Восьмой хвостик Кумихо

Уёну не хотелось уходить от человеков, хоть и пробыл он с ними всего ничего, вот только за это короткое время привык к удобствам: самому добывать пищу не надо, искать каждый раз ночлега, постоянно быть на стороже, прислушиваться к звукам и принюхиваться к запахам тоже. Территория у человеков огороженная, чужаки не захаживали, там спокойно, безопасно. Не то что в лесу, каждый неверный шаг способен привести к неладным последствиям. Был бы Уён большим и сильным, может и не так его окружающее пространство пугало, но он-то совсем малыш. Ещё и это замедленное развитие, его братья уже вымахали, сам видел, столкнулся лисёнок с одним на тропинке к ручью… повезло, что быстро бегать умел. Сосуществовать в лесу было сложно, особенно, когда ты одиночка. Ещё и очень скучно, дерево и ещё дерево, у человеков же там всякие предметы необычные, интересные, что в доме, что во дворе, не только посмотреть, но и в лапках подержать можно, покрутить, обнюхать, поиграть в конце концов. Тоскливо. Ещё и обидно. Не из-за слов маленького двуногого, хотя они были не очень-то вежливыми, но Уён привык, он и похуже в свою сторону слышал. Грустно из-за того, что речь Сана правдива. Лисёнок действительно много навредительствовал у человеков. Ещё оказалось, что тем самым чёртом, что напугал Сана и его, был именно он сам. Конечно, со стороны-то малыш себя раньше никогда не видел, наверняка в тот вечер наткнулся на своё отражение в этом… как там… зеркале, точно. «Неужели он такой страшненький в лисьем обличии?». От этого вдвойне обиднее. Теперь понятно почему сородичи его вечно гонят от себя. Эх, а Уён всегда считал свою мягонькую шубку красивой… И что же Великая Кумихо сотворила, он и не лис и не человек вовсе, нет для него пристанища. Ещё и эти дурацкие чувства, нет, бы одни инстинкты испытывать, было бы легче, но суть-то у него двойственная. Погоревал в очередной раз малыш над своей судьбинушкой и стал думать, как же ему дальше быть. Заметил Уён, что листики странным образом поменяли свой цвет и попадали на землю, под лапами зашуршали, ветер будто сильнее и холоднее сделался. С каждым днём изменений в природе становилось всё больше и больше. Растерялся поначалу лисёнок, а потом сообразил, вероятно, осень наступала. Мама ему рассказывала что-то про смену периодов, зелёное и тёплое — лето, яркое и мокрое — осень, белое и мёрзлое — зима, в конце которой уже можно отправляться на поиски самки для размножения, а как вновь появятся почки на деревьях, птицы запоют, дышаться станет легче — весна. Получается Уёну всего чуть-чуть переждать, а потом и заботы его сами найдут, ведь к концу зимы он уже станет взрослым. Станет же, правильно? Или малышу из-за этого проклятья через две зимы себе пару искать идти? Жалко, что никто толком объяснить не мог про его особенное развитие, не было подобных ему экземпляров в их лесу, оставалось только самому во всём разбираться. Осень активно наступала и, попав несколько раз, под дождь, ведь своей личной норки у Уёна не было, в чужую лисью его не пускали, ну а у барсуков и зайцев как будто было совестно отбирать, малыш решил, что его доброта лишь ему мешает. Он бродил по лесу в поисках какой-нибудь чудодейственной травки, что ещё увять не успела, потому что чихать дюже поднадоело и какая-то странная жижа, поселившаяся в носу, мешала, собственно, эту травку обнаружить. Тело ослабло, шёрстка отчего-то вздыбилась, а перед глазами плыло. Уён завалился у кустика и проспал несколько дней, почти не отвлекаясь на ползающих по нему жучков и сторонние звуки. Возможно, рядом с ним ходили другие звери или же в бреду ему так казалось. А ещё ему привиделся крупный румяный колобок, жаль, что поймать его так и не получилось, уж больно проворливый попался. И смеялся много, громко, лисёнок от его голоса постоянно вздрагивал и уши прижимал к макушке. К счастью, никто за это время малыша не тронул. Очнулся он от боли в животе, есть и пить хотелось необычайно. Кое-как поднявшись, на трясущихся лапах Уён направился своё исхудавшее тело к реке. Иногда лисёнка заносило в сторону, а ветер, гуляющий по лесу, вовсе не помогал в его и без того нелёгком передвижении. Из последних сил малыш добрался до воды и, опустив половину