Сумерки как могла бы закончиться война

      В завывании зимнего ветра Ирина отчетливо различала мотивы собственного одиночества. Стужа пробирала до самой сути, превозмогая даже природную вампирскую невосприимчивость. Она бежала без оглядки, стремясь вырваться из плена прошлого, которое теперь казалось призрачным преследователем. Позади осталась обитель клана Денали. Сестры пытались её удержать, но Ирина бежала от их укоров, сочувствия и — главное — от собственного бессильного негодования. Не чувствуя биения сердца, но ощущая глубокую, глухую тоску, она стремилась к Калленам. В этих родственниках Ирина отчаянно искала спасения от душевной скорби, которая, казалось, будет длиться вечно.       Она то и дело вспоминала Лорана: его смех, прикосновения, теплоту, которая теперь казалась далеким, несбыточным сном. Всё, что у неё было, рассыпалось прахом. В памяти упрямо оживали картины их совместной охоты, его нежные взгляды и улыбки. Теперь Ирина осталась одна. Лишь свист ветра да призраки прошлого были её безмолвными спутниками в этом лесу.       Измученная тяжелыми мыслями и горем, она пробиралась сквозь чащу, потеряв счет времени и забыв обо всем на свете. Внезапно резкое движение впереди заставило её замереть. На заснеженной опушке, словно в тумане, возникли три силуэта. Это были Белла, огромный волк-оборотень и маленькая девочка, Ренесми. Они беззаботно резвились на подтаявшем снегу.       При виде этой картины Ирину захлестнули противоречивые чувства: отчаяние, злость и жгучая обида. Смерть Лорана, растерзанного оборотнями ради защиты Беллы, вновь вспыхнула в памяти незаживающей раной. Охвативший её гнев заглушил здравый смысл.       Ирина затаилась, наблюдая из-за деревьев. В груди закипала глухая ярость. Она не могла забыть, что Лорана убили те, кого Каллены так рьяно защищали. И вот теперь прямо перед ней стояла полукровка — плод запретного, противоестественного союза, который Ирина сочла прямым оскорблением для всего вампирского рода.       В тот момент, когда её взгляд упал на играющее трио, внутри всё перевернулось. Во воспоминания о Лоране, о его нежности и ласке, которые она так бережно хранила, сменились острой вспышкой горя. Ирина видела Джейкоба — оборотня, чьи сородичи отняли у неё любимого. Сдерживаемый до этого гнев наконец вырвался наружу.       Но самым страшным ударом стало зрелище Ренесми. Ирина увидела в ней «бессмертное дитя» — опасное существо, чье создание каралось жестокой казнью. В этот миг она почувствовала себя преданной дважды. Каллены, которых она считала близкими друзьями, не просто приняли в свою семью тех, кто убил её возлюбленного, но и пошли на безумное преступление, оскверняющее древние законы. Внутренняя боль и одиночество, гнавшие её сквозь леса, переросли в жажду возмездия. Месть виделась единственным выходом.       Перед глазами Ирины вспыхнули страшные картины из далекого прошлого: гибель матери, казненной за создание точно такого же «бессмертного младенца». Боль, страх и былая потеря — всё смешалось в её разуме с горем по Лорану. Она не могла поверить, что Каллены осмелились так грубо нарушить закон, за который её мать заплатила жизнью.       Обида, копившаяся месяцами, обернулась холодной и беспощадной решимостью. Ирина замерла, наблюдая за новообращенной девочкой, огромным волком и Беллой. Ей казалось, что перед ней не живые существа, а призраки, явившиеся напомнить о её утратах. Когда её присутствие заметили, она не колеблясь развернулась и бросилась прочь, растворяясь среди деревьев. Ирина должна была опередить их. Ей нужно было немедленно предупредить Вольтури, чтобы отомстить за мать, за Лорана и за себя. Она была твердо уверена, что Каллены должны понести заслуженную кару.       Сильный, пронизывающий ветер рвал пространство, свистя в ушах и заглушая всё вокруг. Он нес с собой горький, прохладный запах надвигающегося дождя — предвестника скорой бури. Но даже сквозь этот гул и нарастающий хаос Ирина услышала то, что, как ей казалось, долететь не могло. Замедлив шаг, она остановилась и напряженно вслушалась. Обострившийся слух, точный, как лезвие, уловил едва слышный звук, доносившийся будто из другого мира.       Это был голос Беллы. Вампирское чутье — острое и безошибочное — мгновенно распознало знакомые ноты. В этом крике угадывались помощь и мольба, прорвавшиеся сквозь шум ветра и растерянность. Но Ирина, погруженная в тяжелые думы, не сразу осознала услышанное. — Ирина! — вновь крикнула Белла, но её голос тут же утонул в очередном порыве стихии.       Обернувшись, Ирина увидела Беллу. Та бежала следом — в её фигуре читались отчаяние и робкая надежда. Однако глухая боль, стоявшая стеной между Ириной и остальным миром, заглушала всё вокруг. Разум, затуманенный горем и обидой, отказывался воспринимать чужие эмоции, замыкаясь на собственных мыслях.       Наконец Ирина, чью душу уже отягощала пока еще безымянная вина, медленно развернулась. Её взгляд встретился со взглядом Беллы, и в нем застыл немой вопрос.       Слова бились в голове Ирины, подобно пойманным в силки птицам. Она молча отвернулась и побежала дальше. Мысль о бессмертном дитя — незаконном, опасном существе — выжигала её изнутри, оставляя на душе лишь пепел. Сердце сковал холодный, липкий ужас, тяжелым свинцом давивший на грудь. Ирина испугалась за сестер, за весь свой клан, который теперь оказывался под ударом из-за чужой роковой ошибки. Но рядом со страхом, словно тлеющий уголь, разгорался гнев. Осознание того, что близкие люди, её родственники, совершили чудовищное преступление, привело её в ярость. «Как они могли так рисковать? — беззвучно вопрошала она. — Как они могли так предать меня?»       Над паникой и растерянностью поднималось другое чувство, более сильное и всепоглощающее — жажда возмездия. Месть. Это слово звучало в мыслях, как набат, призывая к действию. Она выдаст их. Она донесет Вольтури. И это станет расплатой за их деяние, ответом на то, что они совершили. Ирина заставит их заплатить.       Вампирша неслась вперед. В её сознании, словно в калейдоскопе, сменялись картины грядущего: как она сообщает Вольтури о преступлении Калленов, как они реагируют, как приходят карать виновных. Ирина не знала, что именно ждет её впереди, но понимала — обратного пути нет. Она уже держала путь в Вольтерру. И она не остановится, пока не отомстит за себя, за Лорана и за свой клан.

