Позирование со связанными руками

      Зима в этом году решила, что она не время года, а карательная мера. Будто природа лично имела что-то против Чуи и его решения выйти из дома. К тому моменту, как Накахара добрался до нужного адреса, он успел проклясть всё спиртное мира, Йосано и собственную печень.       Алкогольная «Дженга» была идиотской затеей даже в теории. Кто вообще решил, что игру на координацию стоит совмещать с выпивкой? Какой-то садист с маркетинговым образованием, вот кто. Йосано, получившая подобную прелесть на день рождения, загорелась идеей опробовать её как можно скорее. А так как пила Акико в основном с Чуей, тот был обречён. Накахара пьянел с пары рюмок, тогда как Йосано могла осушить половину бара и остаться в состоянии сдать экзамен по истории мировой литературы.       Всё случилось полторы недели назад. Первые полчаса они много болтали, смеялись над падающими брусками и не заморачивались. А потом Чую, уже изрядно подшофе, повело. Захотелось азарта. Остроты. Он потребовал ставку.       В защиту Йосано, она пыталась его отговорить. Твердила что «просто на интерес» и «нам завтра на пары». Но Чуя настаивал. А когда Акико поняла, что спорить бесполезно, то задумалась и вдруг пробубнила что-то про фотосессию. Конкретных формулировок память не сохранила, всё перекрыл грохот деревянной башни, рухнувшей на стол, пока Чуя лихорадочно пытался придумать, чего же он хочет от Йосано в ответ.       Слово «фотосессия» звучало не так уж и страшно. Ну есть у Акико какой-то знакомый фотограф. Ну нужна ему пара кадров для портфолио. Разве сложно постоять на фоне какой-нибудь цветной сцены? С её-то фантазией Йосано могла придумать что-то и похуже. По крайней мере, этим успокаивал себя Чуя, стоя у цели — неприметного здания в бывшей промзоне с дешёвой арендой и отоплением по принципу «спасение замерзающих — дело рук самих замерзающих».       На душе скребли кошки в компании с дурным предчувствием. Хотелось развернуться и поймать такси до дома, соблазн приходилось жёстко душить. Пьяный азарт — вещь страшная, но трезвое осознание долга — ещё хуже.       Чуя толкнул тяжёлую металлическую дверь. Внутри хотя бы было тепло. Студия встретила его слабым запахом пыли и куда более заметным ароматом дешёвого кофе. Стянув куртку, Чуя достал из рюкзака сменные лаковые туфли: классический гардероб был единственным требованием к образу, которое озвучила Акико.       — Я от Йосано, — громко объявил он куда-то вглубь комнаты. — Надеюсь, это не займёт весь день, у меня завтра семинар…       Щёки и кончик носа ещё покалывало от холода. Замёрзшие пальцы крайне неуклюже справлялись со шнурками. А ответа всё не было. Секунду. Две. Пять. Лишь тишина. Такая плотная и осязаемая, что ею можно было давиться. Может, Чую просто не услышали?       Последняя попытка. Чуя намеренно громко прочистил горло, а потом медленно поднял взгляд.       Студия оказалась довольно большой, состоящей из нескольких фотозон с разительно непохожей атмосферой. Та, что находилась ближе всего к двери, выглядела словно внутренности зефирного монстра: всё здесь было или нежно-бежевым, или белым, но неизменно пушистым и мягким. Контраст с грязной промзоной снаружи был разительным, однако мозг Чуи завис не поэтому.       В центре этой безвкусной милоты стояла кровать. Громадная, низкая. Напоминающая алтарь для жертвоприношений богу ванили, если такой существовал. А по центру устроился Осаму Дазай.       Тот самый Дазай, с которым они уже три года делили аудиторию и взаимную неприязнь. Тот самый Дазай, который на прошлой неделе назвал эссе Чуи «очаровательно наивным», за что едва не получил учебником по голове. Тот Дазай, которого проще представить в сводке криминальных новостей, чем в подобном месте.       Сейчас он сидел, скрестив ноги, с замершими на полпути руками. Между пальцев так и осталась висеть верёвка. Толстая, винного цвета, красиво контрастирующая с бледными ладонями. Верёвка змеилась по телу огромного плюшевого медведя. Игрушка, естественно, была тоже приторно-пастельного бежевого оттенка. Будь бедная животинка настоящей, не смогла бы пошевелить ни одной лапой — всю её оплёл сложный узор перетяжек и узлов, симметричный, геометрически выверенный и… двусмысленный.       Рядом на штативе хищно поблёскивала линзой профессиональная камера, стоимость которой, вероятно, превышала месячный бюджет их кафедры.       — Ты… — выдавил Чуя. Голос предательски дрогнул.       Осаму не отводил взгляда, но и шевелиться не решался. И не подавал признаков того, что он всё же галлюцинация и скоро исчезнет. В карих глазах на долю секунды мелькнула паника — редкий зверь среди прочих внутренних демонов.       — Чуя? — Дазай механически улыбнулся, стараясь говорить как можно спокойнее и ровнее. — То есть «перспективная модель без предвзятости к теме» — это у нас ты?       — А «фотограф с нестандартным чувством прекрасного» — это ты? — парировал Чуя, скрестив руки на груди, словно это могло отгородить его от происходящего. — И с каких пор ты связываешь людей на камеру?       Дазай перевёл взгляд на медведя, затем на свои руки, потом снова на Чую. Вид у него был как у подозреваемого, пойманного на месте преступления с ножом в руках. Того гляди кинется — бежать или на тебя, уже не важно. Осаму потянулся к телефону, лежащему на белоснежном покрывале. Пальцы быстро пробежались по экрану. Где-то в другом конце города телефон Йосано, вероятно, завибрировал. Непонятно было только одно: кого из них и за что она так наказывала?       — Шибари, Чуя, это называется шибари, — Дазай наконец отпустил верёвку и поднялся с кровати. В чёрной водолазке и с портупеей для фотоаппарата он выглядел раздражающе хорошо. — Медитативный процесс. Помогает успокоить нервы после общения с идиотами в университете.       — Судя по медведю, нервы у тебя почти сдали.       Повисла пауза. Самый разумный вариант сейчас — развернуться, надеть куртку и уйти в закат… Или в метель, что вероятнее. Забыть всё как страшный сон, сказать Йосано, что студия сгорела.       Однако Чуя всё не мог оторвать взгляд от камеры, загипнотизированный объективом. Ухмылка Дазая уже начала возвращаться на своё законное место. Но почему-то ведь он занервничал, и это не давало покоя. Если Накахара сейчас уйдёт, значит, он тащился по этому морозу зря. Если уйдёт — навсегда потеряет шанс узнать, что могло напрячь человека, добровольно выбравшего своим научным руководителем Мори.       — Слушай, — начал Дазай, и Чуя вздрогнул, вырываясь из ступора. — Мы можем просто забыть. Я скажу Йосано, что ты пришёл, и на этом всё.       Верилось с трудом. Да, сейчас Дазай избегал прямого взгляда, изучая свои руки, но завтра шок спадёт. Вернётся тот Осаму, которого Накахара знает, и они будут изводить друг друга издёвками о сегодняшнем дне при любом исходе. Вопрос был только в том, будут ли это шутки про «Боишься верёвок?» или про «Связанным ты мне больше нравился».       Тогда что он теряет?       В паре с больным любопытством внутри Чуи подняло голову что-то новое. Гордость. Упрямство. Или то самое неназванное нечто, что он старательно игнорировал последние месяцы, ведь ссориться с Дазаем было проще, чем признать очевидное. Теперь остаться стало делом принципа.       — С чего ты взял, что мне некомфортно?