мордочки в неё, стал жадно глотать. Напившись вдоволь, Уён прилёг на бережке, нос вновь стал различать запахи, видимо, тем беспамятством организм решил излечиться. А ведь этот способ был невероятно опасным. Мало ли что могло произойти. Вдруг его вообще обнаружили бы охотники? «Нет, так не пойдёт», - если Уён не начнёт о себе заботиться, то уже и не о ком будет. Прикрыв глаза, лисёнок стал вслушиваться в пространство, что-то двигалось справа. Притаился, дышать на мгновение перестал. Рывок. Пасть ловит лягушку. Склизкая, невкусная. Но у малыша явно сейчас не было выбора. Подкрепившись, Уён сел и почесал задней лапой за ушком. Порыв ветра заставил в очередной раз поёжится. Ближе к зиме должен появиться подшёрсток, но вряд ли он от всех бед и возможных болезней лисёнка спасёт. Пора бы поддаться хоть одной своей сущности, коли Уён хочет дожить до тёплых денёчков. Той, что в крови с рождения хранила хитрость. Глянул малыш в порябевшую от ветра реку, на своё отражение расплывчатое посмотрел, фыркнул: «И всё-таки хорошенький, глазки вон умненькие какие». И чего тогда он пал духом? Уён со всем справится, извернётся как-нибудь. За ним, к тому же, Великая Кумихо наблюдает, ну должна же она как-то своего потомка оберегать. Не пропадёт значит. Приободрился немного малыш и побежал дела воротить всякие. Несколько дней у сурка перебивался, залез в норку его и внаглую заявил, что теперь соседями будут, а в награду за жилище есть зверька не станет. Тот от гостя, конечно, был не в восторге, но помалкивал, за свою тушку трясся. Даже стал запасы съестные собирать для переселения, но, к его счастью, Уёну подвернулась норка получше, и лисёнок так же внезапно исчез, как и появился. Малыш как-то набрёл на уже знакомого ему медведя. Бурый к зиме готовился. Ну и лисёнок ему веток каких-то поднатаскал и мха для берлоги, а ещё обхаживал постоянно и в уши лил, мол, будет его всё время охранять, если охотники внезапно нагрянут, то разбудит, чтоб его в спячке не убили ненароком. Уён много подольщался, но главное вовремя смолкал. Ещё никогда он не испытывал свои природные чары на ком-то, но, кажись, у него неплохо получилось, потому что по итогу медведь разрешил ему перезимовать в своей берлоге. Снег вскоре выпал, Уён так искренне удивлялся его красивым переливам на солнце, но сам белый покров ему не очень понравился. Холодный, лапки проваливаются, к животу и хвосту комки липнут, потом отдирай при входе в большую норку или внутри отмокай. Только грязнить там лисёнок не мог, и так его на птичьих правах пустили, а он ещё за время своего хозяйства разведёт сырости, поэтому каждый раз сгибался в три погибели и отдирал. Однажды решил перехитрить снег и в человека обернулся. В целом у него получилось, как только в лисье обличие воротился, шубка чистой оказалась. Но как же ему не прельстило на морозе быть двуногим, лапы, что в сугробе стояли, так заныли, а верх как будто оледенел. «И как только человеки зиму переживают? Наверное тоже в спячке, как медведи». Нет, и всё-таки прав был Уён, когда думал, что без меха им туго приходится. Выходить лишний раз наружу не хотелось, холод за нос его кусал, но и запасов в берлоге было не так много: корешки, шишки, засохшие ягоды. Неизвестно Уёну было сколько вообще эта зима продлится, а потому еду он экономил, коль не слишком морозно, то выбирался на воздух, бродил, прислушивался, как под землёй уловит звуки полёвки, так вскочит и мордочкой нырнёт в снег, лапами землю разворошит — вот обед и пойман. Обратно когда возвращался, следы всегда хвостом заметал. «И какой же он у него чудесный, такой полезный, пушистый, чёрненький с белым кончиком, загляденье». Хорошо Уён устроился, единственный недостаток в том, что было пригоже тихо себя вести, чтоб не разбудить бурого. А это, между прочим, очень тяжело, малыш поболтать страсть как любил, мог даже сам с собой что-нибудь обсудить, теперь же приходилось постоянно молчать. Как на зло в такие моменты в голову лезли всякие забавные моменты, особенно с Саном, когда они вместе топились (мылись), играли, кур ловили. Хохотнул однажды малыш в голос, у лис смех специфический (в целом от повышенного уёновского не сильно отличается), медведь дёрнулся. Как же перепугался тогда