Горячая линия

Том. Пятница, 16:10. Кабинет опустел, и тишина в нём стала иной — аналитической. Том стоял у окна, глядя на светлое, не заляпанное облаками небо, но видел не его. Перед внутренним взором стояло лицо Хаммера: сжатые челюсти, взгляд ярких глаз, полный одновременно ярости и животного недоумения. Как пациент, Хаммер был… предсказуем. Классический случай посттравматического стрессового расстройства, осложнённого чувством вины и токсичной маскулинностью среды. Симптомы стандартные: нарушение сна, вспышки агрессии, избегание триггеров (потеря нового напарника), психосоматика (то самое «душно»). Протокол лечения был ясен, как сегодняшнее небо: постепенная десенсибилизация, когнитивно-поведенческая терапия для работы с виной, возможно, EMDR для проработки самого инцидента. Стандартная работа. Но не как пациент Хаммер был… интересен. Что-то в нём неуловимо цепляло Хейла. То самое, когда за доли секунды внутри ёкает и в мозгу проносится — «моё». И ты этого сначала не осознаёшь, потом отрицаешь, засовываешь поглубже, прикрывая сверху ватными одеялами из «да нееее, просто показалось», дальше «да, бред какой-то», сверху плед из «я профессионал, со мной такого не бывает». Не заглядываешь туда, даже не смотришь в тот угол души, где самое хрупкое и сокровенное завалено прагматичным, логичным, реальным. Всё остальное — это эмоциональный всплеск, гормоны, недотрах, наконец. Том взял свой чёрный блокнот, но вместо абстрактных линий начал выписывать тезисы. Грубость — не от тупости. От противного. Он схватывал метафоры и двойные смыслы мгновенно. Его агрессия была точной, почти что остроумной в своей беспомощности. Глупые люди так не злятся. Глупые ноют. Честность. Несмотря на все уловки, он в итоге давал правдивые ответы. Про молоко. Про «беби шарк». Не врал. Просто отчаянно пытался спрятать правду за хамством. Работать с таким всегда сложнее, но зато продуктивнее. Ложь надо развенчивать, а правду, даже спрятанную, только откапывать. Чувство юмора. Да-да. Саркастичное, извращённое, направленное вовне, но оно присутствовало. Том ловил тот момент, когда в глазах Кейна, после вопроса про пирог, мелькнула не только злость, но и тень осознания абсурдности всей ситуации. Он видел шутку. Даже если это была шутка над ним самим. Это был крошечный, но жизненно важный рычаг. Масштаб боли. Он не был размазнёй. Его боль была не рыдающей, а сжатой, превращённой во внутреннее давление, грозившее разорвать его изнутри. Такие не плачут на сеансах. Они либо взрываются, либо молча уходят и стреляются. Работать с такой концентрацией — всё равно что обезвреживать бомбу с химическим взрывателем. Одно неверное движение — и пиздец всему живому. Том отложил блокнот и потянулся. Он чувствовал не усталость, а азарт. Сложный случай. Не безнадёжный, но требующий виртуозности. И что самое главное — отклик был. Пусть отрицательный, пусть в форме «никогда», но факт, что Хаммер вышел из кабинета не равнодушным, а затронутым, говорил сам за себя. Его броня дрогнула и он это почувствовал. Осталось дождаться, вернётся ли он продолжить бой или предпочтёт бегство. Том ставил на первое, вопреки всем «никогда». Потому что в глазах Кейна он увидел не только страх перед болью, но и ненависть к собственной слабости. А это куда более мощный двигатель, чем просто страх. По крайней мере, у таких, как Хаммер. Том уселся в кресло, набрал номер, дождался двух гудков и услышал лаконичное: — Робинсон. — Капитан. Говорит Хейл по