* * *

      У всех нас есть влюблённости, которым просто не суждено перерасти во что-то большее.       Кто-то во снах соблазняет своего женатого профессора. Другие понимают что-то о себе, впервые увидев Зену — королеву воинов. На первый взгляд с Дазаем ситуация проще. Он казался досягаемым во всех смыслах: одного с Чуей возраста, видится с ним минимум пять дней в неделю, за Осаму даже числились пара связей с парнями с параллельной группы. Буквально бери и радуйся, что не пришлось долго и мучительно выпытывать ориентацию.       Но всё не так однозначно. Во-первых, пассий Дазай менял так часто, что в их группе не успевали запоминать, с кем он теперь. Во-вторых, когда конкретно Чуя открывал рот в его сторону, любое «Свободен в пятницу?» само собой превращалось в «Пошёл нахуй». Накахара верил, что это знак. Знак, что ему не следует терять голову, и Дазай — это как раз те чувства, которым лучше бы не давать шансов. Но даже если бы Чуя дал волю фантазии и проклятым «А если?..», он вряд ли бы подумал о том, что однажды даст Дазаю связать себя.       Пожалуй, это самая странная сделка с дьяволом в истории. Дьявол, как оказалось, носил чёрную водолазку, пах кондиционером для белья и джутовой верёвкой.       Теперь они оба сидели на зефирной кровати. Чуя — с неестественно прямой спиной, глядя в стену, а Дазай — позади него, методично и пугающе профессионально занимаясь его запястьями. Они договорились на обвязку поверх рубашки после того, как Чуя рявкнул, что если он её снимет, то фотографу придётся «доплачивать за вид».       Ощущения были… сложными. Канат оказался жёстким и шершавым, но движения Дазая компенсировали это какой-то гипнотической уверенностью. Он не дёргал, не перетягивал кожу, каждый виток ложился с неотвратимостью физического закона. Чуя чувствовал спиной чужое тепло, слышал размеренное дыхание где-то у своего затылка и изо всех сил старался думать о чём-то максимально скучном. Например, о структуре своей курсовой. Выходило скверно, потому что французский романтизм в голову не лез, а вот тот факт, что пальцы Дазая случайно коснулись внутренней стороны предплечья, — очень даже.       — …тогда я решил сходить на мастер-класс по шибари, — прозвучало почти у самого уха. — И внезапно увидел там нашу драгоценную Йосано. Так она и узнала.       — Серьёзно? — переспросил Чуя, глядя в стену уже с нескрываемым ужасом. — Господи, она тоже?..       Дазай фыркнул так сильно, что Накахара ощутил его дыхание на своей шее.       — Обычно я не люблю поддерживать стереотипы, но… Чуя, это как раз тот случай, когда по человеку всё сразу видно, — он поправил манжеты, собравшиеся под верёвкой, и продолжил. — Первые сорок минут мы старательно делали вид, что не знакомы. Но это было утомительно, и к концу второго часа мы уже обвязывали манекен на скорость. Страшная женщина. Я не уверен, что полицейский обездвижил бы человека быстрее.       Пауза. Дазай вновь проверил натяжение верёвки. Коснулся запястья Чуи, удостоверился, что между кожей и канатом можно просунуть палец. Этот жест настолько напоминал заботу, что у Чуи пересохло в горле. Чтоб его.       — А потом? — спросил Чуя, чтобы заполнить тишину, которая начинала становиться опасной.       — Потом мы разговорились. Я проболтался, что провёл пару фотосессий. Никогда не думал, что это выйдет мне боком.       Дазай закончил с запястьями и теперь перешёл к фиксации локтей, заставляя Чую свести лопатки. Грудь колесом, руки беспомощно за спиной — поза была уязвимой до абсурда. И, к стыду Чуи, это вызывало не страх. Он чувствовал себя экспонатом, который оформляют в раму. Или, скорее, камнем, который подгоняют под огранку.       — А остальное? — Чуя попытался вернуть разговору светский тон, хотя голос предательски сел. — Ты ни разу не упоминал, что фотографируешь.       — Это место принадлежит моей… скажем так, хорошей знакомой. Может, помнишь Ацуко? — Ацуко Чуя помнил. Как и то, что «старая знакомая» с дазаевского переводилось как «грел ей постель после особо дерьмового расставания». — Она фотограф, снимает в том числе будуар. Но однажды заказчик попросил не просто эротику, а шибари, и она растерялась. В конце концов, это вопрос не только эстетики, но и безопасности.       Дазай чуть подался вперёд, протянул верёвку под мышками Чуи, перекрестил на груди, снова начал возиться у него за спиной. Размышления про странные отношения Осаму с его бывшими сразу покинули голову Чуи. Там в принципе сделалось тревожно пусто. Накахара прикусил бы язык, лишь бы переключить внимание и не дать себе задуматься о чём-то не том.       — Она позвала меня просто проконтролировать, — продолжил Осаму, вроде бы не замечая состояния Чуи. — По итогу я перехватил верёвки, связал модель, лез с советами… В общем, она научила меня обращаться с камерой, и теперь сложные заказы на мне. Приятная подработка: минимум возни с ретушью, максимум эстетики.       