Lust

Ф Е Л И К С

П О Х О Т Ь

сильное, необузданное сексуальное желание

Феликс не помнит, был ли когда-нибудь момент до этого дня, который мог бы к этому привести. В последующие дни он проводит часы, размышляя об этом, анализируя каждый их разговор, каждое прикосновение, каждый момент общих взглядов, и ищет признаки того, что те прикосновения или взгляды задерживались дольше без его ведома, или что кто-то из них сказал что-то, что имело больше смысла, чем заметил тогда Феликс. Он подвергает сомнению свои собственные действия и мотивы, задаётся вопросом, хотел ли он Хёнджина так, как они обладали друг другом до этого дня, и, возможно, просто ещё не знал этого. Он не находит ответа. Потому что это и «да», в том смысле, что он привлекателен для Хёнджина, как почти для всех, но также и так, как только для тех, кто его знает. Ни то, ни другое не является неожиданностью. Но это и «нет», потому что никогда не было момента, когда Феликс остановился и действительно обдумал это, создал в своих мыслях пространство для возможности этого. И всё же теперь, когда это случилось, в нём нет ни капли сожаления, ни удивления, ни чего-либо, что говорило бы о том, что всё должно было случиться не так, как случилось. Что удивляет его, так это то, насколько правильной ощущается та ночь. Как она занимает место так, будто была неизбежна, как день рождения неизбежен, уже предопределён в момент твоего рождения, и это один день в году, распланированный, фиксированное событие в будущем на всю оставшуюся жизнь. По ту сторону их ночи легко оглянуться назад и подумать: «да, это должно было случиться». Что нелегко увидеть, а вместо этого скрыто за пеленой самого густого тумана — это то, куда идти дальше. Это происходит на новогодней вечеринке JYP, и на этот раз вся группа идёт после того, как большинство из них провело Рождество с семьями и после того, как они закончили последний график года. Компания арендовала целый этаж в отеле недалеко от общежития, и они все действительно взволнованы возможностью пойти, зная, что смогут потусоваться с другими группами, друзьями и коллегами, которых они недостаточно видели в течение прошлого года. Это кто-то из Twice проливает на них напиток. Феликс довольно уверен, что она целилась в Чана, который стоит прямо рядом с ним, но Хёнджин и Чонин дурачатся рядом, и один толкает другого, и Феликс не совсем помнит, как это произошло, но мгновение спустя Хёнджин визжит, а Чонин смеётся ещё громче, и Феликс смотрит на Хёнджина, липкая жидкость уже стекает по его шортам внутрь. Стакан тоже был высоким, разноцветный напиток, сиропообразный и крепкий. — О нет, мне так жаль, — мгновенно извиняется Момо, её широкие глаза перебегают с Феликса на Хёнджина и обратно, рука прикрывает рот. — Всё в порядке, — смеётся Чан, сразу же успокаивая её, пока Хёнджин и Феликс смотрят друг на друга с открытыми ртами. Феликс начинает смеяться первым, когда выражение лица Хёнджина меняется с шока на абсолютно скандальное, и он медленно трясёт рукой, пока алкоголь капает на пол. Все вокруг них тоже смеются, и проходит немного времени, прежде чем Хёнджин присоединяется, всё ещё корча рожицу. — Вам лучше пойти домой и переодеться, — говорит Чан, всё ещё смеясь. — Только что пробило девять, вы легко успеете вернуться. Феликс соглашается, и Хёнджин тоже, и прежде чем кто-либо из них успевает это сделать, Чан заказывает такси, и оно ждёт их перед входом. Они всё ещё хихикают, когда садятся на заднее сиденье, но теперь, когда они одни, быстро замолкают. Это комфортная тишина, такая, какой их тишина бывает всегда. Это всегда было предметом восхищения для Феликса, как их сумма делает их такими разными людьми. Или не совсем разными людьми, но выводит на передний план разные части. С другими они громче, игривее, более дурашливы и быстро смеются. Когда они только вдвоём, их серьёзные стороны как будто тянутся друг к другу, словно холодный, свежий воздух после осеннего ливня. Не для всех, но они двое могут найти в этом спокойствие. И связь.

