрифте он видел весь этот ужас. Он знал, каково это — когда твой разум насилует чуждый, колоссальный интеллект. Он не мог оттолкнуть его. Не сейчас, когда Ньютон выглядел так, будто готов был разбиться на осколки прямо здесь, на грязном полу ангара. — Идем, Ньютон, — тихо сказал Германн, перехватывая трость. — Нам здесь не место. Комната Германна была образцом стерильного порядка — прямая противоположность хаосу, царившему у Гайзлера. Но этой ночью порядок был осквернен. Все произошло слишком быстро, без долгих прелюдий и красивых слов, которые пишут в романах. Это было похоже на судорогу, на отчаянную попытку двух утопающих уцепиться друг за друга посреди шторма. Ньют дышал рвано, целуя Германна в губы, в подбородок, в шею — зло, голодно, сдирая с него одежду так, словно под ней пряталось спасение от его кошмаров. Германн позволял себя раздевать, хотя каждая секунда этого процесса доставляла ему почти физическую ментальную боль. Его тело. Его уродливое, асимметричное тело, которого он стыдился всю сознательную жизнь. Когда Ньют коснулся его правого бедра — иссеченного шрамами, с истонченной, полуатрофированной мускулатурой — Германн судорожно дернулся и попытался отвернуться, прикрыть свое позорище. — Нет, нет, нет, — пробормотал Ньют, силой удерживая его за бедра. Он поднял глаза — шальные, темные от вожделения и чего-то еще, пугающе глубокого. — Не смей прятаться от меня. Я видел это в Дрифте, Германн. Каждую твою чертову мысль об этом. Ты прекрасен. Прекрасен, слышишь? И Германн сдался. Он вцепился пальцами в лопатки Ньюта, до синяков, до крика, заглушая собственную неуверенность чужим, лихорадочным теплом. В темноте, под аккомпанемент далеких криков с вечеринки, они плавились в одном тигле. Ньют был яростным, неаккуратным, но в его действиях было столько болезненной, пронзительной нежности, что у Германна перехватывало дыхание. На какое-то мгновение — всего на несколько часов — его увечье перестало существовать. Были только руки Ньюта, его татуировки, скользящие по бледной коже, и тихий, хриплый шепот: «Герм... пожалуйста, Герм...» Протрезвление пришло в четыре утра вместе с холодным серым рассветом, выползшим из-за океана. Германн открыл глаза. Голова гудела от выпитого накануне, но настоящая, невыносимая боль локализовалась в груди. Он повернул голову. Ньютон спал рядом, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в подушку Германна. Без очков он казался беззащитным и совсем молодым. На его плече сияли свежие царапины, оставленные ногтями Германна. Реальность обрушилась на математика с беспощадностью гидравлического пресса. Боже правый, что я наделал. Германн медленно, стараясь не скрипеть суставами, поднялся с кровати. Его правая нога отозвалась острой, режущей болью — плата за ночные нагрузки. Он посмотрел на себя в зеркало шкафа. Бледный, растрепанный, с нелепыми синяками на ключицах, хромой. Какое жалкое зрелище. Внутри него заговорил холодный, аналитический голос. Ньютон был пьян. Ньютон был на грани нервного срыва после Дрифта. Ему просто нужен был громоотвод, способ заземлиться, выплеснуть адреналин и ужас. И Германн, оказавшийся под рукой, подошел на эту роль. Но что будет, когда Гайзлер проснется окончательно? Когда его ясный, гениальный ум очистится от алкогольных паров? Он посмотрит на Германна с жалостью. Или, что еще хуже, с отвращением к собственной пьяной слабости. Стыд — густой, удушливый, как мазут — затопил горло. Германн судорожно, ломая ногти о пуговицы, оделся. Подхватил трость. Каждый шаг по металлическому полу каюты казался ему оглушительным, но Ньют лишь глубже зарылся в одеяло, тихо вздохнув во сне. Германн ушел, заперев за собой дверь, чувствуя себя последним трусом. Через три часа Ньютон Гайзлер