Он наконец отстранился, оценивая свою работу.       — Готово.       Тишина. Чуя просто сидел, пытаясь свыкнуться с тем, что руки больше не принадлежат его воле. Верёвка частично обвивала торс, фиксировала лопатки, сковывала запястья где-то на уровне поясницы. Чувство необычное. Не пугающее, нет, просто непохожее ни на что знакомое.       — Хочешь посмотреть?       Доверие к собственному голосу Чуя потерял, поэтому просто молча кивнул. Встал с кровати — и тут же понял, насколько привычка помогать руками для баланса укоренена в мышечной памяти. Пришлось ловить равновесие всем телом, что выглядело, наверное, комично.       У входной двери студии висело большое зеркало в простой чёрной раме. Чуя направился туда, чувствуя на своей спине взгляд. Каждый шаг отдавался гулким стуком лаковых туфель по бетонному полу, а верёвка тихо поскрипывала при движениях. Он остановился перед зеркалом и замер.       Белая рубашка, чёрные брюки — вроде бы до скуки правильная классика, но верёвка превратила весь образ во что-то другое. Узора на груди почти не было: лишь пара диагоналей и перекрестие. Строго и при этом декоративно, как орнамент на старинной книге. А вот руки…       Тут возникла проблема.       Чуя попытался развернуться к зеркалу так, чтобы увидеть, как именно Дазай всё зафиксировал. Попробовал повернуться через другое плечо. Тоже бесполезно. Угол обзора был неудобным, а руки категорически отказывались появляться в поле зрения.       — Не издевайся над собой, — раздалось сзади. Дазай подошёл бесшумно, как обычно, и теперь стоял на расстоянии пары шагов. — Стой ровно, я сфотографирую.       В груди ёкнуло — то ли от волнения, то ли от того, что ситуация становилась слишком реальной. Осознание того, что они действительно это делают, приходило чересчур уж медленно. Но Чуя послушался. Причём опять молча. Дважды подряд — уже зловещий знак.       Щёлкнула камера телефона. Потом ещё раз. И ещё.       — Можешь расслабиться, — фыркнул Дазай. — Я не снимаю для Vogue.       — Тогда хватит играть в папарацци и покажи уже, — огрызнулся Чуя.       Голос-таки прорезался. Их ругань оставалась чем-то знакомым и предсказуемым, а потому приятным. В немного извращённом понятии слова, но всё-таки.       Дазай вернулся в поле зрения Чуи, подошёл сбоку, остановился рядом и протянул телефон.       Общий план. Спина, руки, перехваченные верёвкой чуть выше локтей и у запястий. Узлы были аккуратными, симметричными, сложенными в узор, который напоминал оригами своей строгой геометрией. Дазай поймал момент, когда Чуя, видимо, попытался пошевелить пальцами: кисти застыли в полужесте, а верёвка натянулась, подчёркивая линию предплечий. Свет падал сбоку, отбрасывая мягкие тени, и вся композиция выглядела цельной. Завершённой.       Чуя сглотнул.       — И как тебе? — Дазай наклонил голову набок.       — Я… — Чуя оторвал взгляд от экрана и прокашлялся. Щёки предательски горели. — Хотя бы прилично.       — «Прилично», — передразнил Дазай. — Польщён до глубины души.       Хотелось вновь огрызнуться, но перед глазами всё ещё стояло проклятое фото. Оно невероятно сбивало с мысли. Потому что Чуя ждал компромата, а на этом снимке он не выглядел ни смешным, ни жалким. Не выглядел даже просто «прилично».       На мгновение Чуя поймал себя на мысли, что ему идут красный канат и руки за спиной.

* * *

      Дазай оказался удивительно хорошим фотографом. Не просто хорошим — профессиональным до раздражения.       Он двигался вокруг Чуи так, будто ему правда не плевать на результат. Щёлкал затвором, замирал, изучая экран. Морщился. Менял настройки. Подходил ближе. Просил чуть повернуть голову. Расслабить плечи. Не смотреть в камеру. Мог сам залезть на декорацию и показать позу, если объяснить словами не получалось.       Сначала они минут двадцать-тридцать мучили какое-то винтажного вида кресло в антураже старого кабинета. Чуя успел посидеть на обоих подлокотниках и полежать в нём, высоко закинув ноги. Под конец Дазай вовсе опрокинул несчастную мебель и помог Чуе забраться сверху. Разок Накахара чертыхнулся с этого кресла, так как балансировать без рук было слишком неудобно. К счастью, при падении не пострадало ничего, кроме и так задетой гордости.       Закончив пролистывать последние кадры с кабинетной зоны, Дазай хмыкнул чему-то на экране и вдруг опустил камеру.       — Руки, — сказал он тоном, не терпящим возражений.       — Что — руки?       — Давай сюда. Перерыв.       Чуя моргнул. Он настолько свыкся с обвязкой, что почти перестал замечать её. Верёвка стала чем-то вроде тесной одежды — давит, но не критично, и в какой-то момент тело просто перестаёт жаловаться. Плечи, правда, начинали ныть, но Накахара списал это на неудобные позы.       — Мне не больно, — сказал он. — Мы можем продолж…       — Чуя, — Дазай уже обходил его со спины, и по одной только интонации стало ясно, что спорить бесполезно. — Ты в этой обвязке почти полчаса. Я не спрашиваю, больно ли тебе. Я говорю, что для человека без опыта это достаточно.       — Да с чего ты…       — Ты уже поднимаешь плечи к ушам. — Пальцы Дазая уже нащупали первый узел у лопаток. — Может, ты этого не замечаешь, но если что-то пойдёт не так, отвечать мне.       Спорить было бесполезно. Не столько потому, что Дазай был прав, а больше потому, что пальцы Осаму уже разматывали узлы. Быстро. Если бы не прекрасный вид на покоящиеся на тумбочке ножницы, Чуя решил бы, что канат перерезают.       Верёвка ослабла. Потом ещё. И ещё. Давление уходило слой за слоем, и с каждым соскальзывающим витком Чуя чувствовал… не облегчение. Скорее — потерю. Как будто без этого каркаса он рисковал расползтись. Последний узел сдался. Руки упали вдоль тела, и мир немедленно дал понять, как сильно Чуя себя обманывал. Плечи прострелило тупой, тягучей болью. Пальцы покалывало. Запястья горели — не от верёвки, а от прилившей обратно крови.       — Бля, — выдохнул Чуя, сжимая и разжимая кулаки.       — Угу, — Дазай обошёл его, встал лицом к лицу и без предупреждения взял его правую руку в свои. Обхватил запястье и надавил большим пальцем чуть выше ладони, медленно ведя по внутренней стороне предплечья. — Вот поэтому перерывы.       Чуя дёрнул руку на себя. Мышцы сработали быстрее головы. Дазай не отпустил. Не сжал крепче, просто удержал пальцы на месте, позволив руке Чуи дёрнуться и замереть в хватке.       — Слушай, — сказал Осаму спокойно. Почти лениво. — Я знаю, что мы с тобой не ладим. Но ты вряд ли хочешь в больницу с компрессией нерва, а я — в суд за причинение вреда здоровью. Так что просто дай мне три минуты, и можешь дальше меня ненавидеть.       Он говорил это, глядя не в глаза Чуе, а на его руку. На красные полосы чуть выше манжеты — там, где рубашка задралась во время съёмки. Следы были яркими, рельефными, и Дазай изучал их с тем же сосредоточенным вниманием, с каким раньше изучал кадры на экране камеры.       Чуя стиснул зубы. Три минуты. Он может вытерпеть три минуты. Наверное. Скорее всего. Если перестанет смотреть на то, как пальцы Дазая обхватывают его запястье.       — Часы над входной, — процедил Чуя. — Считай, что я засёк.       Дазай едва заметно дёрнул уголком рта и начал.       Работа шла в тишине. Большой палец давил ритмично, короткими круговыми движениями, разгоняя застоявшуюся кровь. Чуя стоял, глядя куда угодно: на потолок, на стену, на покосившийся софтбокс в углу. Лишь бы не вниз, лишь бы не на это.       Потому что это было хуже верёвок. Верёвка — предмет. Инструмент. Её можно списать на рабочий процесс, на эстетику, на что угодно. Но руки Дазая на его коже были просто руками. Тёплыми. Внимательными. Знающими, где именно нажать, чтобы тупая пульсирующая боль стихла.       — Пошевели пальцами, — велел Дазай.       Чуя согнул и разогнул их. Покалывание начало отступать.       — Нормально?       — Нормально, — соврал Чуя, потому что «нормально» не описывало вообще ничего из происходящего.       Теперь левая рука. Здесь следы были глубже — видимо, Чуя неосознанно напрягал её сильнее. Осаму нахмурился, провёл подушечкой пальца вдоль красной полосы. Вроде легко, а отдаётся мурашками по спине.       — У тебя кожа тонкая, — заключил Дазай, не поднимая взгляда.       Глаз его сейчас не было видно за чёлкой. Может, оно и к лучшему. Чуя, конечно, нахохлился по привычке, но он не был уверен, готов ли сейчас посмотреть в лицо Осаму.       — Это ещё что должно значить?       — Абсолютно ничего, — подозрительно честно ответил Дазай. — Просто такое часто у рыжих.       Тишина, которая повисла после, была невыносимой. Не злой, не напряжённой — просто слишком. Слишком тихо, слишком близко, слишком много кожи под чужими пальцами. Чуя слышал собственный пульс в ушах. Хотелось выть, чтобы просто заглушить его.       — Время, — хрипло сказал Чуя.       Дазай отреагировал не сразу. Его большой палец сделал ещё одно медленное движение по внутренней стороне запястья — от основания ладони к локтю — прежде чем остановиться.       — Время, — подтвердил он и разжал руки.       Пальцы подрагивали, но уже не от затёкших нервов — от фантомного тепла, которое никак не хотело выветриваться. Чуя зачем-то убрал ладони. Спрятал их в карманы брюк.       — Разомни плечи и, как будешь готов, садись на кровать, — Дазай подобрал верёвки. Соединив два конца, он начал искать середину. Голос снова стал ровным, деловым, профессиональным. — Я хотел попробовать ещё одну локацию.