***

      Она донесла. Слова были сказаны, и они, подобно брошенному камню, полетели в бездну, где обитали те, кто вершил безжалостный суд. В своей ослепляющей, испепеляющей ярости Ирина даже не подозревала, что её месть — это ядовитый плод, который ей самой придется вкусить. Решение, принятое на бегу, в угаре обиды и гнева, стало тем самым роковым шагом, который привел её в эпицентр грядущей трагедии.       Увлеченная мыслями о справедливом возмездии, Ирина не видела, как под её ногами разверзается пропасть. Она думала, что наказывает предателей, но, сама того не ведая, уже подписала себе смертный приговор. Она грезила о том, как Каллены заплатят за свое преступление, совершенно не понимая, что главной жертвой этой мести станет она сама.

***

      Холодный и влажный воздух Форкса медленно просачивался сквозь щели, но в уютной гостиной Калленов он был лишь призрачным отголоском ненастной ночи. В камине тихо потрескивали дрова, и от их живого огня по стенам плясали багряные блики, отражаясь в глазах собравшихся. Ренесми, свернувшись уютным клубочком на диване, прижималась к Белле и Эдварду. Её тихое, ровное дыхание казалось единственной музыкой в этой тишине, нарушаемой лишь неспешным шелестом книжных страниц.       Внезапно взгляд Эдварда застыл, а тело напряглось как струна. Белла, всегда чуткая к малейшей перемене в настроении мужа, тут же почувствовала нарастающую тревогу, которую он не смог скрыть даже от неё. Карлайл, заметитив реакцию сына, тоже насторожился, его светлые глаза наполнились осторожностью. — Мы не одни, — тихо, почти беззвучно произнёс Эдвард, прижимая Беллу и Ренесми ещё крепче. — Кай.       Вся семья, словно единый организм, мгновенно пришла в боевую готовность и собралась в гостиной. Они знали: просто так один из владык Вольтури не придет, а уж Кай — и подавно. Его визиты всегда предвещали худшее, подобно грозовой туче, несущей разрушительную бурю.       Тихий, но отчётливый стук в дверь заставил всех замереть. Карлайл, с невероятным самообладанием, подошёл и открыл её. На пороге стоял Кай Вольтури, облачённый в свой неизменный чёрный плащ, напоминающий погребальный саван. Его лицо было, как всегда, словно высечено из льда, а красные, пронзительные глаза пристально изучали каждую деталь дома. — Карлайл, — холодно и бесстрастно поприветствовал он. — Прошу прощения за столь поздний визит, но у меня есть неотложные дела. — Я могу представить, — спокойно ответил Карлайл, хотя в его венах уже кипел яд тревоги. — Заходи.       Кай вошёл, и его кроваво-красные, острые и безжалостные, словно клинки, глаза пронзили пространство гостиной. Он не задерживался ни на ком, кроме своей цели. Он не смотрел на Эдварда, не обращал внимания на Беллу — его взор, полный ледяного презрения, был устремлен на ребенка. Девочка, словно инстинктивно почувствовав приближение опасности, сжалась в комочек и прижалась к Белле, пытаясь спрятаться в её объятиях от этого чужого, враждебного взгляда.       Кай неторопливо сделал несколько шагов вглубь комнаты. Каждый его шаг звучал в тишине как удар судьбы. Его бесстрастный голос, лишённый и капли тепла, разнёсся по гостиной, заставив вздрогнуть абсолютно каждого. — Вот она, — произнёс он, указывая на Ренесми тонким пальцем в белой перчатке. — Запретное дитя.       В его словах не было ни сомнения, ни вопроса — лишь холодная, неоспоримая констатация факта. Он произнёс это с таким отвращением, словно перед ним находилось самое мерзкое и отвратительное существо на свете. Для него она не была ни девочкой, ни ребёнком, а лишь чудовищем, нарушившим законы мира вампиров. Он уже вынес свой приговор. Весь его облик говорил о том, что ему не нужны доказательства — достаточно того, что он видел перед собой.       