o

Общежитие хёнов кажется другим, когда они входят. Феликс был здесь бесчисленное количество раз, знает его почти так же хорошо, как свой собственный дом, и, возможно, дело в том, что здесь только он и Хёнджин, и они должны быстро уйти, но это неприятное чувство. Феликс вспоминает, что читал о лиминальных пространствах — местах, которые вы познаёте только одним способом, и которые кажутся другими вне контекста. Как школьные здания во время каникул. Или аэропорты ночью. Таким и кажется общежитие, и Феликсу почти хочется спросить Хёнджина, чувствует ли он то же самое. — Ты можешь надеть что-нибудь из моей одежды, — говорит Хёнджин и приподнимает всё ещё липкую рубашку Феликса, как будто хочет подшутить, но затем его пальцы скользят по коже, и Феликс вздрагивает от прикосновения. Феликс смеётся, немного смущённый реакцией своего тела, а Хёнджин моргает на него. Но улыбка появляется на долю секунды позже, и Феликс не знает, что с этим делать. — Да, спасибо, — говорит он, надеясь скрыть неловкость. Хёнджин протягивает Феликсу рубашку и штаны, которые Феликс может легко подвернуть так, чтобы носить, а затем они расходятся в две ванные, чтобы быстро принять душ и смыть липкое вещество с кожи.

o

Феликс заканчивает и натягивает одежду Хёнджина, и это тоже кажется странным сегодня. Удобно, но с ноткой возбуждения, и Феликс трясёт головой, чтобы избавиться от этого чувства. Он выпил немного, недостаточно, чтобы опьянеть, но достаточно, чтобы ослабить запреты, и он проводит рукой по ткани рубашки, представляя, как она сидит на теле Хёнджина, как облегает твёрдые мышцы. Как она касалась кожи Хёнджина, а теперь касается кожи Феликса. Хёнджин принимает душ дольше, поэтому Феликс ждёт его в комнате, разглядывая раскрытый на столе скетчбук. Он видел первые несколько страниц раньше, поэтому знает, что ему разрешено. Он улыбается, глядя на наброски, и всё ещё восхищается ими, независимо от того, как часто он их видел, и ему приходит в голову, что он впервые смотрит на них один, а Хёнджин не рядом, не наблюдает за каждой его реакцией. Он осторожно перелистывает страницы и находит наброски цветов и ваз, пейзажей и пар. Кками тоже, конечно, несколько набросков Минхо, Джисона и Чонина, и один из Феликса, изображающий его обнажённую спину, и это вызывает что-то в животе Феликса, что-то, что он не уверен, хочет ли он рассматривать поближе. Он видел этот рисунок раньше и помнит, как покраснел до корней волос, когда Хёнджин впервые показал его. Феликс не задерживается на своей странице. Вместо этого он продолжает переворачивать на следующую. Хёнджин уже стал намного лучше, изменения в стиле и технике заметны даже Феликсу. В какой-то момент он слышит, как входит Хёнджин, и чувствует это тоже — как звук в комнате меняется с появлением кого-то ещё. В шагах Хёнджина есть вибрация, которую Феликс иногда уверен, что узнал бы с закрытыми глазами. Он не оборачивается, и вдруг Хёнджин оказывается ближе, чем он ожидал, кладя подбородок на плечо Феликса, чтобы взглянуть на то, чем тот занят, и его близость заставляет кожу Феликса странно покалывать. Там тепло, где он прижимается к его спине, ещё теплее, потому что он только что из душа, и Феликс не помнит, чтобы присутствие Хёнджина раньше так сбивало его с толку. — Ты рисовал бабочек, — тихо говорит Феликс. Он не знает, почему он тихий, но по нему пробегает глупое чувство, будто это что-то значит. Хёнджин пожимает плечами, и Феликс чувствует движение.  — Я хотел попробовать ещё. А потом, возможно, написать полноценную картину. Феликс хочет спросить его, почему и почему сейчас, после того как Феликс ошибся в угадайке в интервью, которое они брали несколько недель назад, но почему-то слова застревают в горле. Его пальцы следуют по линиям рисунка, обводя крылья, и он чувствует, как взгляд Хёнджина следит за движением. Его дыхание касается шеи Феликса достаточно, чтобы создать сбивающее с толку чувство в груди. Феликс переворачивает страницу. Другая бабочка со сложными узорами, но эта — в полёте, занимает всю страницу. — Это красиво, — он уже не уверен, что имеет в виду картину. — Спасибо, — говорит Хёнджин на английском, и слова вибрируют сквозь всё тело Феликса. Это странно и ново — чувствовать себя так рядом с Хёнджином. Это делает его нервным. — Я думал о том, чтобы снова нарисовать тебя. Или, может, написать картину. — Хёнджин просовывает руку вокруг талии Феликса и перелистывает несколько страниц, прежде чем останавливается на серии карандашных набросков. Сердцебиение Феликса учащается. Он не знает, почему или что изменилось, но если подумать, его настроение изменилось с тех пор, как они вернулись в общежитие. Он чувствовал это тогда — нейтральную угрозу чего-то, гудевшего под поверхностью. Теперь он знает, что это было. Возбуждение. И влечение. Наброски, на которые указывает Хёнджин, изображают Феликса в движении, танцующим, в повороте, с одной рукой, поднятой в воздух, и взглядом, обращённым к зрителю. Есть несколько версий, разных по размеру и детализации. Его взгляд — это постоянный элемент, и всё, о чём может думать Феликс, — это то, как Хёнджин видит его, и что ему делать с этой информацией. Потому что Феликс на странице — сильный и красивый, чувственный. Желанный. Когда он больше не выносит напряжения, Феликс выскальзывает из-под прикосновения Хёнджина и создаёт между ними расстояние, пытаясь — и безуспешно — быть в этом незаметным. Именно тогда он замечает раскрасневшееся лицо Хёнджина, которое уже не может быть вызвано душем. И его глаза застенчиво бегают по комнате. По крайней мере, Феликс не единственный, кто чувствует себя не в своей тарелке. Когда Хёнджин снова надевает свою одежду, Феликс не смотрит. Он занимает себя тем, что просматривает книги на полке Хёнджина, которых раньше не видел. Новые поступления. В основном книги о поэзии, одна по истории искусства и два романа, о которых он раньше не слышал. — Нам возвращаться? — спрашивает Феликс, когда Хёнджин заканчивает. Хёнджин отвечает не сразу, и Феликс не может прочитать выражение его лица. — Через минуту. Они смотрят друг на друга, Феликс замечает, как его живот скручивает самым приятным образом. Взгляды задерживаются. Тишина между ними растягивается, и Феликс представляет, как весь шум вытесняется из комнаты тем, что теперь заняло пространство. Всё, что он слышит, — это дыхание Хёнджина и биение собственного сердца. Он первый отворачивается, боясь задохнуться от напряжения, не готовый думать о том, что это значит. Хёнджин теперь сидит на своей кровати, опираясь на руки позади себя, и смотрит на Феликса своей маленькой улыбкой, той нежной улыбкой, от которой Феликса немного лихорадит от того, как много значит видеть её направленной на себя. Напряжение ослабевает достаточно, чтобы он мог убедить себя, что всё это вообразил, поэтому он дышит чуть легче, шутит о чём-то, чего не помнит пять минут спустя, но это заставляет Хёнджина так сильно смеяться, что он запрокидывает голову, и это то, что имеет значение. Легко сделать шаги к нему, легко сжать обе руки Хёнджина, когда тот поднимает их, как будто хочет защититься от Феликса, от щекотки или объятий — Феликс не уверен, — но затем он оказывается