Между контролем и свободой

---

1.

Слух расползается за четыре часа. К обеду восьмого дня каждая участница проекта знает, что Адель Шайбакова и Т/И Т/Ф «спят вместе». В прямом смысле — и в переносном. Т/И замечает это по взглядам. По тому, как шепчутся в углах. Как Саша Гастелло смотрит на неё с ненавистью, которую не скрывает. Как Вика Николаева ухмыляется — не тайком, а открыто, будто выиграла джекпот. — Слышала, ты теперь подстилка Шайбаковой? — громко спрашивает Вика в столовой, при всех. Т/И не реагирует. Продолжает резать ножом безвкусную котлету. — Я к тебе обращаюсь. — А я не к тебе, — поднимает глаза Т/И. — Так что мы в расчёте. Кто-то хихикает. Вика краснеет — но не лезет. После разговора в подсобке она поняла, что с Т/И лучше не связываться напрямую. Но это не значит, что она не найдёт других способов.

2.

Адель узнаёт о слухе от Саши Гастелло. Саша подходит к ней в спортзале, когда Адель одна — бьёт грушу так, что с неё сыплется песок. — Ты серьёзно с этой? — Саша кивает в сторону двери. — С уголовницей? — Не твоё дело, — не останавливаясь, бросает Адель. — Твоё тоже, оказывается, не твоё, если вся группа уже обсуждает, как вы ночью обжимались. Адель замирает. Опускает руки. — Кто сказал? — Люда. Она видела. И не одна — Ира тоже заметила, когда шла в туалет. Адель закрывает глаза. Медленно выдыхает. — Это не то, что ты думаешь. — А что это? — Саша подходит ближе. В её голосе — не злость. Боль. — Ты никогда никого не подпускала. А эту — подпустила. За одну ночь. Почему? — Потому что она первая, кто не захотел меня сломать, — Адель открывает глаза. — Может быть, это тебе стоит спросить себя, почему ты осталась только другом? Саша бледнеет. — Ты… ты знаешь? — Все знают, Саша. Я просто делала вид, что нет. Потому что не хотела тебя терять. Они молчат. Груша медленно раскачивается на цепи. — Теперь потеряешь, — тихо говорит Саша и уходит. Адель остаётся одна. Смотрит на свои руки. Кулаки сжаты, костяшки белые. «Я делаю всем больно, — думает она. — Даже тем, кого не хочу делать больно».

3.

Т/И находит Адель в лазарете. Снова. Та сидит на той же кушетке, смотрит в ту же стену. — Я знала, что ты придёшь, — говорит Адель безжизненным голосом. — Это уже традиция, — Т/И садится рядом, не спрашивая разрешения. — Плохо? — Саша ушла. Навсегда. Попросила перевод в другую команду. — Мне жаль. — Правда? — Правда. Она тебя любила. — Я знаю, — Адель поворачивает голову. Глаза сухие, но красные. — Я знала. И ничего не делала. Потому что боялась. А с тобой… — Со мной не боишься? — С тобой боюсь по-другому. Не того, что ты меня ранишь. А того, что я сама себя раню. Потому что я не умею любить. Я умею только брать и командовать. Т/И молчит. В колонии она видела таких девушек — тех, кто ломал других, потому что сами были сломаны. Она думала, что никогда не сможет их понять. Оказывается, может. — Адель, — Т/И берёт её за руку. Адель вздрагивает, но не отнимает. — Ты не обязана уметь любить с первого раза. Никто не умеет. Я тоже. — Ты кого-нибудь любила? — Думала, что да. Оказалось, что просто боялась одиночества. — А сейчас? Т/И смотрит в глаза Адель. Тёмные, глубокие, с красными прожилками. В них — всё: страх, надежда, злость, отчаяние. — Сейчас я боюсь по-настоящему, — признаётся Т/И. — Потому что кажется, что ты — не ошибка. Адель выдыхает. Так, будто не дышала последние минуты. — Это страшно, — шепчет она. — Очень, — соглашается Т/И. Они сидят, держась за руки. Не обнимаются. Не целуются. Просто держатся. Иногда этого достаточно.

4.

Вечером Новосёлова объявляет «испытание на искренность». Каждая участница должна сказать той, кого выбрала, правду, которую никогда не говорила вслух. Публично. — Это жестоко, — шепчет Катя Костенюк. — Это телевидение, — сухо отвечает Т/И. Выбор делают по жребию. Т/И вытягивает имя Адель. Адель — Т/И. — Судьба издевается, — криво усмехается Адель. — Или даёт шанс. Они выходят в круг первыми. — Ты первая, — говорит Т/И. Адель глубоко вздыхает. Обводит взглядом группу — Вика злорадствует, Ира заинтересованно, Саша смотрит в пол. — Я никогда никому не говорила, — начинает Адель. Голос дрожит, но она держится. — Что боюсь. Всегда. Каждую секунду. Я боюсь, что меня бросят. Боюсь, что я недостаточно хороша. Боюсь, что мать была права и без своей брони я — ничто. Она поворачивается к Т/И. — Но когда я рядом с тобой… я всё равно боюсь. Но по-другому. Я боюсь не успеть. Не успеть стать той, кто может тебя заслужить. В группе тишина. Даже Вика закрывает рот. — Спасибо, — Т/И берёт Адель за руку — при всех. Не прячась. — Теперь я. Она поворачивается к группе. Смотрит на каждую по очереди. Вику. Иру. Катю. Люду. Сашу. — Меня зовут Т/И Т/Ф, — говорит она. — Мне девятнадцать. Три года я провела в колонии за то, что по глупости и любви почти убила человека. Я не оправдываю себя. Я виновата. И каждое утро просыпаюсь с мыслью: «Может, сегодня тот день, когда меня возненавидят все». Она сжимает руку Адель. — Но вчера я проснулась и подумала по-другому: «Может, сегодня тот день, когда я перестану себя ненавидеть». Не потому, что кто-то меня простил. А потому, что кто-то увидел меня и не отвернулся. — Адель, — Т/И поворачивается к ней. — Я не умею любить. Но с тобой я хочу научиться. Это самая страшная правда, которая у меня есть. В наступившей тишине слышно, как кто-то всхлипывает. Люда. Новосёлова объявляет испытание пройденным. Никто не аплодирует. Но никто и не смеётся. А потом Катя Костенюк подходит к Т/И и обнимает её. Просто так. Молча. За ней — Люда. Потом Ира. — Я тебя не прощаю, — говорит Ира. — Потому что не мне судить. Но я вижу, что ты не та, кем была. Вика остаётся стоять в стороне. Саша — тоже. Но это не важно. Важно то, что Адель не отпускает её руку.

5.

Ночью они снова лежат на одной койке. Теперь — открыто. Всем плевать. — Ты была смелой сегодня, — шепчет Адель. — Или глупой. — И то, и другое. Адель поворачивается лицом к Т/И. В темноте не видно ничего — только блеск глаз. — Можно я кое-что сделаю? — спрашивает Адель. — Что? Вместо ответа Адель касается губами её щеки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Спрашивающее. — Это ничего не значит, — шепчет Адель. — Я просто… хотела попробовать. Т/И медлит секунду. Потом тоже поворачивается и целует Адель в уголок губ — туда, где не страшно. — Это значит всё, — тихо говорит Т/И. — Даже если мы обе не готовы это признать. Они засыпают, переплетя пальцы. Завтра будет новый день. Новые испытания. Новые боли. Но сегодня — сегодня у них есть эта ночь. И этого достаточно. ---