вашему запросу. Хаммер явился на сеанс. Контакт установлен. — Жив? — в голосе Робинсона прозвучала не забота, а оценка ущерба. — Цел. И, что важнее, присутствовал не только физически. — Том позволил себе минимальную долю профессиональной удовлетворённости в тоне. — Процесс пошёл. Следующая встреча назначена на пятницу. — Хм. Быстрее, чем я ожидал. Обычно такие у тебя с первого раза сбегают, — Робинсон хмыкнул. — Этот готов бежать без оглядки, только вот вы его запугали офисными бумажками и бюрократической рутиной. Его любовь к работе в поле выше собственного ослиного упрямства. Робинсон хмыкнул. Не ему рассказывать про этого дикого мустанга. Он знает, каким может быть его Кейн, когда опускает рога в солому. — Так. Оценочное суждение: насколько он сейчас опасен? Могу я его выпускать в поле на стандартные задачи? Или он — бомба с таймером? Том на секунду прикрыл глаза, прокручивая в голове образ Кейна: сжатые кулаки, взгляд, в котором злость боролась с паникой. — Капитан, если посадить его за стол с бумагами, — начал он, тщательно подбирая слова, — вы получите не дисциплинированного сотрудника, а загнанного в угол зверя. Это гарантированный регресс. Агрессия, направленная внутрь или вовне, только усилится. По сути, вы отнимете у него последний якорь — работу, в которой он ещё как-то ориентируется. Риск неоправданно высок. — Значит, выпускаем? — в голосе Робинсона зазвучало лёгкое нетерпение. — И это тоже преждевременно, — тут же парировал Хейл. — Выпустить на заведомо рисковое задание, на горячую точку — всё равно что бросить в костёр человека с пропитанной бензином одеждой. Инстинкты сработают, но контроль будет на нуле. Шанс на ошибку, которая поставит под удар его или команду, — критический. В трубке повисла пауза. Том слышал, как Робинсон постукивает чем-то по столу. — Так что же, по-твоему? Качать его на ручках и в попку дуть? У меня людей не хватает, Хейл. — Есть третий вариант, — сказал Том. — Занять его работой, но с минимальным эскалационным потенциалом. Не офис. Но и не штурм. Патрулирование спокойных районов, чем он сейчас и занимается, я так полагаю? Инструктаж новичков на базе. Сопровождение грузов — что угодно, где требуется его навык, но нет фактора внезапной, высокой угрозы. Ему нужно оставаться в системе, чувствовать свою полезность, но без триггеров, которые его сейчас ломают. Это даст мне время работать с причиной, а вам — не потерять специалиста окончательно. Ещё одна пауза, более длинная. Потом Робинсон тяжело вздохнул. — По протоколу, значит? — Строго по протоколу, — подтвердил Том. — Я здесь для того, чтобы ваши люди возвращались в строй, а не списывались в утиль. Хаммер — не безнадёжный случай. Но ему нужна правильная дозировка нагрузки. Сейчас — щадящий режим. — Ладно, — капитан, похоже, принял решение. — Устрою. Но, Хейл… — Да, капитан? — Если он всё же рванёт… на тебе будет персональная ответственность. И его отстранение — по медицинским показаниям. Надолго. Понятно? — Абсолютно, — голос Тома не дрогнул. — Я в курсе правил игры. Пятницу координирую с вашим секретарём. Он положил трубку и откинулся в кресле. Давление было оказано. Теперь у него был и официальный мандат на «щадящий режим», и персональная гильотина над головой, если что-то пойдёт не так. Ставки повысились. Но это не пугало. Наоборот. Это означало, что игра стала интереснее. И что у него теперь был официальный рычаг, чтобы оградить своего «кабанчика» от самого себя на ещё какое-то время.