на кровати, возвышаясь над Хёнджином, стоя на коленях по обе стороны от его ног, и они оба смеются тем задыхающимся смехом, будто снова стали детьми, и возбуждение от совместного времяпрепровождения захватывает их. Они борются без какой-либо реальной злости, Феликс упирается головой в плечо Хёнджина, как особенно настойчивый кот, просящий ласки, и смех Хёнджина омывает его — и это лучшее чувство в мире. Позже Феликс понимает, что прикоснулся к нему просто потому, что больше не мог выносить того, что не прикасается. Хёнджин отнимает одну руку и просовывает её под рубашку Феликса, зная слишком хорошо, где Феликс больше всего боится щекотки. Феликс издаёт отрывистый смех, извиваясь прочь и к нему, словно его тело не уверено, чего хочет. Или словно оно уже приняло решение и хочет всего контакта, который может получить, заплатив высшую цену. — Я поймал тебя! — радостно кричит Хёнджин на английском, его пальцы всё ещё сжимают бедро Феликса. Феликс поворачивает голову и зарывается лицом в пространство, где шея Хёнджина встречается с плечом, всё ещё хихикая от натиска. Всё его тело поёт от чего-то, каждое нервное окончание живо и нетерпеливо, и кожа Хёнджина так хорошо пахнет, что Феликс почти целует это место. Его губы касаются нежной кожи, и Хёнджин вздыхает — от почти прикосновения или от чего-то ещё, Феликс не может сказать, — но он отстраняется достаточно, чувствуя, как контроль над своим телом ускользает от него. Их смех медленно стихает, и они всё ещё толкают и тянут друг друга, слабое подражание тому, что они делали раньше, и Феликс рассеянно задаётся вопросом, не является ли это теперь просто оправданием, чтобы продолжать прикасаться. Или он всё это выдумывает, и это он жаждет этого — иметь возможность прикасаться к Хёнджину, чувствовать их тела прижатыми друг к другу, чувствовать толчки смеха Хёнджина в своей груди и тепло его только что помытой кожи под кончиками пальцев. Но затем Хёнджин снова вздыхает, и Феликс понимает, что они перестали толкаться. Теперь они держат друг друга, жар ладоней Хёнджина впивается ему в спину. Феликс трётся лицом о ключицу Хёнджина, затем о его горло, щёку. Они оба дышат тяжелее — то, что мгновение назад могло быть от двух мальчиков, пытающихся перещеголять друг друга, но теперь Феликс уже не уверен. Он проводит носом по участку под ухом Хёнджина, губы приоткрыты так, что его дыхание ласкает кожу Хёнджина, и возбуждение нарастает в его теле, растёт и пропитывает каждую клетку, как патока, и Хёнджин так хорошо пахнет, Феликс поскуливает от желания попробовать его на вкус. Только когда он отстраняется и открывает глаза, он понимает, что они были закрыты. Они не сказали ни слова так долго, что это должно быть неловко, но Феликс смутно осознаёт, что они пересекли ту линию, которая всё ещё была проведена между ними задолго до этого, танцуя теперь на шатком пешеходном мосту между двумя состояниями бытия. Друзьями и чем-то большим. Хёнджин смотрит на него сквозь полуопущенные веки, и его рот тоже приоткрыт — эти мягкие, пухлые губы так близко к нему, что Феликс качается вперёд, а затем вовремя ловит себя, прямо перед тем, как их губы соприкоснулись бы, отстраняясь настолько, насколько Хёнджин позволяет ему. Феликс пытается прочистить голову, пока они смотрят друг на друга, прийти в себя, осознать, где они и кто они, но он чувствует Хёнджина под собой, чувствует движение каждого вдоха против своего живота, и он под кайфом от ощущения его, от возбуждения и желания, и от них. Вот так. И всё же никто из них не двигается, тяжесть этого решения настолько очевидна, что