РАСКОЛ, или иней на пепе

А-Хэ просыпался до рассвета. Каждый день, семь лет подряд — без единого исключения. Не потому что был жаворонком. Потому что иногда во сне лёд из его груди расползался по одеялу, и проснуться нужно было раньше, чем кто-нибудь это заметит. Этой ночью снился пожар. Как обычно. Дым, перекрывающий горло гуще любого крика, и чья-то рука — большая, тёплая, надёжная — толкающая его в темноту, под пол, туда, где пахло землёй и сухими травами. А потом голос. Тот самый голос, который он любил больше всего на свете, говорил что-то — слова, которые А-Хэ не мог разобрать уже семь лет, как ни старался, — и больше не возвращался. А-Хэ открыл глаза. Темнота. Тишина. Одеяло — сухое, без инея. Хорошо. Сегодня хорошо. Он сел, упёрся локтями в колени и подождал, пока сердце перестанет колотиться так, будто хотело выломать себе путь наружу. За окном небо едва начинало сереть — самое безопасное время суток, когда вся секта ещё спит и можно побыть просто… никем. Не «А-Хэ, лекарь, который вечно где-то пропадает». Не «тот тихий с третьего двора». Просто мальчишкой, проснувшимся слишком рано в комнате, пахнущей сушёными травами и тем, что он сам себе не позволял назвать одиночеством. На полке у стены, среди пучков полыни и связок сушёного женьшеня, стояла маленькая деревянная шкатулка. А-Хэ не открывал её много месяцев. Не нужно было. Он точно знал, что внутри. Сегодня было седьмое летнее равноденствие с того дня. Праздники были не для него — но раз в год, в этот единственный день, он позволял себе одну маленькую вещь: открывал шкатулку, вынимал заколку и закреплял ею прядь волос за левым ухом. На один день. Просто чтобы помнить, что было что-то, что стоило помнить. Он сделал это сейчас, в темноте, пальцы привычно нашли тонкое тёплое дерево — и закрепили прядь за ухом. Дверь не открылась. Она отлетела в сторону, словно по ней ударили плечом. Что, в общем-то, было правдой. — А-Хэ! Живой?! Тан Юй влетел в комнату с энтузиазмом человека, который проспал и теперь намерен компенсировать это шумом за двоих — для всей секты сразу. В одной руке он держал паровую булочку, второй — судя по звуку — на ходу завязывал собственный пояс. — Живой, — спокойно отозвался А-Хэ, не оборачиваясь. — Точно живой? А то выглядишь как привидение. Опять не спал? — Спал. — Ага. — Тан Юй плюхнулся на единственный стул, отчего тот скрипнул с укоризной. — А почему тогда круги под глазами такие, что в них можно тушь хранить? А-Хэ не ответил, заканчивая закреплять волосы. Тан Юй наклонил голову, разглядывая. — О-о-о. Заколка. Та самая? А-Хэ замер на долю секунды — ровно настолько, чтобы Тан Юй, знавший его семь лет, это заметил. И решил не заметить вслух. Это было то немногое, за что А-Хэ был ему благодарен больше, чем за что-либо: Тан Юй умел не задавать вопросов. — Сегодня особый день? — спросил он вместо этого, мягче. — Что-то такое, — уклончиво ответил А-Хэ. Тан Юй кивнул и больше ничего не сказал. Просто протянул надкушенную булочку — половину, что оставалась ему самому, — с таким видом, будто это решало все проблемы мира. А-Хэ взял. — Идём, — Тан Юй вскочил, перекинул руку через плечи А-Хэ так привычно, словно их тела были созданы для этого положения, и потащил к выходу. — Старейшина Цзин тебя искал, кстати. Что-то про травы и какой-то перевал. И ещё письмо пришло — всей секте интересно. — Письмо от кого? — От клана Цзыян! Турнир объявляют — Турнир Юных Бессмертных, раз в пять лет, во всех сектах региона! — Тан Юй чуть не уронил булочку от возбуждения. — Я обязательно пойду, представляешь — я, и какой-нибудь надменный наследник великого клана, один на один, и… — И тебя размажут по арене за три удара, — невозмутимо закончил А-Хэ. — Эй! В трапезной их встретил гул голосов и запах рисовой каши — и Сяо Хуа, уже сидящая за столом с третьей миской в руках, активно жующая и одновременно пытающаяся что-то рассказать соседке, отчего получалось нечто среднее между речью и кашей. — …и я говорю ему: если ты ещё раз назовёшь мою настойку «сомнительной», я лично проверю её эффективность на тебе, понял?! — Она заметила вошедших и просияла, временно забыв о возмущении. — А-Хэ! Тан Юй! Слышали про турнир? — Слышали, — хором ответили оба, садясь. — Говорят, от клана Цзыян приедет сам молодой господин Лу — Лу Ифань, слышали? Очень красивый, очень… — Сяо Хуа сделала неопределённый жест ложкой, видимо, означавший «очень всё». — Старшая сестра Вэй говорит, в прошлом году он очаровал половину турнира. Включая судей. — А вторую половину? — спросил Тан Юй с набитым ртом. — Вторую половину он, кажется, тоже очаровал, — невозмутимо ответила Сяо Хуа. — Просто они не признаются. А-Хэ слушал краем уха, методично доедая кашу. Турниры, гости из великих кланов, толпы заклинателей со всего региона — для остальных это было праздником. Для него — семь дней, которые нужно пережить, не привлекая внимания. Желательно вообще не дыша. После завтрака Старейшина Цзин нашёл его сам — что обычно не предвещало ничего хорошего, но в этот раз старик выглядел скорее задумчивым, чем встревоженным. — А-Хэ. — Старейшина протянул свиток. — Инеецвет зацвёл раньше срока — гонец из деревни у подножья доложил вчера вечером. Окно цветения — два, может три дня. Нужен для зимних запасов. А-Хэ принял свиток, развернул — и почувствовал, как что-то холодное скользнуло вдоль позвоночника ещё до того, как он понял, почему. Перевал Воющих Сосен. — Там? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Там. — Старейшина Цзин помедлил, и в этой паузе А-Хэ услышал больше, чем в любых словах. — Местные говорят, последние дни в той стороне неспокойно. Огни по ночам, тишина днём — будто звери ушли. Может, ничего. Может, очередной заблудившийся заклинатель не поделил территорию с духом горы. — А может, не «просто», — закончил А-Хэ. — Может, и не просто, — согласился старейшина. — Возьми кого-то с собой. — Я справлюсь один, — сказал А-Хэ. Как говорил всегда. Старейшина Цзин посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом, который у старика появлялся редко и означал, что он видит больше, чем говорит, — и просто кивнул. — Возвращайся до темноты. Тан Юй, разумеется, тоже хотел пойти — заявил это громко, с энтузиазмом, и тут же получил напоминание о спарринге с младшими учениками, который он уже два раза пропустил. Сдулся на глазах, как лопнувший бурдюк. — Ну ладно, — буркнул он, провожая А-Хэ до ворот. — Но если опять припрёшься в темноте весь исцарапанный и будешь врать, что «упал с дерева» — лично прослежу, чтобы ты три дня ел только кашу старейшины Пэна. Ты знаешь, какая она. — Подгоревшая, — кивнул А-Хэ. — Подгоревшая и без соли! Так что возвращайся целым. Тропа к перевалу шла вверх, через редкий сосновый лес, который с каждым ли становился гуще, темнее, тише. А-Хэ шёл привычным размеренным шагом — годы практики выработали в нём способность двигаться так, чтобы не привлекать внимания ни людей, ни зверей, ни, по возможности, судьбы. Один — это было правильно. Один — значило, что если что-то случится, пострадает только он. Семь лет назад он узнал, что бывает, когда рядом с ним оказывается кто-то, кого он любит. Больше — не повторится. Никогда. Пальцы машинально коснулись заколки за ухом. Чем ближе он подходил к перевалу, тем тише становился лес. Сначала едва заметно, потом — абсолютно. К тому моменту, как тропа начала забирать вправо, между двух нависающих скал, А-Хэ понял, что не слышал птичьего крика уже добрых полчаса. А потом он увидел иней. На листе папоротника, у самой тропы. Летом. И лес перестал дышать.