Кай, словно не слыша чужого дыхания, сделал ещё один медленный, полный скрытой угрозы шаг вперёд. На его губах заиграла презрительная усмешка, а глаза, подобные тлеющим уголькам, изучали тему Калленов. Его голос, пустой и глухой, как эхо в склепе, проникал прямо в сознание, отравляя его. — Я слышал эти сказки, — процедил он сквозь зубы. — Легенды, выдумки. Но я не верю им. Единственный способ убедиться — увидеть самому.       Его слова, полные ледяного спокойствия, пугали сильнее любого крика. Он говорил не о том, что хочет проверить, а о том, что намерен сделать. Намерение владыки было ясно: он не собирается верить на слово и хочет лично убедиться в том, о чем толкуют Каллены.       Эдвард, как мог, скрывал свои мысли, создавая непроницаемую мысленную стену. Он знал, что Кай ищет любую, даже самую малейшую трещину в их броне, чтобы нанести сокрушительный удар и уничтожить всю семью. — Позволь мне подойти, — потребовал Кай, протягивая руку властным, не терпящим возражений жестом. — Я должен убедиться в её человечности.       Эдвард, Белла и остальные Каллены застыли в защитной стойке, готовые к неминуемому, смертельному бою. Но в этот момент Ренесми, переборов страх, неожиданно вышла из-за спины матери и протянула ладошку к Каю. Она мягко прикоснулась к его бледной щеке.       Ошеломлённый столь дерзким и невинным жестом, Вольтури отпрянул, но было поздно. В его сознании яркой вспышкой ожили голографические воспоминания девочки: её рождение, стремительный рост, первые шаги и первые слова. Перед его мысленным взором предстала её человеческая природа — бьющееся сердце и глубокая, чистая любовь к родителям.       Впервые в жизни с лица Кая сошли надменность и жестокость. Он увидел не только правду о происхождении ребенка, но и то, с какой самоотверженностью и нежностью семья Калленов оберегает это хрупкое создание. Перед ними промелькнули кадры: Карлайл, с трепетом держащий на руках младенца; Эсме, заботливо укрывающая малышку; Розали, с неожиданной мягкостью играющая с девочкой. В этих мелькающих образах сквозила безусловная любовь и готовность пожертвовать собой ради Ренесми. Он разглядел, как Белла защищала её, и как Эдвард, отец, с бесконечной нежностью оберегал своё дитя. Кай понял, что это не просто опасное существо, а член семьи, которого любят всем сердцем. И в этот момент до него дошло: перед ним не угроза и не монстр, а нечто гораздо более сильное и непредсказуемое — сила любви, которую он не мог ни понять, ни уничтожить. — Я вижу, — тихо, почти надтреснуто произнёс Кай, опуская руку. — Она не бессмертное дитя. Она — нечто иное.       Он резко развернулся и направился к выходу. Никто в гостиной не двинулся с места, пока он не вышел и не закрыл за собой тяжёлую дверь. После его ухода в комнате повисло глубокое молчание, нарушаемое лишь тихим потрескиванием дров в камине. Никто из Калленов не мог до конца поверить в произошедшее. — Он ушёл? — тихо, сдавленно спросила Эсме, когда Карлайл вернулся в центр комнаты. — Да, — ответил Карлайл. — Он увидел то, что ему нужно было увидеть. — Он всё понял, — добавил Эдвард, прижимая Ренесми к себе. Его объятия были полны облегчения.       В эту ночь Каллены осознали, что их семье дарована лишь временная отсрочка. Но они также понимали, что отныне им придётся жить с ещё большей осторожностью. Каю удалось разглядеть то, чего он никогда не видел раньше. И что именно он сделает с этим знанием дальше, оставалось пугающей неизвестностью.