черныш, неизвестно же как поведёт себя зверь, если его раньше времени разбудят. В лучшем случае выгонят Уёна, в худшем… не хотелось даже предполагать. Много ли, мало ли времени прошло, но стал снег спадать. «Так вот как начиналась весна», — сам себе кивал Уён. Передвигаться сделалось легче, как будто и охотиться тоже. Вскоре с лисёнка начали падать клоки, как первый на земле увидел он, так чуть не обмер, уж было подумал станет бесшерстным и страшным, как человек, но вовремя сообразил: линька пришла. Вроде мама что-то такое тоже рассказывала. Ощущалось странно: шубка чесалась, неравномерно лезла. Уёну не нужно смотреться в зеркало, чтобы понять, что видок у него сейчас оставляет желать лучшего, потрёпанный. Потекли ручейки, местами земля уже показалась, вылез как-то лисёнок из своей норки и отправился на поиски чего-нибудь съестного. Вроде обычный денёк, но на душе по-особенному радостно. Наверное, из-за весны. Не успел он принюхаться, как в нос ударяет знакомый запах. Обернувшись в сторону, откуда тот доносился, Уён замирает в удивлении и даже теряется: «Бежать или стоять, чего ожидать?». — Эй, рыжая морда, я тебя повсюду ищу, а ты тут шляешься, — гавкает ему Тучка. «Так, ну во-первых, у этого пса явно проблемы с определением цветов», — хочется закатить глаза Уёну. — «А во-вторых, что он вообще тут делает?». — Пихал мне под нос эту тряпку вонючую, вся тобой пропахла, — продолжает Тучка явно разозлённый. — Я специально не искал, нет, ну зачем? Ох, как же не хотелось, но, к несчастью, пригодилось. Лисёнок скептически осматривает пса, у того от шеи отходит кусок верёвки, что по земле волочится, когда тот из стороны в сторону бродит и всё бубнит и бубнит, а толку никакого. — Сделай что-нибудь, — на это заявление Уён глупо моргает. — Чего пялишь глаза наглые, совсем маленького хозяина не жалко? — Сан с тобой? — лисёнок вертит мордочкой, ища поблизости двуногого. — Где же? — На дерево забрался и сидит. — Что? Зачем? — честно, ничегошеньки из его лая Уён не понял. — Волки. — И ты его бросил? — по шёрстке холодок пробегает, хотя ветер в лесу уже не буйствует. — Нет, я отправился за помощью, — стыдливо опускает морду Тучка, вид у него виноватый и хмурый, теперь хоть немного своё имя оправдывает, а то серая шерсть не сильно убеждала малыша в правильности выбора. Он бы его назвал Обзывака или Грубиян. — Ко мне? Но что я могу сделать? Ты крупнее меня и то струсил. К тому же это твои дальние родственники, неужели не смог с ними договориться? Лисов они же на дух не переносят, как и мы их, — как вспоминает Уён обо всех встречах неприятных с ними, так ёжится. С каждым словом пёс поникает всё сильнее, а потом как завоет: — И что же теперь? Жалко маленького хозяина, он добрый, мне косточки приносит, за ушком чешет, а когда я маленький был, то на руках меня таскал, играл, пузико гладил. Неужели так ужасно оборвётся его жизнь? И зачем мы только в этот лес побрели? Погубил ты его, рыжий прохвост. Не понял Уён, конечно, почему это он снова виноватым оказался, когда это Тучка Сана в беде бросил, но в одном всё-таки был согласен с псом: жалко маленького двуногого. Он хоть глупенький, да ещё и прогнал его, но лисёнок всё ещё вспоминал его с теплотой. Спасать нужно. — Ты хоть дорогу к тому дереву запомнил? — в ответ получает кивок. — Тогда пошли, — срывается Уён с места. — В другую сторону, — спешит за ним пёс. — Сначала мы разбудим медведя, — поясняет лисёнок, но Тучка его обгоняет, заставляя остановиться. — Ты моего маленького хозяина окончательно решил добить? — заливисто лает тот. — У тебя есть идея получше? Я весь во внимании, — язвит Уён, на что пёс позорно замолкает. — Так-то лучше, слушай меня, коли правда хочешь помочь, — вновь набирает скорость малыш. — Сейчас мы разбудим бурого, он, конечно же, разозлится, вероятно, спросонья, ничего не поняв, кинется на нас из-за голода, — с каждым словом глаза Тучки наполняются ужасом. — Нам нужно довести его до того дерева и натравить на волков. Будем с двух сторон его подгонять. Не струсишь? Пёс мотает мордой, хотя у него от одной мысли шерсть от ужаса дыбом встаёт. Рискованно, очень. Уён и сам понимал опасность своего плана, но выбора у них как будто бы не было. Не самим же на волков идти.