* * *

      Между кадрами они разговаривали. Точнее, Чуя пытался заполнить паузы, которые его решительно нервировали.       — И не странно тебе?.. — спросил он, когда Дазай в очередной раз завис, разглядывая снимок. — Фотографировать то, что является твоим… специфическим интересом?       — Думаешь, я сейчас возбуждаюсь от твоих связанных рук? — спросили в ответ с такой невозмутимостью, что Чуя почувствовал, как краснеют уши. — Вне нужного контекста верёвка — это просто верёвка. Даже голое тело не сексуально само по себе.       — Звучит как отговорка, — пробормотал Накахара. Нужно же было сохранить хоть какую-то ершистость.       Дазай усмехнулся и щёлкнул затвором прямо в этот момент, поймав раздражённое выражение на лице Чуи. Вряд ли для съёмки, скорее просто чтобы позлить.       Следующей локацией стал бутафорский бар. Стойка из тёмного дерева, высокие стулья с кожаными сиденьями, приглушённый тёплый свет. Дорого, стильно, с налётом декаданса, если не знать, что за стеклом плескался янтарём чай. Ещё Чуя заметил опечатку на одной из этикеток и теперь мог думать лишь о том, сколько из этих бутылок от бодяжных подделок. В остальном же идеальное место для рекламы виски, которого Чуя сейчас отчаянно желал.       — Сядь спиной ко мне, — Дазай похлопал по сидушке. — Сделаем симметрию.       Чуя подчинился, чувствуя себя до абсурда послушным. Сзади послышалось уже привычное шарканье — очередная перестановка осветителей.       — А по поводу «отговорки», — снова подал голос Дазай. — Не знаю, предпочитаешь ты парней или девушек, но у условного Микеланджело обычно есть и те, и другие. Вызывает ли «Сотворение Адама» не совсем святые мысли?       — Ты льстишь себе, сравнивая фетишистские фотосъёмки с Возрождением, — всё с тем же скептицизмом отозвался Чуя. — Но допустим. Не вызывает.       — Во-от, — Дазай громко вздохнул. Наверное, закончил выставлять свет. — Потому что фетишем вещи делает то, что их преподносят как фетиш и воспринимают как таковой. Когда я снимаю шибари, я, может, и подаю это как эротику, но воспринимаю как работу. Мысли о балансе белого не особо заводят, знаешь ли.       Щелчок. Пауза. Ещё щелчок.       Чуя сидел, глядя на ряды бутафорских бутылок на полках, и пытался не думать о том, как Дазай сейчас разглядывает его спину. Как изучает изгиб позвоночника, линию плеч, то, как верёвка врезается в ткань рубашки, создавая геометрический рисунок. Каждый щелчок затвора ощущался как прикосновение. Невидимое, но ощутимое. Взгляд материализовался на коже — тяжёлый, цепкий, въедливый. Происходящее уже напоминало паранойю: умом Чуя прекрасно знал, что одет с ног до головы, но внутри всё сжималось так, будто его заперли в комнате с вуайеристом. Возможно, проблема с тем, чтобы «просто не воспринимать происходящее как фетиш», была не у того человека.       — Сидишь так, словно казни ждёшь, — снова голос Дазая, уже ближе.       — Может, и жду, — огрызнулся Чуя. — С тобой никогда не знаешь.       Послышалось хмыканье, но Осаму продолжил снимать. Он двигался вокруг — то слева, то справа, то почти вплотную к Чуе, так близко, что Накахара чувствовал запах свежевыстиранной одежды.       В студии всё ещё было тепло. Даже слишком. Или это Чуе только казалось? Рубашка вдруг сделалась тесной, а воздух — слишком плотным. Каждый вдох давался с усилием, будто кислород растворился в этом липком внимании, которым Дазай окутывал его.       — Теперь закинь ноги на стойку, — попросил Дазай, отходя на пару шагов.       — Что?       — Ноги. На стойку. Хочу поймать диагональ.       Чуя недоверчиво покосился на него. На самом деле скепсис был направлен скорее внутрь: спинки у барного стула не было, и падать ещё раз очень не хотелось. Дазай молча страховал его до момента, когда скрещённые лодыжки легли на барную стойку. Поза вышла развязной, почти вызывающей. Особенно со связанными за спиной руками.       Дазай тихо присвистнул и опустился на пол. Сначала на корточки, а потом буквально лёг на спину, чтобы снять снизу вверх.       — Серьёзно? — не выдержал Чуя, глядя на него сверху вниз. — Ты все полы собой вытираешь?       — Всё ради искусства, Чуя, — невозмутимо ответил Дазай, щёлкая затвором. — И пол, между прочим, чистый.       Узел в животе затянулся чуть ли не до спазма. От осознания того, как он сейчас выглядит, становилось жарко. Душно.       — Знаешь, — протянул он, стараясь звучать оскорбительно, а не напряжённо, — если ты думаешь, что я поверю в твою «это всего лишь работа» после того, как ты буквально лежишь под ногами…       Камеру убрали в сторону. Это сделало только хуже. Ловить взгляд Дазая снизу вверх было как минимум непривычно. Дополнительно по мозгам било то, что даже так он умудрялся смотреть как-то снисходительно.       — Чтоб на кадр было приятно смотреть, там должны быть или интересная форма, или интересный сюжет, — протянул Дазай с такой интонацией, словно рассказывал что-то пятилетке. — Симметрия и диагонали — это как раз форма, а вот если мы положим всего такого строгого и брутального тебя лицом в пушистые подушки из первой зоны, то получим…       — …сломанный нос у фотографа, — прошипел Накахара и попытался пнуть Дазая, что чуть не стоило ему потери равновесия. — Какого хуя ты себе уже нафантазировал?       Но недооценивать Дазая тоже не стоило. Он поймал Чую за лодыжку, причём довольно крепко. Пальцы сомкнулись поверх брюк, удерживая ногу на месте.       — Эй-эй, полегче, — голос снизу звучал издевательски мягко. — Камера не моя, помнишь? И стоит как твоя годовая стипендия.       Выходила уже какая-то очень несмешная комедия. Чуя боялся рвануть ногу действительно сильно, ибо его и так шатало. Дазаю явно нравилась затруднительность положения, в которое Накахара поставил себя сам, и он делал всё, чтобы легче не становилось. Его большой палец лежал на выступающей кости щиколотки, остальные сжимались лишь увереннее. Прикосновение абсолютно бессмысленное и идиотское в своей манере «кто кого», но Чуя чувствовал его непростительно остро.       — Пусти, — выдавил Накахара.       — Обещаешь вести себя прилично?       — Дазай.       — Чуя.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Дазай — с этой своей вечной полуулыбкой, за которой невозможно прочитать ничего конкретного. Чуя — с предательски краснеющим лицом и яростью во взгляде, которая с каждой секундой становилась всё менее однозначной.       Наконец Дазай разжал пальцы и отступил.       — Ладно, без кровати, — великодушно согласился он. — Но только потому, что тебя скоро развязывать. У нас нет времени на ещё одну локацию.