сидел на своей половине лаборатории, окруженный горами разбитых пробирок и разорванных чертежей. Он не помнил, как дошел сюда. Он помнил только пустую, холодную постель Германна и аккуратно заправленное с его стороны покрывало. Его бросили. Снова. В детстве его бросала мать, оставляя на попечение дяди, в университете от него отворачивались коллеги. Теперь от него сбежал Германн. Тот единственный человек, который заглянул в самую глубь его израненной дрифтом души и... очевидно, ужаснулся увиденному. «Конечно, — лихорадочно думал Ньют, с размаху швыряя пустой кофейный стакан в стену. — Я же псих. Я перепихнулся с мозгом кайдзю. Кому захочется оставаться с парнем, у которого в башке филиал ада? Он просто пожалел меня ночью. А утром протрезвел и сбежал, чтобы я, упаси боже, не подумал, что это что-то значит». Ньют включил музыку в наушниках на полную мощность, чтобы заглушить голоса предтеч, и принялся яростно, до белых костяшек, оттирать спиртом лабораторный стол. Говорить с Готтлибом он теперь не сможет. Просто не вынесет этого вежливого, холодного немецкого взгляда, которым Германн обычно уничтожал нерадивых лаборантов. В обед в столовой царило похмельное уныние. Райли Беккет сидел за длинным столом, лениво ковыряя вилкой яичницу. Рядом Тендо Чои массировал виски, страдая от жесточайшей мигрени. Мимо них, чеканя шаг своей неизменной тростью, проследовал Германн Готтлиб. Он выглядел так, словно проглотил железную линейку: спина прямая, подбородок задран, взгляд устремлен в бесконечность. Хромота, впрочем, выдавала его с головой — он припадал на правую ногу сильнее обычного. Спустя минуту в столовую влетел Ньют. Дистанция между ними составляла метров десять. Ньют демонстративно отвернулся к кофейному автомату, гремя чашками так, будто пытался их расколотить. Германн, заметив его краем глаза, мгновенно развернулся на каблуках и вышел через противоположную дверь, едва не сбив с ног Мако Мори. Тендо проводил их взглядом, медленно опустил голову на сложенные руки и издал глухой, страдальческий стон. — Они издеваются над нами, — пробормотал координатор в столешницу. — Скажи мне, Райли, что они просто прикалываются. — Если бы, — Райли вздохнул, провожая взглядом взъерошенного Ньюта, который уже шагал к выходу, расплескивая кофе на ходу. — Вчера на палубе они смотрели друг на друга так, будто готовы были прямо там разбиться на атомы. А сегодня ведут себя как подростки в лагере. — Эти два придурка, — Тендо поднял голову, его глаза были налиты кровью, — имеют суммарный IQ в районе трех сотен. Они взломали квантовый код Разлома. Они рассчитали массу кайдзю пятой категории. Но они не могут сложить один плюс один, если речь идет о собственных штанах! — Хей, тише, — Райли ухмыльнулся, хотя в его глазах тоже читалось раздражение. — Мако говорит, там всё сложно. После Дрифта эмоции умножаются на десять. Если один затупил, второго накрывает волной паранойи. — Я им эту паранойю в задницу засуну, — пообещал Тендо, снова утыкаясь в стол. — У меня база закрывается на перерыв через неделю. Мне нужно отчеты сдавать, а не работать нянькой у двух гениальных девственников. Мако, наблюдавшая за сценой у кофейного автомата со стороны, подошла к их столу. В руках она держала планшет с приказами о расформировании. Она посмотрела вслед ушедшему Германну, затем на дверь, куда скрылся Ньют, и ее брови сошлись на переносице. — Это не просто глупость, Тендо, — негромко сказала она. — Это страх. Они оба думают, что сломаны. А когда встречаются два сломанных механизма, они либо чинят друг друга, либо перемалывают шестеренки в пыль. — И судя по всему, они выбрали второй вариант, — резюмировал Райли, помрачнев. — Надо что-то делать. Пока они всю базу своей драмой не заразили.