Давно минувшее будущее

      Мне снова снится странный сон: я сплю в каком-то развалившемся доме. Здесь никого, только я. Я всегда ненавидел спать в одиночестве, но в последнее время у меня просто нет выбора. После Катастрофы мои страхи лишь усилились, хотя я постепенно учусь с ними мириться. В странных, монстроподобных силуэтах, пляшущих в темноте, я вновь вижу тот самый день. День, когда меня привели в интернат. Память сохранила лишь обрывки: лицо матери. Она избегает моего взгляда, боясь разрыдаться и забрать меня обратно. Тогда я этого не понимал, но сейчас вижу всё отчетливо. Каждый раз, видя её лицо во сне, я испытываю странную смесь чувств: на мгновение хочется взлететь от счастья, но тут же накатывают слезы и дикая, всепоглощающая апатия. Я не видел её так давно, что всё, что осталось внутри, — это неудержимая, щемящая любовь. Я надеюсь, что она жива, но прошло столько лет, что, скорее всего, она бы меня даже не узнала.       Затем в памяти возникает разрыв. Я не помню самого момента прощания. Следующим всплывает другой эпизод: мы с ребятами играем в мяч на улице. Он далеко отлетел, и я побежал за ним. Я наклонился, чтобы поднять его, и вдруг услышал вой сирены. Не знаю почему, но я не испугался, лишь слегка удивился. А потом вокруг загремели взрывы, раздались крики, и через пару мгновений всё накрыло желто-неоновое, неестественное пламя. После — темнота. Я бегу. Вижу люк, который начинает медленно закрываться, а странное цифровое табло отсчитывает последние секунды. Успев запрыгнуть в самый последний момент, я скатываюсь по лестнице вниз. Люк захлопнулся так быстро, что я даже не успел осознать, что произошло. Возможно, воспитатели не ожидали, что конец света наступит так стремительно, и поэтому не следили за нами так пристально. Или, может быть, из-за того, что я убежал за мячом в кусты и скрылся из виду, они решили, что я уже побежал вперед, за другой группой. Как бы то ни было, я подоспел как раз вовремя. Воспитатели пересчитывали нас, их лица исказила тревога, но, заметив меня, они с облегчением выдохнули. На этом мои воспоминания о первом дне Конца обрываются. Далее память переносит меня в детскую комнату бункера. Там стоял телевизор, по кругу крутились одни и те же мультфильмы, и тогда, в своем детском неведении, я думал, что так и должно быть. Взгляды других детей прилипали к экрану, словно железо к магниту. Но на меня это гипнотическое действие не распространялось. Я услышал приглушенные разговоры за дверью и решил подсмотреть. Осторожно высунувшись, я стал наблюдать через щель. Там стоял какой-то мужчина. Он изредка наведывался в интернат на поверхности, поэтому его появление меня не удивило. Но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: было крайне странно видеть его уже внутри бункера.       Как он вообще туда попал? Иногда, пока я спал, в моем сознании всплывали обрывки тех страшных моментов: взрывы, желто-неоновые огни. Что это было за странное пламя? Откуда оно взялось? А затем начинался дождь. Во сне я снова бегу к люку, и каждая капля, касаясь кожи, обжигает плоть. Мне невыносимо больно, но я продолжаю бежать. Что это было? Резкая вспышка света... Именно так у нас по утрам включали освещение: резко и без предупреждения, чтобы дети быстрее просыпались. Завтрак, уроки, игры. Изо дня в день всё шло по замкнутому кругу. Со временем эта рутина начала душить, и я всё чаще мечтал выбраться наружу. Мне снилась поверхность: мы с ребятами бегаем по двору и гоняем мяч. Но за нами наблюдает нечто. Человекоподобный монстр: его кожа будто покрыта густой слизью, которая стекает и с тяжелым хлюпающим звуком шлепается о землю. Но нам всё равно. Мы продолжаем играть. Вокруг стоят дома, но они пустые, покосившиеся и разбитые. Трава повсюду выжжена, желтая и мертвая. Из-за двери нам кричат, что пора возвращаться.       И снова начинается дождь. Никто, кроме меня, его не замечает. Каждая капля снова обжигает кожу. Мне больно, но я молчу. Следующее воспоминание переносит меня в незнакомое помещение. Я пробрался туда тайком, увязавшись за взрослыми. Они о чем-то напряженно спорили, и хотя мне не было дела до сути разговора, я просто любил подглядывать. Помещение напоминало библиотеку: они стояли у стойки, за которой обычно сидел библиотекарь. Две женщины — кажется, воспитательницы, — и тот самый мужчина, который изредка наведывался к нам.       Он что-то говорил, а они внимательно слушали. Я же в своих фантазиях переносился к какому-то старому, покосившемуся деревянному домику. Я сижу на его крыльце. Это вроде бы наш интернат, но ветхий и заброшенный. Парни бегают с мячом, девочки играют в «дочки-матери». Рядом с домом течет небольшая речка, а напротив стоит дерево с качелями на ветке. Однако на дереве нет ни единого листочка, хотя по сезону они должны быть зелеными. И травы снова нет — она желтая, сухая и безжизненная.       Вдали виднеется город, вернее, его разрушенные руины. Он окружает нас со всех сторон, словно пытаясь укрыть от внешнего мира. Или, наоборот, обступает плотным кольцом, не оставляя ни малейшего шанса на побег.       Снова начинается этот обжигающий дождь. Воспитательницы кричат, приказывая детям срочно бежать внутрь. Все послушно бросаются в дом.              Но одного меня затаскивают внутрь силой.