* * *

      В итоге они вернулись в зефирную зону. Не ради эстетики, а просто потому, что только тут можно было нормально сесть вдвоём. Громадная кровать-алтарь гостеприимно встретила их мягкостью, в которой хотелось утонуть и больше никогда не выплывать.       Дазай плюхнулся последним, вытянув свои длинные ноги, и склонился над камерой, прокручивая колёсико просмотра.       — Ну, смотри, — он чуть повернул дисплей к Чуе. — В целом, неплохо. Хотя свет в барной зоне капризный, пришлось выкручивать ISO…       Чуя подался вперёд, щурясь на экранчик. И замер.       Сначала он не узнал человека на снимке. Вроде черты лица смутно знакомы, но общая картина вовсе не походила на отражение. Тот Чуя, которого он видел в зеркале по утрам, был угловатым, вечно недовольным и с растрёпанными после сна волосами.       На фото же…       Первый кадр они сделали у бара. Чуя сидел вполоборота на высоком стуле, свет падал сбоку, вырезая профиль из темноты. Связанные за спиной руки создавали линию, уводящую взгляд вдоль позвоночника к напряжённым плечам. Рубашка натянулась на лопатках. Случайная, незначительная деталь. Но камера поймала её так, будто это был центр всей композиции.       — Тут неплохая светотень вышла, — прокомментировал Дазай совершенно будничным тоном. — Хотя со складками на рубашке нужно что-то сделать. Скажу, когда отдам на ретушь.       Он щёлкнул колёсиком. Следующий кадр.       Вновь Чуя на стуле, ноги на барной стойке. Тот самый ракурс снизу, ради которого Дазай вытирал собой пол. На снимке это выглядело совсем не так, как Чуя себе представлял. Он ожидал нелепости. Вместо этого почти вызов, чему сильно помогал ракурс. Скрещённые лодыжки в лаковых туфлях блестели в тёплом свете, взгляд Чуи был направлен вниз, прямо в объектив, и в нём читалось такое концентрированное раздражение, что оно парадоксально выглядело как власть. Связанный человек, смотрящий сверху вниз на того, кто его связал.       Чуя сглотнул.       — Ну что? — Дазай наклонил голову набок.       — Вышло… — Чуя оторвал взгляд от экрана и опустил в пол. Сердце подпрыгнуло к горлу. — Лучше, чем я ожидал.       Чего именно Чуя не ожидал, они уже никогда не узнают. Фотографии просто продолжили сменять друг друга без слов, за что Накахара был готов благодарить все существующие и не очень высшие силы.       Вот — крупный план связанных запястий на фоне тёмного дерева барной стойки. Пальцы чуть согнуты, свет выхватил костяшки, блики на кожаных перчатках и верёвку, которая обвивала всё так аккуратно, что это выглядело почти бережно.       — Вот здесь тень легла слишком резко, — сказал Дазай, постучав пальцем по краю экрана. — Надо было подвинуть отражатель. Моя вина.       Ещё один щелчок. Чуя на опрокинутом кресле — та самая первая локация. Он почти забыл об этих кадрах. На снимке он полулежал на спинке поверженной мебели, голова запрокинута, рыжие волосы рассыпались по тёмной обивке. Выражение лица было странным: не позирование, не напряжение, а что-то среднее. Момент между вдохом и выдохом, когда человек на секунду забывает следить за собой.       — Это перед тем, как ты упал, — пояснил Дазай. — Я успел щёлкнуть за секунду до срыва на кресло.       — Я не срывался, — машинально возразил Чуя.       — Ты назвал его «уёбищным порождением IKEA». Это мало похоже на конструктивную критику.       Чуя не ответил. Он всё ещё смотрел на снимок, и в голове что-то медленно сдвигалось, складывалось воедино.       Дело было не в том, что фотографии были красивыми, а в том, как именно они выбирали его показать. В том, на чём фокусировался объектив. Полоска кожи между манжетой и перчаткой. Изгиб позвоночника. Хара́ктерная поза. Это не случайные акценты. Почти на четверти снимков не было лица, но даже там угадывался Чуя. Камера каталогизировала все детали, которые он сам считал незначительными, но вместе они давали узнаваемость.       Следующий кадр ударил сильнее предыдущих.       Чуя лежал на той самой барной стойке и… лучше вовсе не вспоминать, как именно Дазай помогал ему забраться. Голова запрокинута. Линия шеи натянута, кадык остро выступает, свет падает так, что рыжие пряди кажутся расплавленной медью. Губы были чуть приоткрыты — не специально, Чуя просто дышал ртом после той странной и неловкой эквилибристики. Но на снимке это выглядело как приглашение.       И вот тут Чуя наконец понял, что именно его царапало с первого кадра.       В каждом пикселе, в каждом акценте сквозило такое неприкрытое любование, что становилось неловко. Фотография не лгала, но она показывала Чую таким, каким самого себя представить сложно: желанным и запретным, но оттого только более притягательным.       Это не взгляд фотографа. Это — взгляд человека, который знал его лично.       Воздух в лёгких отказывался двигаться. Чуя уставился на дисплей камеры, не моргая, и пытался вспомнить, как работает речь.       — …а тут фокус сместился, — продолжал вещать Дазай, совершенно не замечая (или делая вид, что не замечает), как у Чуи перехватило дыхание. — Можно попробовать переснять, если у тебя есть время и силы, но…       Чуя медленно повернул голову и посмотрел на него.       В ответ никто не обернулся. Дазай продолжал говорить в камеру, листать туда-сюда снимки и сыпать терминами, в которых что-то понимал только один из них. Ни разу за весь просмотр Осаму не повернулся к нему лицом. Только показывал кадры, комментировал, тыкал пальцем в экран — и всё это глядя строго на фотоаппарат.       Вроде он и спокоен, но всё равно не похож на Дазая в норме. У Осаму речь была поставлена почти как у актёра. На сливающуюся в белый шум тарабарщину он переходил всегда умышленно. Обычно, чтобы позлить Куникиду.       Но что не так сейчас? Мог ли он что-то хоронить под мусорными словами?       — …если, конечно, ты не против задержаться ещё на полчаса. Хотя я понимаю, что у нас семинар, и вообще…       Голос. Чуя наконец обратил внимание на голос. Торопливый, чуть выше, чем обычно. Ему не показалось. Дазай правда тараторил. Слова уже не имели смысла. Чуя вслушивался только в интонацию.       