***

— Ну что, доктор Франкенштейн, как поживает твоё творение? — Тео, плюхнулся на стул в маленькой комнатке для отдыха, протягивая Тому бумажный стаканчик с отвратительным капучино из автомата. — Я слышал, в пятницу из твоего кабинета вышел человек, по выражению лица которого можно было изучать все стадии принятия горя. И отрицание там было самым мягким из всего. Том принял стаканчик, поморщился от запаха и сделал глоток. Он терпеть не мог этот напиток, но это был их ритуал. — Творение, как ты его называешь, пока ещё на стадии брыкающегося протеста. Но жизненные показатели… обнадёживают. — О, «обнадёживают»! — Тео закатил глаза. — Так говоришь, когда находишь у пациента пульс. Расскажи по-человечески. Он тебя пытался прибить? Или только планировал? — Планировал, — улыбнулся Том. — Но не хватило фантазии. Ограничился стандартным набором: «вы все тут дармоеды», «у меня яйца титановые», намёки на мою личную жизнь. Детский сад. — Намёки? Хм… — Тео оживился, как сыщик, учуявший след. — Ориентационные? Классика для мачо в кризисе. Испугался, что твой внутренний гейдар заразит его хрупкую гетеросексуальность? — Скорее, попытался нащупать слабое место, — пожал плечами Том. — Не сработало. Пришлось объяснять, что лаванда в ванне расслабляет лучше, чем активный секс. Кажется, он до сих пор в ауте. Тео фыркнул, давясь своим капучино. — Боже, ты невыносим. Он пришёл тебя унизить, а ты устроил ему мастер-класс по словесному дзюдо. Бедняга. И что, он ещё вернётся? После такого? — Думаю, да, — Том отставил стаканчик. — Он ненавидит чувствовать себя не в контроле. А на прошлой сессии его потерял. Не передо мной, перед самим собой. Он попытается его вернуть. И единственное место, где этот контроль сейчас оспаривается, это мой кабинет. — Значит, жаждет реванша? — Тео свистнул. — Опасные игры, дружище. Ты лепишь из него не пациента, а оппонента. — Нет, — серьёзно ответил Хейл. — Я даю ему безопасное поле для битвы. Пока он борется со мной, он не борется с собой, а это уже прогресс. Когда он устанет от этой внешней войны, мы сможем поговорить о внутренней. Тео смотрел на него задумчиво, крутя в пальцах пустой стаканчик. — А тебе самому-то не страшно? Играть в кошки-мышки с тем, у кого в анамнезе, я подозреваю, реальные навыки убийства? — Страшно было бы, если бы он был пустым, — тихо сказал Том. — А он… полон. До краёв. Болью, злостью, виной. И где-то на самом дне — вопросом. Единственным: «Как мне с этим жить?». Моя задача — не дать этому содержимому его сожрать, пока он сам не найдёт ответ на свой вопрос. — Романтик, блядь, — беззлобно выругался Тео, вставая. — Ладно, твой опасный «роман с кабанчиком» — твои проблемы. Но если начнёт ломать мебель, — он указал пальцем на Тома, — ты платишь. Он вышел, оставив Тома с остывающим капучино и мыслями, которые снова вернулись к пятнице. К следующей встрече. К тому, какой ход стоит сделать теперь, когда первый, самый важный, установление контакта, был сделан. Ну, если Хаммер упёртый мужик, а не ссыкло в юбочке, и всё-таки вернётся в пятницу. Он не просто ждал Хаммера. Он с любопытством гадал, в какой именно броне тот явится на этот раз. И какую новую, отчаянную глупость скажет, пытаясь скрыть, что внутри уже что-то сдвинулось с мёртвой точки.

***

Вторник. 23:47. Кейн лежал в кромешной темноте, уставившись в потолок. Сегодня не было кошмара. Был просто… вакуум. Тишина в голове, настолько непривычная, что от неё звенело в ушах. Он ворочался, пытаясь вызвать привычную картину — скользкий пол, запах, тень. Но вместо этого перед внутренним взором почему-то всплывала дурацкая бумажная чашка на столе у психолога и его фраза: «Мозг хватается за рутину. За список покупок». — Чёрт, — прошипел он, садясь на кровати и зажигая сигарету. Он ненавидел это. Ненавидел, что тот сеанс, который должен был быть формальностью, оказался… эффективным. Его не ломали. Не копались в ране. Его просто заставили посмотреть на всё под другим, идиотским углом. И это работало. Проклятый белобрысый червяк уже прогрыз дыру в его броне и теперь тихо сидел внутри, шепча абсурдные вопросы таким завораживающим голосом, что сбивал с толку. Он посмотрел на телефон. Вторник. До пятницы ещё три дня. Целая вечность. И почему-то мысль об этом вызывала не облегчение, а странное, щемящее нетерпение. Как будто он ждал не обязательной пытки, а… продолжения разговора. Снова сесть в то кресло и дать тому психу выломать ещё один кирпич из стены его молчания. Услышать ещё одну его чёртову метафору, от которой кругом идёт голова, но дышать становится легче. Он затушил сигарету, плюхнулся на подушку и закрыл глаза, пытаясь вернуть себе гнев. Злость на Робинсона, на систему, на себя. Но злость была вялой, выдохшейся. Оставалось только это назойливое, парадоксальное ожидание встречи. — Я не пойду, — упрямо сказал он пустоте спальни. — Просто высплюсь. И всё наладится. Но где-то в глубине, под всеми слоями отрицания и бравады, уже теплилась крошечная, предательская искорка любопытства. А что, если он всё-таки придёт? Что мозготрахарь скажет на этот раз? О чём спросит? И, к собственному ужасу, Кейн ловил себя на том, что ему действительно интересно это узнать.