***

Хорошо, что Сан умел ловко лазить по деревьям, плохо, что ему пришлось не за яблоками туда забираться. Сидит теперь на толстом суку, ноги свесил, вниз смотреть боится. Нет, не из-за высоты, волки кружат у подножья. Сначала один к ним с Тучкой вышел, мальчик опомниться не успел, как уже карабкался наверх. Пёс съёжился, в ответ зарычал, а как ещё двое показались, так дёрнул куда-то. «Это хорошо, пусть хоть он спасётся». Много чего надумать Сан успел за время сидения на дереве. Наверное, это справедливо, он заслужил. Был бы более сдержанным, не пришлось бы в лес идти друга искать, ну и всё последующее. «Сколько же здесь было опасностей, как же Уён справлялся? А справлялся ли? Что если его и самого уже нет в помине?». И всё из-за Сана. Хотелось разрыдаться, только паренёк пообещал себе, что больше не будет поддаваться эмоциям, научится всё контролировать. «Получится ли вообще выбраться из этого леса?». Он уже и Богу помолился и на помощь позвать попытался, поорал. Но кто его, дурака этакого, услышит? Бабушка с дедушкой даже не знают, куда именно он ушёл, думают, что в школу. К вечеру не вернётся, забеспокоятся, коль ночевать не придёт, во всю искать станут, только вот когда до леса дойдут, а подумают ли вообще про него? И как далеко Сан от полянки знакомой вглубь ушёл? Неизвестно. Долго искать будут. Эх, столько он тут не просидит, уже через день-два от бессилия свалится. Остаётся только на чудо надеяться. Слышит Сан рёв, с каждой секундой стремительно приближающийся. Бледнеет. Хоть он ни разу в жизни не встречал медведя, но не нужно быть гением, чтобы понять кому эти звуки принадлежат. Ну всё, точно конец. Шатун явление страшное, читал про него паренёк. «Может лучше к волкам пригнуть, их трое, они быстрее разорвут. Или всё-таки медведь?», — взвешивает варианты Сан. — «Бурый крупнее, лапой даст от меня мокрого места не останется (хотя только оно и останется)». Волки у дерева замирают, тоже прислушиваются. Миг снизу проносятся Тучка и что-то чёрное, за ними медведь бежит, не разбирая дороги, сквозь кусты, орёт, лапами машет. Ужас-то какой. У Сана сердце в пятки уходит. Волки, увидев зверя, кидаются в рассыпную. Медведь проносится стремительно, боком ствол дерева цепляет, мальчик от тряски чуть не падает, хорошо, что вовремя за сук успевает ухватиться. Висит мальчик, ногами болтает в воздухе. Снизу знакомый лай доносится. Глядь, а там Тучка прыгает, хвостом радостно машет, а рядом с ним лисёнок чёрненький, язык высунул, часто дышит. «Уён!». Сан руками слабоват, еле-еле поближе к стволу подползает и по нему скорее спускается, не обращая внимания на царапающую ладони кору. Как только на землю прыгает, ноги подкашиваются, на колени падает. К другу он тянется, а тот куда-то в сторону виляет. Нет, уж сейчас Сан его никуда не отпустит. За ним бежит. Уён оборачивается временами, но не останавливается. Тучка следом за хозяином следует. Сан уже сам порядком запыхался, маневрировать среди деревьев у него не шибко получается, то ли дело Уён, такой шустрый и ловкий. Вскоре мальчик подмечает знакомые места, будто уже тут бывал, ну точно по грибы ходил со