они оба колеблются, оба обдумывают. Они никогда не были здесь раньше, и Феликс не знает, откуда это так внезапно взялось. Он любит Хёнджина — достаточно глубоко, чтобы писать песни о том, как не может представить жизнь без него, — но это никогда не было таким, никогда его тело не жаждало тела Хёнджина, и он чувствует, что сгорит, если не прикоснётся к нему скоро. Хёнджин двигается первым. Феликс не может сдержать звук в горле, когда их губы встречаются в мягком, неуверенном поцелуе. Он несовершенен в лучшем смысле, и Феликс почти боится пошевелиться, давление губ Хёнджина на его собственные — как сон, из которого он не хочет выбираться. Но затем рука Хёнджина на спине Феликса делает малейшее движение, и Феликс пододвигается ближе, скользя ртом по губам Хёнджина, а затем они целуются по-настоящему. Неспешно и медленно, почти осторожно. Феликс первым позволяет своему языку высунуться, исследовать шов губ Хёнджина, а затем Хёнджин открывает рот и впускает его внутрь, и чувство ударяет Феликсу в голову. Он никогда не думал, что поцелуй может ощущаться так. Хёнджин наклоняет голову дальше, углубляя поцелуй, а затем толкается вверх туда, где Феликс нависает над ним, всё ещё на коленях, обеими руками обхватив лицо Хёнджина. Он чувствует руки Хёнджина сначала на пояснице, а затем они гладят вверх, пока не достигают его плеч, и Феликс чувствует себя маленьким в объятиях и полностью поглощённым руками Хёнджина, и он думает: «Конечно, его прикосновение будет таким — неспешным, сильным и таким, таким мягким». Феликс стонет в горло Хёнджину, когда Хёнджин просовывает руку под его рубашку. — Хорошо? — спрашивает он на английском, как будто стон вытащил его из дремоты достаточно, чтобы вспомнить спросить. — Да, да. — Феликс покрывает поцелуями горло Хёнджина, затем его челюсть и виски, и он уже возбуждён, всё его тело поёт, и он покачивается на Хёнджине, даже сам этого не замечая. — Ликс, — стонет Хёнджин, и Феликс отстраняется, чтобы поймать его взгляд — в его выражении читается потрясённость. — Хочешь остановиться? — спрашивает Феликс, и он клянётся остановиться, если уловит хотя бы мгновение колебания в Хёнджине, даже если ничто в нём не может представить, что он отступит от этого. — Нет, — Хёнджин качает головой. — Медленнее, — его слова задыхаются, но решительны, и Феликс понимает, что Хёнджин хочет его, что не должно быть неожиданностью, когда Феликс сидит у него на коленях и чувствует его возбуждение у своего бедра, но это всё равно так. — Хорошо, медленнее. — Феликс улыбается и ждёт, пока Хёнджин ответит тем же, а затем снова закрывает расстояние между ними и снова целует его, и они уже синхронны, словно выучили танец мгновениями ранее, а теперь исполняют его как единое целое. Обе руки Хёнджина пробрались под рубашку Феликса, или под рубашку Хёнджина, блуждая по его коже, словно он хочет убедиться, что каждый её дюйм знает форму кончиков пальцев Хёнджина. Поцелуй длится так, как будто проходит вечность, только это, только они, переплетённые друг с другом. Затем Феликс снова надавливает на колени Хёнджина, проверяя, и когда Хёнджин запрокидывает голову, стеная, он делает это снова, просто чтобы услышать, как он издаёт этот звук. — Чёрт, — шепчет Хёнджин и вздрагивает, и Феликс поднимает голову и любуется им таким — румянцем на щеках, пухлыми, зацелованными губами, — и он знает, что никогда не видел ничего красивее него. — Можно? — спрашивает Феликс, приподнимая рубашку Хёнджина. — Да, — говорит Хёнджин и отпускает Феликса, освобождая ему место, чтобы стянуть рубашку через голову. Феликс знает