Алый закат на Тихом Дону

      Первые дни отпуска прошли в странном, лихорадочном оцепенении. Степан, привыкший к походному ритму, не мог найти себе места в мирном курене. Он просыпался на рассвете, по привычке вскидываясь на постели и ища рукой винтовку, а потом долго сидел на лавке, глядя в окно на просыпающийся хутор.       К Аксинье он относился с пугающей, вежливой отчужденностью. Не бил, не кричал, но следил за ней взглядом тяжелым, как свинец. А ко мне… ко мне он тянулся всем своим израненным сердцем. Брат привез из Польши подарок — маленькие серебряные сережки с бирюзой, «под цвет твоих глаз, Люська». Когда он вдевал их мне в уши своими загрубевшими, неловкими пальцами, я видела, как дрожат его руки. — Носи, сестренка, — шептал он. — Ты у меня одна радость в этом аду осталась. Гляну на тебя — и будто не было той грязи, тех смертей…       Мне было тошно от собственной лжи. Каждое ласковое слово брата кололо меня совестью, ведь под рубахой, прямо у сердца, я всё еще носила крестик Григория.

***

      На четвертый день отпуска Мелеховы затеяли «отвальную» — небольшой пир по случаю возвращения сыновей, куда позвали и Степана. Отказаться было нельзя: на фронте они были в одной бригаде, и хуторская честь требовала соблюдения приличий. — Пойдешь со мной, Людка, — сказал Степан, чистя сапоги до зеркального блеска. — И ты, Аксинья, собирайся. Пущай видят, что Астаховы — не бирюки.       Аксинья побледнела, но промолчала.       В мелеховской горнице было тесно и душно от махорочного дыма и запаха жареной баранины. За столом сидели старики — Пантелей Прокофьевич, дед Гришака, — и молодежь. Петр Мелехов, уже захмелевший, громко рассказывал о том, как они «брали австрияка под Прутом».       Григорий сидел напротив меня. Он был в расстегнутом мундире, волосы ершились, в глазах плясали искры. Он почти не пил, только крутил в пальцах пустую стопку и смотрел… смотрел так, что у меня горели щеки. — Ну, Степан Андреевич, — Пантелей Прокофьевич поднял чарку, — за то, что живые вернулись! За казачью доблесть!       Степан выпил кряжисто, не морщась. — Доблесть — дело наживное, Прокофьич. Главное — чтобы земля нас приняла, когда вернемся насовсем.       Разговор потек о войне, о нехватке снарядов, о том, что «царь-батюшка, видать, не всё ведает». Я сидела тихо, стараясь не поднимать глаз, но чувствовала, как напряжение между Степаном и Григорием нарастает. Они сидели рядом, плечом к плечу, два героя, два соседа. Но между ними незримо присутствовали мы с Аксиньей. — А что, Григорий Пантелеевич, — вдруг подал голос Степан, и в его тоне прорезалась опасная нотка, — правду бают, что ты на фронте по ночам всё про полынь бредил? Казаки смеялись, мол, Мелехов в степь захотел.       В горнице мгновенно стало тихо. Аксинья замерла с куском хлеба в руке. Дарья Мелехова хитро прищурилась, предчувствуя скандал.       Григорий медленно поднял взгляд на брата. Его лицо стало каменным. — Сны у каждого свои, Степан Михайлович. Одному полынь снится, другому — кровь чужая. А только я в бреду лишнего не болтал. — Да уж, — Степан усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — Ты, Гришка, казак справный. И за жизнь мою тебе спасибо… при людях говорю, чтобы знали. Только ты помни: долги я отдаю сполна. А вот за чужое добро руки обрываю.       Григорий поставил стопку на стол с коротким, сухим стуком. — Твое добро, Степан, при тебе останется, коли удержать сможешь. А то, что само от тебя бежит — не обессудь.       Брат медленно начал подниматься из-за стола. Его кулаки сжались. Пантелей Прокофьевич засуетился, пытаясь разрядить обстановку: — Ну-ну! Будет вам! Праздник ведь! Петр, запевай нашу, казачью!       Петр, мгновенно почуяв беду, затянул мощным басом: «Ой, да разродимая ты моя сторонка…». Остальные подхватили, перекрывая гул голосов. Но Степан и Григорий продолжали смотреть друг на друга поверх голов. В этом взгляде была объявлена война — та самая, которую не заканчивают миром. — Пошли домой, Людка, — бросил Степан, хватая меня за руку. — Хватит с нас гостевания.       Мы вышли в весеннюю ночь. Воздух был резким, бодрящим. Степан шел быстро, почти волоча меня за собой. Аксинья семенила сзади, кутаясь в шаль. Когда мы зашли в калитку, брат вдруг остановился и обернулся ко мне. Лунный свет падал на его лицо, делая шрам на щеке похожим на черную змею. — Ты… — он схватил меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты сережки мои надела, а сердце мелеховское бережешь? Думаешь, я слепой? Видал я, как он на тебя в горнице зырил. Как на икону! — Братец, больно… — прошептала я, пытаясь отстраниться. — Больно? — он горько засмеялся. — Это еще не больно, девка. Больно будет, когда я его, спасителя своего, в капусту изрублю. И изрублю ведь! Пущай только повод даст.       Он отпустил меня и ушел в дом, грохнув дверью. Аксинья подошла ко мне, положила руку на плечо. — Вот видишь, Люся… Я же говорила. Не будет тут мира. Уезжай ты, девка. Пока они оба здесь, ты — как сухая трава между двух огней. Сгоришь и праха не останется.       Я смотрела на мелеховский двор, где еще горели огни и слышны были пьяные песни. Я знала, что Аксинья права. Но знала и другое: я не смогу уехать. Я уже слишком глубоко вросла в эту землю, в эту боль и в эту невозможную, горькую любовь, которая пахла весенней полынью и близкой грозой.