Между контролем и свободой

---

1.

На третий день напряжение в центре становится осязаемым — его можно резать ножом. Т/И просыпается от крика. Ира Крылова орет на Вику Николаеву из-за того, кто первым пойдет в душ. Обычная бытовая грызня, но голоса срываются на визг, того и гляди полетят табуретки. Она садится на койке, трет лицо. Под глазами — синяки от бессонницы. Снился снова Денис. Потом суд. Потом комната в колонии, где к ней подселили Стерву — ту, что резала новеньким волосы по ночам за то, что те громко дышат. Т/И выжила в той комнате. Но осадок остался навсегда. — Чего уставилась? — рявкает на неё Вика, проходя мимо. — Тоже хочешь в душ первая? — Мне всё равно, — Т/И встаёт, заправляет одеяло. — Иди. Я подожду. Вика хмурится — не привыкла, чтобы ей уступали без боя. Фыркает и уходит. Адель сидит на верхней койке, поджав ноги, и смотрит на Т/И с новым выражением. Не оценивающим. Внимательным. — Странно ты себя ведешь, — говорит Адель тихо, чтобы не слышали остальные. — Не лезешь. Не скандалишь. Никого не боишься. — Я заметила, — Т/И поднимает на неё взгляд. — И что? — Это подозрительно. Либо ты очень умная, либо больная. — А третьего не дано? Адель улыбается. Уголками губ. Той улыбкой, которая не касается глаз. — Умная. Значит, опасная. Я таких не люблю. — Взаимно, — Т/И отворачивается и идёт в столовую. Она чувствует взгляд Адель на своей спине до самого поворота.

2.

За завтраком Новосёлова объявляет новое испытание: «Стена доверия». Правила простые — вся группа должна перелезть через высокую стену, помогая друг другу. Кто откажется или кого оставят внизу — вылетает. — На этот раз капитанов назначаю я, — голос Новосёловой не терпит возражений. — Адель Шайбакова — первая команда. Т/И Т/Ф — вторая. Т/И видит, как лицо Адель каменеет. Адель обводит Т/И взглядом — холодным, как лёд на проводах. «Она ненавидит, когда кто-то получает власть без её разрешения», — понимает Т/И. — «Даже такую игрушечную власть». Разделение происходит быстро. В команду Т/И записываются те, кого Адель сама не захотела брать: Люда Чиркова, Диана Дмитриенко, Катя Костенюк, Аня Романюк. Остальные — за Адель. — Раздавят нас, — шепчет Люда, когда команды расходятся к разным стенам. — Не раздавят, — ровно отвечает Т/И. — Просто будем умнее.

3.

Стена высокая — метра три. Гладкая, без зацепок. Без лестницы и верёвок. Только плечи и руки. Команда Адель стартует первой. Т/И наблюдает со стороны, как Адель организует подъём: командует резко, иногда грубо, но эффективно. Первой забирается Саша Гастелло — сильная, спортивная. Потом подаёт руку Адель. Потом остальные. Адель наверху смотрит на Т/И сверху вниз. Выражение лица — «видишь, как надо?». Т/И отворачивается к своей команде. — Итак, — она хлопает в ладоши. — У нас нет громких голосов и, кроме меня, почти нет силы. Но мы есть друг у друга. — И что? — Диана скрещивает руки. — Мы не перелезем. — Перелезем. Я пойду первой. Катя, ты самая лёгкая, пойдёшь на мне. Люда и Диана — страховка снизу. Лида — последняя, я тебя вытащу. — А если ты упадёшь? — тихо спрашивает Люда. Т/И смотрит на неё. Вспоминает Стерву. Вспоминает, как та толкнула её с лестницы в столовой — просто потому, что могла. — Я не упаду, — говорит Т/И. — Не имею права.

4.