Дазай сидел так близко, что их плечи соприкасались. Плечо к плечу, бедро к бедру — единая линия, проведённая по коже чем-то жгучим. Те руки, что весь вечер двигались с педантичной точностью — вязали узлы, настраивали объектив, выставляли свет, — сейчас держали камеру чуть крепче, чем нужно.       Впервые за весь вечер Чуя подумал о том, сколько раз Дазай смотрел на него именно так и молчал. Не важно, через объектив или без. Сколько раз эта внимательность пряталась за насмешками в коридорах факультета? Три года. Три года в одной аудитории. Бесконечные перепалки и подначки, от которых Чуя то вскипал, то чувствовал себя единственным человеком в комнате, на которого Дазаю не плевать.       Мысль прошла по нервам, как разряд тока.       Дазай тем временем, видимо, осознал, что молчание затянулось, и снова включил спасительный автопилот:       — Знаешь, если перевести в чёрно-белое, может выйти интересно. Нуар, все дела. Тебе пойдёт нуар, с твоим-то дрянным характером. Контрастный, мрачный, с зерном…       Снова говорил и не поворачивался. Упрямо, отчаянно смотрел в экран камеры, переключаясь между кадрами, которые уже показывал раза три. И с каждым брошенным словом Чуя всё яснее слышал за ними: «Пожалуйста, не спрашивай».       — Дазай, — позвал Чуя.       — …хотя, с другой стороны, цвет тут тоже работает. Рыжий на тёмном — это контраст, а контраст…       — Дазай.       Осаму наконец обернулся.       Чуя не увидел ничего грандиозного. Никакого откровения в глазах, никакой кинематографичной дрожи губ. Просто на долю секунды Дазай посмотрел на него с тем же выражением, что было зашито в каждый из этих снимков. Бережно. Жадно. Так, будто Чуя был чем-то, что Осаму не верил, что ему позволено видеть.       Секунда. Может, меньше. Потом Дазай моргнул, и лицо снова стало привычно-ироничным.       — Что? — спросил он, слегка вздёрнув бровь. — Решил, что хочешь переснять?       Чуя не ответил.       Он думал. Быстро, лихорадочно. Если скажет «ничего» — всё вернётся на круги своя. Они досмотрят фотографии, Дазай развяжет его, они попрощаются со светской неловкостью, а завтра в университете сделают вид, что ничего не было. Дазай спрячет эти снимки в папку, которая вряд пойдёт в чёртово портфолио. Чуя будет злиться на него на лекциях и ненавидеть себя по ночам. Безопасно. Привычно. Невыносимо.       В воспоминаниях всё ещё были живы образы того, как Дазай весь вечер проверял натяжение верёвки. Касался его запястий. Ложился на пол, чтобы поймать нужный ракурс. Пролистывал кадры, на которых слишком явно видно, как он смотрит на человека перед объективом. Три года. Три года, и Чуя ни разу не видел этого. Или видел — и отворачивался.       К чёрту всё.       К чёрту Йосано, судя по всему, более догадливую, чем они. К чёрту его собственную гордость и все три года трусости.       Резкое движение вперёд — Чуя привстал на коленях на мягком матрасе. Равновесие без помощи рук он всё ещё держал паршиво, его качнуло, но цель была слишком близко, чтобы промахнуться. Чуя врезался губами в губы Дазая, продлевая его молчание самым красноречивым способом.       Это было неудобно. Чертовски неудобно. Дазай, не ожидавший нападения, дёрнулся, едва не выронив камеру. Его плечо больно ткнулось Чуе в грудь. Из-за разницы в росте и того, что Дазай сидел, а Чуя нависал над ним какой-то нелепой Пизанской башней, угол вышел смазанным, они столкнулись зубами.       Но Чуя не отстранился. Наоборот, он навалился всем весом, прижимаясь к Осаму, словно пытаясь передать ему всё то напряжение, что копилось в нём весь этот бесконечный вечер. Он мычал в поцелуй что-то нечленораздельное, злое и отчаянное.       Первое время ответа не было. Дазай замер, окаменев под этим напором. На секунду Чуе показалось, что он совершил фатальную ошибку, что сейчас его оттолкнут, высмеют и уничтожат одной фразой.       Но затем рука Дазая — та, что была свободна от камеры, — метнулась к затылку Чуи. Пальцы зарылись в рыжие волосы, сильно, почти больно сжали их, не давая отстраниться.       Осаму ответил.       И в этом ответе не было ни капли той профессиональной холодности, которой он бравировал последние два часа. Это был голодный, жадный поцелуй человека, который дорвался до желаемого.       Камера с тихим шорохом опустилась на плюшевое покрывало, забытая и ненужная.

* * *

      Тишина в студии изменилась. Если раньше она была натянутой, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения, то теперь она стала густой и ватной.       Верёвка сменила владельца. Теперь грубый джут жёг пальцы Чуи.       — Левая петля поверх правой, — пробормотал Дазай. — И проверяй зазор после каждого витка.       — Я помню, — огрызнулся Чуя.       Это была простейшая фиксация запястий — единственное, что Дазай решился показать Чуе здесь и сейчас. Отрабатывать пришлось снова на многострадальном плюшевом медведе. Накахара про себя думал, что больше никогда не сможет смотреть на игрушки в человеческий рост по-старому.       Дазай сам предложил это. Сказал что-то про «симметрию», подкрепив каким-то пространным рассуждением, которое Чуя не дослушал. Сейчас они сидели лицом к лицу. Дазай — скрестив ноги, с протянутыми вперёд руками, ладонями вверх. Чуя устроился напротив, неуклюже наматывающий верёвку на чужие запястья и остро осознающий, что его узлы выглядят как детские поделки по сравнению с тем, что Дазай делал с ним два часа назад.       — Туже, — командовал Осаму, покосившись вниз. — Ты слишком боишься, что перетянешь.       — Заткнись и не дёргайся.       — Просто наблюдение.       — Наблюдай молча.       Дазай тут же закрыл рот.       Вот это и было первым звоночком. Потому что Осаму Дазай не умел слушаться. Не умел молчать по просьбе. Не умел не комментировать. За весь вечер он ни разу не упустил возможности вставить ремарку, подколоть, перехватить инициативу в разговоре. И вдруг — тишина. Добровольная, мгновенная и абсолютная.       