здесь и сейчас, что раздевать Хёнджина — медленно, осторожно, поклоняясь каждому кусочку кожи, который он освобождает, — это то, что он никогда не забудет. Сначала снимается его рубашка, открывая плечи Хёнджина. Феликс не теряет времени и целует оба, как делал бесчисленное количество раз, и когда он вспоминает, что может, он целует их снова, открытым ртом с намёком на зубы, проводя языком по коже. Это пьянящая мысль — разница в прикосновении, которое по своей сути одинаково. Но Феликс также стягивает майку Хёнджина и затем мягко толкает его на кровать, снова ловит его взгляд, снова просит разрешения, и Хёнджин кивает, поэтому Феликс целует его от плеч по ключицам и дальше во все места, которых его губы никогда раньше не касались. Феликс смотрит вверх, чтобы поймать взгляд Хёнджина, и не может сдержать удивление и трепет в своих глазах. — Ты такой красивый. Такой красивый. Хёнджин ёрзает под его взглядом, кончики его ушей красиво темнеют от румянца. Феликс гладит его кожу, наблюдая за лицом Хёнджина, пока его пальцы скользят по его груди, наблюдая, как его глаза закрываются, когда он достигает соска, что Феликс воспринимает как поощрение, уделяя немного больше времени каждому, пока не наклоняется вперёд, позволяя языку играть там, где только что были пальцы. Хёнджин ахает над ним, одна рука летит к голове Феликса. Но его прикосновение мягкое, он просто держится. Феликс не торопится. Его собственное тело дрожит от возбуждения, но Хёнджин под ним — это всё, на чём он может сосредоточиться, всё, что он может видеть. Он исследует каждый дюйм его груди, его живота, его бёдер, губы следуют туда, куда сначала отправились руки. — Пожалуйста, Феликс. — Хёнджин ёрзает под ним, и Феликс понимает намёк, расстёгивая пуговицы на штанах Хёнджина и медленно стягивая их, не отрывая глаз от лица Хёнджина. Он пятится назад, таща штаны за собой, пока внезапно не опрокидывается и не приземляется прямо на задницу, штаны Хёнджина в руках. Смех Хёнджина разносится по кровати — громкий, счастливый и беззаботный — и Феликс присоединяется к нему, и они всё ещё хихикают, когда Феликс забирается обратно на кровать, где Хёнджин повернулся на бок, держась за живот от смеха. Феликс тянется к его рукам и отводит их, обнимая себя, и на мгновение это похоже на любой другой день, когда они дразнят друг друга, физически близки, но платонически. — Безумие, — шепчет Хёнджин, всё ещё ярко улыбаясь, и обхватывает щёку Феликса. — Ага, безумие, — отвечает Феликс, тяжело сглатывая от того, как Хёнджин смотрит на него. А затем, потому что он помнит, что может, он наклоняет голову вперёд, медленно, не закрывая глаза до последнего момента, и снова прижимается их губами, и это так же волшебно, как первый, так же невероятно. Так же неизбежно. Феликс снова на коленях у Хёнджина, теряясь в их поцелуе, пока Хёнджин не сжимает его руку в своей и не тянет её вниз, прижимая к мягкой ткани его нижнего белья. В глазах Хёнджина вопрос, когда Феликс смотрит на него, и там же доверие, и, если Феликс заглянет немного глубже — просто Хёнджин, его друг, тот, кого он знает и любит уже так долго. — Ты уверен? — спрашивает Феликс, его слова звучат хрипло. — Если ты хочешь? — спрашивает Хёнджин на английском, и снова появляется та застенчивость, мелькающая на его лице, как будто Феликс может отвергнуть его даже сейчас. Феликс колеблется. Не потому, что не хочет, а потому что его сердце так быстро бьётся в груди, его кожа покалывает повсюду, а его губы имеют вкус губ Хёнджина, и он знает, что если он будет иметь Хёнджина вот так всего один раз, он не найдёт