***

Среда. 02:14. В квартире было темно, но Кейн уже два часа пялился в потолок, слушая, как у соседа за стеной бубнит телевизор. Сон не шёл. Мысли, как назойливые мухи, кружили вокруг одного и того же — запаха апельсина, смеха Кевина, того самого утра. Он знал, что уснёт и не увидит кошмаров, но теперь он не мог уснуть. Будто закрыли одну пробоину, а дерьмо потекло из другой. Если до сеанса Кейн быстро засыпал, но видел кошмары, то теперь мысли не давали провалиться в сон. Он взял телефон. Пролистал контакты. Палец завис над номером горячей линии департамента. Там, на том конце, дежурил кто-то. Вдруг — Том? А вдруг другой психолог? Был только один способ узнать. Он нажал вызов. — Горячая линия психологической поддержки, Том слушает, — раздался в трубке знакомый, чуть хрипловатый со сна голос. Кейн выдохнул. Сам не заметил, как задержал дыхание. — Это Хаммер. Пауза. Не длинная, но достаточная, чтобы услышать, как на том конце что-то скрипнуло — возможно, кресло или диван. — Сержант Хаммер. — В голосе Тома исчезла профессиональная ровность. Появилось что-то живое, встревоженное. — Вы в порядке? — В порядке, блять, — буркнул Кейн, но прозвучало это неубедительно. Он потёр свободной рукой лицо. — Спать не могу. Мысли… лезут. Про тот день. Про Кевина. Тишина. Том ждал. Не давил, не задавал наводящих вопросов. Просто ждал. — Ты говорил, что можно звонить, — добавил Кейн, и в его голосе впервые проскользнуло что-то похожее на неуверенность. — В любое время. — Я говорил. И это правда. Я здесь. И это «здесь» прозвучало так, будто Том сидел рядом, в темноте его спальни, а не находился за много кварталов от него. Кейн замолчал, собираясь с духом. Потом начал говорить. Медленно, тяжело, будто вытаскивал из себя каждый кусок памяти, покрытый ржавчиной и болью. — Тот день… Есть детали. Которые… не лезут в протокол. И я не знаю, как о них говорить. В кабинете — не могу. Там ты смотришь. А здесь… Не видишь. Легче. — Говорите, как есть. Я слушаю. И я вас не вижу. Только слышу. Только голос. — Тот напарник, Кевин… — начал Кейн, и голос его дрогнул. — Он таскал с собой апельсин. Всё время. Перед каждым выездом доставал из кармана и тёр пальцами кожуру. Запах распространялся по комнате. Говорил, это успокаивает лучше, чем сигареты. Я сначала бесился. Думал, чё за хуйня, мужик апельсин нюхает. А потом привык. И даже ждал этот запах. Он стал… ну, типа наш ритуал. Перед тем как в пекло. Он сделал паузу. На том конце было тихо, но Кейн чувствовал, что Том дышит в такт его словам. — В тот день тоже. А потом этот запах смешался с бензином, с пылью и кровью. И Кевин… упал. Одна пуля попала в его боковую сумку и вывернула мякоть фрукта наизнанку. Я его чувствовал, пока тащил Кевина к укрытию. Пока ждал подмогу. Пока он… не перестал дышать. Голос Кейна сорвался, но он кашлянул и продолжил. — Теперь этот запах… Иногда я покупаю апельсины, чтобы понять — это реальность или воспоминание. Чтобы привыкнуть. Чтобы не бояться. Или, блять, наоборот, чтобы мучить себя. Том молчал. Но Кейн слышал его дыхание — ровное, спокойное, будто Том держал его за руку через телефонный провод. — Это не безумие, солдат, — наконец сказал он. Его голос был мягче, чем когда-либо в кабинете. — Это память. И она не враг. Она просто… есть. Вы не обязаны её убивать. Вы можете научиться жить с ней рядом. И запах апельсина… он может стать не только напоминанием о смерти, но и о том, что вы выжили. Что вы несли его, пока могли. И что он был вам дорог. Кейн зажмурился. В носу защипало. — Я не хочу, чтобы он был дорог, — прошептал он. — Я хочу забыть. Всё. Но не могу. — Не можете, — согласился Том. — И не надо. Вы