Чуя закончил первый узел и проверил натяжение так, как его учили: просунул палец между верёвкой и кожей. Зазор был. Он перешёл ко второму витку.       И тогда это началось.       Не сразу. Не резко. Не так, как щёлкает выключатель, — скорее так, как тает лёд: медленно, по капле, однако неотвратимо. С каждым новым движением верёвки из Дазая будто что-то утекало. Сначала ушло напряжение из плеч, потом расслабились предплечья. Пальцы, которые только что подрагивали, замерли, чуть согнутые, как у спящего.       Дазай смотрел на свои связанные руки. Не на Чую — именно на руки, на верёвку, на то, как канат ложится поверх тонкой кожи запястий. И выражение его лица…       Чуя видел Дазая злым, скучающим, насмешливым, но он никогда не видел его таким. Лицо Осаму разгладилось. Это уже не улыбка или показное лощёное спокойствие, а просто отсутствие всего, что обычно на нём было.       — Дазай? — осторожно позвал Чуя.       Медленное, как у кота на солнце, моргание.       — М?       — Так нормально?       Пауза. Дазай шевельнул пальцами — лениво, почти нехотя, будто проверка была формальностью, результат которой его не интересовал.       — Да, — сказал он другим голосом. Мягче. Тише. Без подтекста, без двойного дна. Просто слово. — Так хорошо.       Дазай качнулся вперёд. Чуя инстинктивно дёрнулся, чтобы подхватить, но тот просто продолжил движение, пока не уткнулся лбом в плечо Накахары. А потом и вовсе навалился всем весом и свернулся в подобие клубка, поджав ноги к груди.       — Тяжёлый, зараза, — выдохнул Чуя.       Ответа не последовало. Дазай лишь медленно и глубоко дышал куда-то в шею Чуе. Связанные руки оказались зажаты между их телами, в районе живота Накахары. Костяшки Осаму упирались ему в нижние рёбра через ткань рубашки.       Чуя замер, боясь пошевелиться. По ощущениям это было, как будто он держал дикое животное, которое впервые вышло близко: любое резкое движение — и всё, конец, больше не подойдёт.       Тело Дазая было тёплым, тяжёлым и абсолютно расслабленным. Чуя вспомнил, как час назад Осаму вязал ему обвязку: всё точно, всё безупречно, всё контролируемо. А теперь этот же человек лежал на нём, как тряпичная кукла, и, кажется, забыл, как держать голову. Рука сама собой легла на спину Осаму. Пальцы провели по ткани чёрной водолазки, нащупали выступающие позвонки. Вверх-вниз. Вверх-вниз.       — Тихо, — шепнул на выдохе Дазай.       — Что?       — Когда связывают, в голове сразу так тихо становится, — лёгкое шевеление. Дазай улёгся на щёку и окончательно перестал напоминать существо с костями. — Приятно.       В мыслях Чуи всё ещё царил беспорядок. Поцелуй, фотографии, этот внезапный обмен ролями — всё кружилось, не желая складываться в связную картину. Но сквозь хаос пробивалось новое, незнакомое Чуе в таком контексте чувство.       Ответственность.       — Ладно, — шепнул Накахара, прижимаясь щекой к макушке Дазая. Волосы у того были жёстковатыми, но гладкими и оттого приятными. — Полежи немного.

* * *

      В университете принято верить, что утро добрым не бывает, но конкретно сегодня оптимизм витал в воздухе. Дазай стоял у кофейного аппарата и ждал вполне конкретного человека. Йосано всегда приходила сюда, если им ставили первую пару. Растворимый латте был приторно-химозным, но от сахара всё же могла появиться вера в лучшее.       Под высоким воротом водолазки саднил свежий, любовно поставленный засос, а в кармане лежал телефон с тремя новыми фотографиями спящего Накахары, которые тот непременно заставит удалить, как только узнает о них. Но пока Дазай наслаждался моментом триумфа и кофеиновым голоданием.       — Выглядишь довольным, ещё и все пальцы целы, — раздался звонкий голос сбоку. — Значит, мой расчёт был верным.       Дазай неохотно разомкнул веки и скосил глаза. Акико выглядела возмутительно опрятно для столь раннего утра. Идеальная укладка, хищный блеск в глазах и ни тени раскаяния на лице.       — И тебе доброе утро, — протянул Дазай, поудобнее прислоняясь к стене. — Но жестокая же ты женщина, Йосано.       — И без тебя знаю, — перебила она, тыкая кнопки на автомате. — Слушай, я признаю, подсылать его вслепую было… Скажем, не самым этичным поступком в моей биографии. Но технически я ведь ничего Чуе про тебя не разболтала.       — Да, ты просто отправила его ко мне, чтобы он сам всё увидел.       Йосано лишь фыркнула, скрестив руки на груди. Пиканье кнопок сменилось тихим мерным жужжанием.       — Не драматизируй. Вы двое действовали на нервы всей группе последние полгода. Так что это была почти гуманитарная миссия. — Акико достала из сумки телефон, поправила заколку-бабочку, глядя во фронталку, и только потом вернулась к разговору. — Серьёзно, из-за вас в аудитории искрил воздух. А у меня от такого голова болит.       Хотелось сказать что-то едкое про её фантазию и психосоматику, но крыть было нечем. Как Дазай открыл рот, так он его и закрыл. Йосано видела их насквозь. Видела то, что они сами старательно заметали под ковёр.       — Метод варварский, но… — усмешка сорвалась с губ сама собой. — Эффективность отрицать сложно.       — Значит, сошлись? — деловито уточнила Йосано.       — Сошлись, — кивнул Дазай. — Если оба переживём сегодняшний семинар, то можно сказать, что у нас всё отлично.       Кофе был готов, но глаза Йосано победно сверкнули явно не от этого. Её реакция напоминала скорее злорадство, чем просто радость за ближнего. Осаму решил списать это на милое девичье чудачество.       — Вот и славно. Считай это моим вкладом в психическое здоровье факультета.       Она оттолкнулась от автомата, поправила сумку на плече и шагнула к Дазаю. Тот ожидал удара в плечо или саркастичного комментария, но Йосано просто подняла свой бумажный стаканчик.       — За любовь и крепкие нервы, — так как чокнуться ему было нечем, Акико легонько ткнула стенкой своего стакана в самый кончик носа Дазая.       День обещал быть интересным.