дороги обратно к тому, кем был раньше. — Да, — шепчет Феликс, произнося слово всем сердцем, и жар в затылке ощущается как жар огня, сжигающего мосты позади него. Его руки дрожат, когда он медленно стягивает нижнее бельё Хёнджина и убирает его, чтобы тот мог вышагнуть из него. Конечно, Феликс видел его голым раньше. Годы жизни в одном общежитии, втиснутые в крошечные пространства, не оставили секретов между ними, но его поражает, как всё по-другому сейчас, когда ему разрешено смотреть, когда его приглашают смотреть. «Красивый».  Слово снова вертится на языке, но ему кажется глупым произносить его вслух, поэтому он этого не делает, но снова появляется то ошеломляющее чувство любви, когда он смотрит на Хёнджина на кровати под ним, теперь полностью обнажённого, уязвимого и доверчивого. — Ты тоже, — выдыхает Хёнджин, его глаза сияют. Он не тянется к нему, чтобы помочь, поэтому Феликс садится, стягивая рубашку через голову, под которой ничего нет. Затем он расстёгивает первую пуговицу на своих штанах, затем вторую, никуда не торопясь. Он смотрит, как Хёнджин смотрит на него, и это не могло бы больше походить на ласку — то, как его взгляд блуждает по Феликсу, впитывая каждую вершину и впадину его тела. Он выглядит голодным, и единственное, что он видит, — это Феликс, и вместо стыда или застенчивости Феликс раздевается тщательно и полностью, позволяя Хёнджину видеть всего себя. То, как губы Хёнджина приоткрываются со вздохом, когда его глаза падают на пах Феликса, очевидное желание, столь явная жажда Хёнджина заставляет всё тело Феликса дрожать. — Феликс, иди сюда, — Хёнджин чуть ли не скулит, когда Феликс полностью обнажён, и даже протягивает обе руки, чтобы притянуть его ближе. И Феликс идёт немедленно, прижимаясь своим телом к телу Хёнджина — нога к ноге, грудь к груди. Когда их бёдра соприкасаются, прекрасное, восхитительное удовольствие пронзает всё его тело, и они оба вскрикивают. Смутно Феликс рад, что в общежитии они одни. Они снова целуются — голоднее и грязнее, чем раньше, но Феликс всё ещё поражается тому, насколько мягким это ощущается, они вдвоём, как под похотью его сердце сжимается от любви, которую он не может сдержать внутри. Рука Хёнджина спускается по спине Феликса, длинные пальцы не торопятся ласкать, исследовать, а затем достигают ягодицы Феликса, сжимая их, прижимая Феликса на место, и Феликс не может заглушить стон, идущий откуда-то из глубины его тела, когда они соединяются именно так, правильно, и начинают сокрушительный ритм. — Хёнджин-а, — стонет Феликс в горло Хёнджину, давление уже нарастает в его паху, и он так хочет кончить, но также не хочет, чтобы этот момент когда-либо заканчивался. Стоны Хёнджина прекрасны, без стыда, без сдержанности, и Феликс купается в этом звуке и знает, что никогда его не забудет. То, как он цепляется за Феликса с запрокинутой головой, пот блестит на его коже, которую Феликс теперь, когда ему разрешено, не перестаёт обводить языком, и его высокие, дышащие стоны поднимаются всё быстрее. Хёнджин притягивает его к очередному поцелую, бормоча что-то, отдалённо напоминающее имя Феликса, и Феликс проникает языком в рот Хёнджина, проглатывая каждый вздох, каждый стон. Когда его разрядка наступает, Феликс клянётся, что она проходит через его тело часами, вознося его в сферу, где он никогда раньше не был. Задыхаясь и всё ещё отходя от собственного пика, он просовывает бедро между ног Хёнджина, усиливая давление, ритм, и Хёнджин стонет под ним, толкаясь вверх и к нему, а затем его оргазм настигает его, и Феликс рядом в каждый захватывающий дух момент.