не робот. Вы человек, который потерял друга. И вы имеете право помнить. Имеете право плакать. Имеете право злиться. Имеете право звонить мне и рассказывать про апельсины. Это не слабость. Это — жизнь. Тишина повисла между ними, но она была не тяжёлой, а какой-то тёплой, обволакивающей. — Спасибо, — выдавил Кейн. Одно слово. Ему стоило оно огромных усилий. — Всегда, — просто ответил Том. — Вы не один, сержант. Даже когда кажется, что весь мир затаился в темноте. Я здесь. На том конце провода. И буду здесь столько, сколько надо. Кейн шмыгнул носом. Потом, после долгой паузы, хрипло спросил: — А ты… ты спишь вообще? — Сплю, — усмехнулся Том, и в этой усмешке слышалась усталость. — Но не так, как надо. Знаете, тоже есть свои… ритуалы. Кофе в три ночи, старые сериалы, бессмысленный скроллинг. Врагу не пожелаешь. — Мудак ты, Хейл, — буркнул Хаммер, но в его голосе прорезалась та самая, тёплая, едва заметная усмешка. — Вместо того чтобы спать, страдаешь хуйнёй. — Взаимно, сержант, — парировал Том. — Но если хотите, можем страдать вместе. По телефону. До рассвета. Кейн посмотрел в окно. Там, за грязным стеклом, начинал сереть горизонт. — Давай, — тихо сказал он. — Только не умничай. Я сегодня не в настроении для твоих диагнозов. — Без диагнозов, — пообещал Том. — Только голос. И тишина. Иногда это лучшее лекарство. И они молчали. Но это молчание было наполнено чем-то большим, чем слова. Это было первое утро, которое они встретили вместе — пусть и разделённые кварталами, пусть и только голосами. Но вместе. И это уже было началом чего-то невероятно важного. Через какое-то время Том позвал Хаммера, но на той стороне провода была тишина и мерное сопение. Уснул. Том улыбнулся и нажал отбой.

***

Четверг выдался относительно спокойным. Тяжёлых звонков было мало, и к шести вечера Том уже завершал отчёты. Мысль о предстоящем свидании витала где-то на периферии сознания — не как событие вселенского масштаба, а как приятный бонус после рабочего дня. Он давно усвоил правило: нельзя жить в чужих кошмарах, не имея своего, пусть и маленького, островка нормальности. Его телефон завибрировал, показывая уведомление от приложения. Мэттью: Я уже тут. В кожаной куртке у стойки. Не опоздай, а то выпью всё виски в баре сам :) Том усмехнулся. Лёгкий, непринуждённый тон. Хорошее начало. «The Last Call» — по умолчанию был баром копов. Он был именно таким, каким и должен быть: полумрачным, шумным, пахнущим пивом, жареной картошкой и переизбытком тестостерона. На стенах — выцветшие фото ветеранов департамента, поломанные наручники под стеклом, потёртый флаг. Сюда заходили сменяться патрульные, детективы после тяжёлого дня и те, кто, как Том, хотели оказаться среди своих, даже не будучи на передовой. Скидка для сотрудников была приятным бонусом, но не решающим фактором. Тому нравилась эта непритязательная, грубоватая аутентичность. Здесь никто не делал глазки и не строил из себя кого-то другого. Здесь можно было быть собой — уставшим, саркастичным, ищущим простой человеческой компании. Он легко отыскал Мэттью у стойки. Парень оказался таким, как на фото: спортивного сложения, с короткой стрижкой и открытой улыбкой. Не модель, но симпатичный. Работал IT-специалистом в какой-то страховой компании — достаточно далеко от мира крови, криков и насильственной смерти, чтобы стать глотком свежего воздуха. — Том? — переспросил Мэттью, пожимая ему руку. Крепкое, сухое рукопожатие. — Он самый. Прости, что заставил ждать, последний отчёт дописывал. — Ничего страшного. Я как раз успел оценить здешний… колорит, — Мэттью обвёл бар взглядом, и в его глазах читалось скорее любопытство, чем дискомфорт. — Колорит