стариками. Значит к выходу его лисёнок ведёт. Вон и полянка уже виднеется. Останавливается наконец Уён и уже как будто назад собирается бежать, так Сан обратно за ним пристраивается. — Ну куда же ты, подожди, я так тебя искал, — жадно хватая воздух ртом, произносит мальчик. Лисёнок в ответ что-то неразборчивое пищит. — Пожалуйста, прости меня. Снова издаёт странные звуки чёрный зверёк, весь извивается, хвостом по земле бьёт. — Не понимаю, ничегошеньки не понимаю, Уён-а, — тянет руку Сан, чтобы погладить, но тут перед ним дымчатая завеса образуется и появляется мальчик. Тело в грязи. И, разумеется, голое. Ничего не успевает сказать Уён, как Сан бросается его обнимать и всё-таки даёт себе слабину, мокрые дорожки так и катятся по щекам. Ну ничего, он после потренируется над проявлением своих эмоций, сейчас можно, уж слишком насыщенный был день. Мальчик чувствует, как тело под ним вздрагивает. «Холодно же», — соображает он. — Сейчас, подожди чутка, — сбрасывает Сан из-за спины мешочек с тёплыми вещами для Уёна. — Совсем озяб, хороший мой, — причитает, натягивая на друга одёжку. Если с рубашками и портками тот уже был знаком, то с носками отнюдь. Пришлось просто хватать стопы и натягивать их, так же, как и с руками и овчинной жилеткой. Завидев ботиночки, Уён отпрыгивает в сторону, чтоб не напялили. И ногами ещё трясёт, как будто носки ему тоже не приглянулись. — И сахарок, — тянет Сан мальчику, а тот быстро хватает и в рот суёт, ну точно как при их первой встрече, что вызывает улыбку. — Пошли скорее, — берёт за руку и уже поворачивается в направлении дома, как Уён протестует. — Зачем? — Ну как же? Пойдём домой, я так скучал и бабушка с дедушкой тоже. Мы тебя искали, мне так жаль за те слова, я больше никогда-никогда не буду так себя вести. И я вовсе так не думаю, просто… просто разозлился, — чуть тише произносит паренёк. — Не могу сейчас… — отводит взгляд в сторону Уён. — Брачный период я, конечно, пропустил, но мама наверняка лисятами обзавелась, она у меня красавица, вот-вот должна ощениться. Помогать нужно… — А после, как подрастут? Вернёшься? — с надеждой смотрит Сан. — Н-не знаю. — Пожалуйста, мы так тебя ждём. Хочешь я… я буду тебе всегда сахарок отдавать и свои пирожки и… играть с тобой. Чего тебе нужно Уён? Я всё сделаю, только возвращайся. — Ла-адно, — как-то неуверенно произносит лисёнок. — Только в лес больше не суйся, там опасно. — Ну раз опасно, не ходи… а маму твою можно к нам, мы вам поможем с детишками, — Сан говорил за себя, совершенно не думая о том, что его старики подобное не поймут и не примут. — Она же лиса. Настоящая, не то что я, ни за что не пойдёт к вам, — Сан снова хотел что-то предложить, но Уён его перебивает. — Нет. Сейчас я не могу уйти. Потом… может быть… Ты только за мной не приходи больше. — Хорошо, — кивает он. — Но после… пожалуйста… я буду ждать. Уён оборачивается в лисёнка и, выпутавшись из одёжки, скачет в сторону леса. Тучка, что всё это время терпеливо сидел и не влезал в разговор, неожиданно интересуется: — Ну и как, вернёшься? Ничего не отвечает малыш, лишь, обернувшись, хвостом машет и скрывается в чаще.