o

А затем всё кончается, и они оба тяжело дышат, лежа рядом на кровати, но всё ещё касаясь — рука Феликса в руке Хёнджина. Феликс чувствует себя липким, раскрасневшимся и задыхающимся, а рядом с ним Хёнджин поворачивает голову и смеётся — тоже задыхаясь и так абсолютно счастливо, — и Феликса переполняет такой взрыв любви к мужчине рядом, что он боится, что сейчас заплачет. Вместо этого он толкается вперёд и нежно целует плечо Хёнджина, что кажется глупым и бессмысленным после того, что они только что сделали, но Хёнджин сжимает его руку и поднимает её наверх, на себя, на свой живот, который всё ещё липкий от их смешанной спермы, и каким-то образом именно этот момент дольше всего задержится в памяти Феликса, то, что он запрёт наиболее тщательно, как будто это его самое ценное сокровище. Феликс теряет чувство времени, но в какой-то момент их телефоны оба издают сигнал, и они наконец распутываются и проверяют пропущенные сообщения с вопросом, когда они вернутся. До полуночи ещё час, и прошло не так много времени, хотя Феликс чувствует, что внезапно стал новым человеком, будто прожил ещё один год только в этот момент с Хёнджином. — Нам нужно вернуться, — говорит Хёнджин, и это первые слова, произнесённые между ними. После. Он смотрит на Феликса, и его взгляд становится застенчивым, неуверенным. Они приводят себя в порядок, снова натягивают одежду и выходят из дома, не разговаривая. Это не плохая тишина, не неудобная, но Феликс всё ещё переваривает всё произошедшее, и он подозревает, что Хёнджин тоже. Когда они возвращаются в отель, Феликс одной рукой останавливает Хёнджина, как раз перед тем, как они входят, переплетает их пальцы, и он рад, что Хёнджин действительно останавливается и не отдёргивает руку. — У нас всё в порядке? — спрашивает Феликс, и, возможно, ещё слишком рано, и, возможно, ни один из них не в здравом уме, чтобы сказать, но в его животе медленно сворачивается страх, тлеющий с мыслью о том, что они могли разрушить что-то драгоценное между ними. Хёнджин колеблется мгновение, но затем его губы изгибаются в маленькой улыбке, и он кивает, сжимая руку Феликса. — Да. Да, у нас всё в порядке. Он слегка краснеет, и это так умилительно, что Феликс думает о том, чтобы поцеловать эту улыбку. Их встречают криками — все, кто пил, теперь значительно громче и пьянее, — и никто не спрашивает, почему они так долго, и Феликс этого даже не хочет, у него нет готового объяснения, а правда слишком близка к поверхности. Он теряет Хёнджина в толпе и не видит его, пока они не собираются вместе ближе к полуночи. Хёнджин держит стакан, смеётся, разговаривает с Джисоном и двумя айдолами из женской группы, названия которой Феликс не помнит. — Ты в порядке? — внезапно рядом оказывается Чан, его надёжная рука на пояснице Феликса. — Ты выглядишь... другим? Его глаза щурятся в уголках, щёки светятся от жары в комнате, но в голосе слышна нотка искреннего беспокойства, будто он не может понять, чем именно Феликс отличается. Он подходит ближе, когда Феликс не отвечает сразу, эффективно заслоняя Феликса от людей вокруг, наклоняясь ближе. На мгновение, захватывающее дух, безумное мгновение Феликс думает о том, чтобы рассказать ему. Есть чувство вины за то, что он скрывает это от него, от их лидера, когда то, что они сделали, вполне может повлиять на группу, но это также слишком важно, чтобы держать в себе, слишком сокрушительно для Феликса, каким он был три часа назад. Но в конце концов он молчит. Он заставляет себя улыбнуться, качает головой и говорит Чану, что всё в порядке, а затем начинается обратный отсчёт, и все отвлекаются. Феликс находит глаза Хёнджина в толпе, и они отсчитывают вместе, их взгляды не отрываются друг от друга, пока в комнате не раздаются крики и люди не начинают обниматься, а Феликс чувствует себя так, будто его уносит течением в море.

o

o

o

далее... Ж А Д Н О С Т Ь