Т/И лезет первой. Без страховки. Пальцы скользят по дереву, ноги ищут невидимые выступы. Внутри — тишина. Такая же, как в тот день. Денис сказал: «Просто подойти. Просто ударить. Ты же сильная». И она подошла. Парень упал сразу. Головой об угол. Кровь потекла не быстро — сначала тонкой струйкой, потом ручьём. — Что ты наделала, дура, — прошипел Денис и ушёл. Быстро. Не оглядываясь. Её нашёл наряд через двадцать минут. Она сидела рядом с парнем, пытаясь зажать рану своей курткой. — [Т/И] Т/Ф, вы имеете право хранить молчание, — сказал один из полицейских. — Я не буду молчать, — ответила она. — Я его ударила. Я виновата. Т/И хватается за край стены. Подтягивается. Переваливается через верх — и падает на другую сторону, больно ударившись плечом. Снизу слышны аплодисменты её команды. — Давай, Катя! — кричит она, свешиваясь вниз и протягивая руку. — Я держу. Ты в безопасности. Катя Костенюк лезет дрожа. Её пальцы холодные, скользкие от пота. Т/И хватает её за запястье — крепко, почти до боли. — Я тебя не отпущу, — шепчет Т/И. — Я больше никого не отпускаю. Она не знает, сказала ли это вслух.

5.

Их команда забирается последней. Не быстрее всех, но — полным составом. Новосёлова объявляет ничью. Адель подходит к Т/И, когда остальные уже уходят в дом. — Ты работаешь на жалости, — говорит Адель. Без злости. Констатация факта. — Собираешь слабых, прикрываешься ими. — Нет, — Т/И поворачивается к ней лицом. — Я работаю на доверии. Ты на страхе. Давай посмотрим, что дольше продержится. Адель делает шаг вперёд. Между ними — ладонь расстояния. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Ты тоже ничего обо мне не знаешь, — ровно отвечает Т/И. Они смотрят друг на друга. Адель — хищно, как кошка перед прыжком. Т/И — спокойно, как тот, кто уже был в пасти и остался жив. Адель замечает край татуировки — три чёрные точки, выглядывающие из-под рукава Т/И. — Это что? — она дёргает Т/И за толстовку, оголяя предплечье. Замирает. Три точки. Кто знает — поймёт. — Ты… — Адель впервые выглядит растерянной. — Ты была там? Т/И медленно выдёргивает руку. Не агрессивно. Устало. — Была, — говорит она. — Три года. Вышла по УДО за примерное поведение. Довольна? Адель молчит. Её лицо — закрытая книга. Но Т/И видит: зрачки расширились. Это не брезгливость. Не страх. Это… узнавание. — Я не знала, — наконец выдыхает Адель. — Никто не знает. Кроме тебя теперь, — Т/И закатывает рукав обратно. — И если ты используешь это против меня — я не обижусь. Я привыкла. Она разворачивается и идёт к дому. За спиной — тишина. Адель не идёт следом.

6.

Ночью Т/И не спит. Сидит на подоконнике в пустом коридоре, смотрит на луну. Холод от стекла пробирает до костей, но ей нравится — это настоящее. В колонии не было окон с видом на небо. — Ты зачем это сделала? — голос Адель раздаётся из темноты. Т/И не оборачивается. — Что именно? Рассказала? Или ударила тогда? — И то, и другое. — Рассказала, потому что устала врать. Ударила — потому что была дурой, которая верила, что любовь — это делать то, что просят. Адель подходит ближе. Садится на подоконник напротив, свесив ноги. — Ты поэтому не подчиняешься? — спрашивает она тихо. — Боишься снова стать чьим-то оружием? Т/И поворачивает голову. В тусклом свете луны лицо Адель выглядит странно — не враждебным. Почти испуганным. — Я поэтому, — кивает Т/И. — А ты поэтому командуешь? Боишься, что без власти ты — никто? Адель замирает. На секунду Т/И кажется, что она сейчас ударит. Или заплачет. Но Адель только усмехается. Горько. — Мы с тобой два сапога пара, — говорит она. — Только ты из тюрьмы, а я из золотой клетки. — И что теперь? Адель смотрит на неё долго. Так, что Т/И чувствует этот взгляд кожей. — Не знаю, — признаётся Адель. И это, пожалуй, самое честное, что она сказала за всё время. Они сидят так до рассвета. Не касаясь. Не говоря ни слова. Иногда тишина между теми, кто понял друг друга, громче любых клятв. ---