на любителя, — ухмыльнулся Том, заказывая себе виски со льдом. — Но виски здесь неплохой. И компания, надеюсь, тоже. Разговор завязался легко. Мэттью оказался приятным собеседником: умным, ироничным, без тени натужной попытки произвести впечатление. Они говорили о новых сериалах, абсурде офисной жизни, о том, как быстро портится кофе в дешёвых кофемашинах. Ничего глубокого. Ничего личного. Идеальная первая встреча — лёгкий диалог в атмосфере другого человека. Хейл время от времени ловил на себе взгляды нескольких знакомых офицеров. Кто-то кивал, кто-то просто с интересом наблюдал. Ему было всё равно. Он не делал из своей личной жизни тайны. В их среде для кого-то это могло быть проблемой, но не для него. Его репутация строилась на профессионализме, а не на том, с кем он делит постель. Это был его сознательный выбор — жить открыто, не прячась. Так проще. — Знаешь, тут довольно… специфическая публика, — заметил Мэттью после того, как мимо них прошла пара здоровенных патрульных, громко споривших о бейсболе. — Моя рабочая среда, — пожал плечами Том. — Привык. Не переживай, они мирные. Если, конечно, не говорить плохо об их бейсбольной команде. — А ты не боишься, что… ну, узнают? Будут косо смотреть? — в голосе Мэттью сквозило искреннее любопытство, а не осуждение. — Некоторые смотрят. Мне плевать, — отхлебнул Том виски. — Я их психолог, а не икона. Моя задача, чтобы они не сошли с ума, а не чтобы я соответствовал их представлениям об идеальном соседе. К тому же, — он усмехнулся, — открытость — лучшая защита от сплетен. Смысл шептаться за спиной, если всё и так на виду. Мэттью задумчиво кивнул, его взгляд стал чуть теплее, уважительнее. — Дерзко. Мне нравится. Беседа текла ещё с полчаса. Было комфортно. Было легко. И когда Мэттью, закончив свой бокал, наклонился чуть ближе и спросил: — Может, сменим обстановку? У меня неплохое вино дома — Том почувствовал не всплеск страсти, а приятное согласие. Да, почему бы и нет? Простой, ни к чему не обязывающий вечер с симпатичным человеком. Именно то, что нужно, чтобы стряхнуть с себя остаточное напряжение рабочей, почти оконченной, недели. — Давай, — кивнул он, оставляя на стойке деньги за выпивку. — Только предупреждаю: если начну рассказывать про работу, останавливай. У меня есть такая дурная привычка. На выходе Том поймал на себе пристальный взгляд ледяных глаз. Хаммер. Чёрт. Только не сейчас. Том нарочито пошёл мимо: знал, как многие шифруются, что посещают психолога, и давать повод смеяться над пациентом Хейл не хотел. Один кивок головы мог стать поводом для ненужных или неудобных вопросов, а Том как раз таки из той касты специалистов, что выводят человека из неудобств, нежели загоняют их туда ещё глубже. Они вышли из бара, растворившись в вечерней толпе. Том не оглядывался, но чувствовал, как из дальнего угла зала на него смотрели знакомые глаза, не подозревая, что эта обычная, бытовая сцена свидания может стать в будущем нечаянным снарядом, если попадёт не в те руки. Том сел в такси вместе с Мэттью, но теперь не мог думать ни о чём другом, кроме как об этом продирающем его спину взгляде. Ещё несколько минут, и Том незаметно нажал на кнопку телефона в своём кармане. Сделав вид, что у него срочный звонок от клиента в кризисе, он попросил остановить такси и искренне извинился перед парнем за испорченный вечер. Затем быстро вышел из машины и пошёл в противоположную сторону. — Чёрт бы тебя побрал, сержант! — шипел Том сквозь зубы. Вечер был окончательно испорчен, а вот мысли о Хаммере не выходили из головы. Вот надо было ему припереться именно сегодня именно в этот бар, чтобы испортить и без того редкое свидание.

