Алый закат на Тихом Дону

      Письмо от Степана пришло в конце августа, когда ночи стали холодными, а по утрам на огородах лежал густой, как молоко, туман. Почтарь привез его в середине дня, и я, завидев знакомый угловатый почерк на измятом сером конверте, едва не выронила подойник. — Ксюша! От Степана! — крикнула я, вбегая в горницу.       Аксинья, резавшая в это время арбузы для засолки, замерла. Её руки, испачканные сладким соком, мелко задрожали. Она вытерла их о передник и, не смея прикоснуться к письму, кивнула мне: — Читай, Люся. У меня в глазах всё мутится.       Я надорвала конверт. Бумага была грубой, пахла махоркой и каким-то едким, химическим запахом — должно быть, пороховой гарью.       «Здорова живите, сестрица моя Людмила Андреевна и жена Аксинья Астахова», — начала я читать вслух. Голос мой звучал непривычно звонко в тишине куреня.       Степан писал скупо. Сообщал, что жив и здоров, что кони их «сильно притомились от бесконечного марша», и что «германец воюет не по-людски, из пушек палит так, что земля под ногами ходит ходуном». Но после дежурных фраз о службе пошли другие строки — те, от которых по коже пробежал мороз.       «Ты, Людмила, за домом гляди в оба. Чую я сердцем, что недоброе замышляется. По хутору слухи ходят разные, мне казаки из нашей сотни бают, будто Мелехов-младший героем выставился. Ты к этой славе не прислоняйся. Помни, что я тебе говорил у яра. Пущай он хоть десять крестов заслужит — для меня он враг был и будет. Ежели узнаю, что ты или жена моя с ихним двором знаетесь — живыми не найду. У нас тут кровь льется рекой, смерть за каждым кустом караулит, и оттого мне еще горше думать, что дома порядка нет. Аксинье скажи: пущай молится. За грехи свои и за мою голову».       Я замолчала. Ксюша медленно опустилась на лавку, закрыв печальное лицо руками. — И там он про это… — глухо проговорила она. — Даже под пулями о своей злобе не забывает. Ох, Люся, не письмо это, а петля.       Я сложила листок. Мне было больно за Степана. Там, в грязи и грохоте сражений, он не искал утешения в мыслях о доме, он тащил за собой свою ревность, как тяжелое ядро на цепи. Она не давала ему покоя, она отравляла его мужество. — Он любит нас, Ксюша. По-своему, страшно, но любит, — тихо сказала я, присаживаясь рядом. — Такая любовь — хуже ненависти, — отрезала Аксинья. Она встала, и в её движениях снова появилась та жесткая, угрюмая сила. — Ладно. Жив — и слава Богу. Пошли в огород, надо до вечера ботву сжечь.

***

      Весь сентябрь я жила с ощущением занесенного над головой меча. Письмо Степана словно вернуло его присутствие в дом. Казалось, его тяжелый взгляд следит за мной из каждого темного угла.       Но судьба продолжала испытывать меня.       В один из дней, когда я шла с мельницы (на этот раз с ручной тележкой, так как кобыла захромала), я столкнулась у церковной ограды с Натальей Мелеховой. Жена Григория была непривычно нарядной — в белой кофте с кружевами, в расшитом платке. Но лицо её, худое и прозрачное, не выражало радости.       Она остановилась, преграждая мне путь. — Здорово живешь, Людмила Андреевна. — Здравствуй, Наталья. С радостью тебя — муж-то твой отличился, весь хутор об этом гудит.       Наталья посмотрела на меня странным, долгим взглядом. В её серых глазах не было враждебности — только какая-то бездонная, тихая мука. — Радость-то она общая, а горе у каждого свое. Григорий мой письмо прислал. Просит… — она замялась, сминая пальцами край платка. — Просит передать тебе, что крестик твой его в бою спас. Пуля в грудь метила, да в серебро ударилась. Вскользь прошла.       У меня перехватило дыхание. Я схватилась за ручки тележки, чтобы не упасть. Жар стыда перед этой женщиной ударил мне прямо в лицо и сердце, пока в груди расцветала тревога за Григория. — Крестик спас, значит… — прошептала я. — Спас, — Наталья шагнула ближе. — Только вот что я тебе скажу, Астахова. Ты девка молодая, чистая. Не ломай мою жизнь. Я Григория с детства ждала, я ему верная жена. У вас в дому и так Аксинья всё выжгла, не бери еще и ты то, что тебе не принадлежит.       Она говорила тихо, без злобы, и от этого слова её ранили глубже любой ругани. Я смотрела на эту женщину, которой в «настоящей» истории суждено было погибнуть от не разделенной любви и горя, и чувствовала себя преступницей. — Я не беру ничего твоего, Наталья, — ответила я, с трудом выдавливая слова. — Я просто хочу, чтобы все вернулись живыми. И он, и брат мой. — Дай-то Бог, — Наталья перекрестилась и быстро пошла прочь, сутулясь, будто на плечах у неё лежал невидимый груз.       Я вернулась домой сама не своя. Вечером я достала веточку полыни. Она почти рассыпалась в прах. Я поняла, что больше не могу просто ждать. Письмо Степана, разговор с Натальей, ранение Григория — всё это сплеталось в узел, который затягивался на моей шее.       Я села за стол, достала огрызок карандаша и клочок бумаги. Я должна была написать Степану. Не оправдания, не ложь, а что-то такое, что дало бы ему покой там, на фронте. Но стоило мне вывести «Милый брат мой Степан…», как в окно постучали.       Тихий, условный стук. Так стучал только Григорий. Но он был на фронте.       Я похолодела, подошла к окну и приникла к стеклу. В синих сумерках у калитки стоял человек. Не в мундире — в рваной свитке, с посохом. Бродяга? Или дезертир? — Кто там? — спросила я, приоткрыв створку. — Весточку от Гришки Мелехова принес… — раздался хриплый, простуженный голос. — Из лазарета я. Вместе лежали.       Я выскочила на крыльцо, забыв о страхе и о том, что Аксинья может услышать. Человек протянул мне маленький, грязный треугольник бумаги. — На, девка. Сказал — в руки отдать. И еще велел сказать: «Полынь зацвела, а сердце сохнет».       Он повернулся и быстро исчез в темноте, а я осталась стоять на ступенях, прижимая к груди новую записку, которая могла стать моим спасением или моей окончательной гибелью.