***

Бар «The Last Call» впитал в себя вечерний наплыв усталых копов, как губка. Гул голосов, звон бокалов, запах жареного мяса и пива. Кейн залпом допил первую кружку, поставил её на стол со стуком, который заставил Коди вздрогнуть. — Эй, полегче, — осторожно сказал напарник, разминая запястье после долгого сидения за рулём. — Мы же просто поесть зашли, а не затопить печаль. — Заткнись и ешь свои крылья, — буркнул Кейн, но без настоящей злости. Патрулирование сегодня было именно таким, как обещал тот белобрысый ублюдок в кабинете — скучным. Они объезжали тихие спальные районы, пару раз помогли старушкам донести сумки и поймали велосипедиста без фонаря. Никакого адреналина. Никакой угрозы. И кошки внутри от этого скребли ещё сильнее. Тело требовало разрядки, которой не получало. Он заказал вторую кружку и, откинувшись на спинку стула, позволил взгляду блуждать по залу. Узнавал лица: детектив из отдела по наркотикам, пара патрульных с их участка, какая-то женщина-следователь… Его мозг автоматически сканировал пространство на предмет угроз и аномалий. И нашёл. В дальнем углу, у стойки, стоял он. Хейл. В тёмном джемпере, с бокалом виски в руке. И он… смеялся. Легко, непринуждённо, глядя на какого-то парня в кожаной куртке. Парень что-то говорил, жестикулировал, и Том слушал его с таким вниманием и таким… интересом в глазах, которых Кейн никогда не видел в кабинете. Там был только холодный анализ, сталь и сарказм. А здесь… здесь была какая-то другая версия этого человека. Расслабленная. Открытая. Человечная. И этот парень. Симпатичный. Уверенный в себе. Положил руку Тому на предплечье в жесте, который не оставлял сомнений в природе их знакомства. В груди у Хаммера что-то ёкнуло, а потом сжалось в ледяной, ядовитый ком. Не гнев. Нечто хуже. Острое, режущее чувство, которое он отказался бы назвать даже под пыткой. Это была смесь ярости, унижения и какого-то дикого, животного непонимания. «Он… здесь. С кем-то. Смеётся», — гвоздями вбивалось в сознание. Он видел, как Том заплатил, как они вдвоём направились к выходу. Как, проходя мимо, на секунду встретился с ним взглядом. И всё. Ни кивка. Ни улыбки. Ни намёка на то, что узнал своего пациента, сидящего в пяти метрах с лицом, искажённым немой бурей. Тот взгляд был пустым, вежливым, какие бросают на незнакомца в толпе. И это было хуже любого признания. Это значило, что для Тома в этот момент он был никем. Пятном на обоях. Частью интерьера. В то время как для Кейна этот белобрысый ублюдок за неделю успел стать навязчивой идеей, внутренним демоном, единственным человеком, который видел его слабость и не отвернулся. — Эй, сержант, ты в порядке? — голос Коди прозвучал будто из-под воды. — Ты белый, как простыня. Тебя тошнит? Кейн оторвал взгляд от уже пустого места у стойки. Его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели. — Всё нормально, — выдавил он хрипло. — Просто… воздуха не хватает. Духота. Он поднялся, резко и громко отодвинув стул. — Идём. — Но крылья… — растерянно проблеял Коди. — Нахуй крылья! Забирай с собой! Идём, я сказал! Он почти вытолкал напарника из бара, оставив на столе недопитую кружку. На улице поток воздуха ударил в лицо, но не принёс облегчения. Внутри всё горело. Картинка — Том, смеющийся, с тем парнем, — засела в мозгу, как осколок. «Ему плевать. У него своя жизнь. А ты для него — просто работа. Больной щенок, которого нужно починить по протоколу». И самым поганым было то, что эта мысль вызывала не просто злость. Она вызывала боль. Ту самую, от которой он бежал, ради которой надевал броню. И теперь эта боль носила лицо спокойного психолога, который в пятницу снова будет сидеть напротив и смотреть на него своими всевидящими глазами, задавая вопросы про молоко и «беби Шарк». А вечером, возможно, снова пойдёт в бар. К другому. — Чёрт, — прошипел Кейн, закуривая на ходу, чтобы дрожь в руках сошла за нетерпение. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он давал себе клятву. В пятницу он не пойдёт. Ни за что. Найдёт способ обойти Робинсона, уволится, уедет, но больше не сядет в то кресло. Но это было вчера. А сегодня, сейчас, сию минуту, он точно знал, что пойдёт на сеанс. Цунами, землетрясение, ураган Катрина — похуй. Ровно в три он постучит в дверь с номером 308, а потом будет смотреть в эти умные проницательные глаза, с вызовом и непонятно откуда взявшейся горечью и детской обидой. Потому что теперь это было не просто унижение. Это стало чем-то личным. А с личным он не знал, что делать, кроме как пытаться уничтожить. Но даже сквозь эту ярость, где-то в самом низу, шевелился крошечный, предательский голосок, придумывая на ходу все те сарказмы и подъёбы, которыми он завтра засыплет мозгоёба. И от этой мысли становилось одновременно невыносимо хорошо и… адски интересно.