Алый закат на Тихом Дону

      Воздух на берегу мгновенно стал тяжелым, как перед настоящей грозой, когда даже птицы затихают в камышах, предчувствуя беду. Степан спускался с кручи не спеша, но в каждом его движении сквозила страшная, сосредоточенная сила. Он не кричал. И это было хуже всего. — Брат, не надо... — голос мой прозвучал слабо, надтреснуто. Я сделала шаг навстречу Степану, преграждая ему путь. — Он просто помог мне коромысло донести. Ведра тяжелые, я оступилась...       Степан даже не взглянул на меня. Его глаза, налитые дурной кровью, были прикованы к Григорию. — Иди домой, Людка, — тихо, с какой-то пугающей нежностью сказал он. — Иди, сестренка. Не женское это дело — мужские разговоры слушать. Дома жди.       Григорий в это время стоял, широко расставив ноги, и привычным движением поправлял пояс. В его позе не было покаяния. Была та мелеховская дерзость, которая всегда бесила стариков на хуторе и сводила с ума девок. — Что ж ты, Степан, на сестру-то шумишь? — Мелехов усмехнулся, но глаза его оставались холодными. — Девка правду говорит: тяжело ей. Ты бы лучше за женой так смотрел, как за сестрой приглядываешь. Глядишь, и ведра бы носить некому было.       Это было лишним. Григорий ударил по самому больному, по открытой ране. Я видела, как у Степана дернулась жила на шее. — Ты мою жену в покое оставь, кобель мелеховский, — зло прохрипел Степан. — И к сестре не смей подходить. Убью. Слышишь? Мне терять нечего, понял? У меня одна она осталась чистая, и в твою грязь я её окунуть не дам.       Я снова попыталась схватить брата за рукав рубахи, но он отпихнул меня — не грубо, но твердо, отодвигая в сторону, как мешающий предмет. — Уходи, Людмила! — рявкнул он уже по-настоящему. — Не доводи до греха!       Я поняла, что если останусь, будет только хуже. Брат не станет драться при мне, он будет сдерживаться, и эта сдержанность разорвет его изнутри. Я подхватила пустые ведра — вода из них давно вылилась в песок — и, почти не чуя под собой ног, бросилась вверх по тропинке.       Добежав до вершины яра, я остановилась, прячась за густыми кустами терна. Сердце колотилось в самые ребра. Снизу доносились глухие голоса, но слов было не разобрать. Потом послышался звук удара — тяжелый, плотный, какой бывает, когда кулак встречается с живой плотью. И тишина.       Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. В голове метались мысли: «Это из-за меня. Всё из-за меня. Я должна была всё изменить, а я только ускорила столкновение».       Через бесконечно долгие десять минут на тропинке показался Степан. Он шел тяжело, потирая разбитые в кровь костяшки пальцев. Лицо его было серым, осунувшимся. Заметив меня, он остановился. — Дома почему не сидишь? — спросил он, и в голосе его была такая бездонная тоска, что мне стало больно физически. — Степан… с тобой всё… в порядке? Ты его… убил? — прошептала я. Брат горько усмехнулся, вытирая кровь о штанину. — Живой твой кавалер. Таких черти не берут. В зубы получил — надолго запомнит. Пошли, Люся. И чтоб я тебя у Дона одну больше не видел. С завтрашнего дня со мной в поле будешь ездить. Под присмотром оно надежнее.       Он пошел вперед, не оглядываясь. Я бросила короткий взгляд вниз, на берег. Григорий сидел у воды, прижимая к лицу мокрый платок. Он поднял голову, и наши взгляды встретились на мгновение. Даже с такого расстояния я почувствовала его ярость и… что-то еще. Обещание. Он не отступит. Теперь это был не просто интерес к «чудной» девке, теперь это была война за право быть рядом.

***

      Вечер в курене Астаховых был чернее тучи. Аксинья, которой стало чуть легче, хлопотала у печи, испуганно поглядывая на мужа. Степан молчал, угрюмо чистя свою шашку у окна. Звук точильного камня — вжик-вжик — резал нервы, как бритвой.       Я сидела в углу, делая вид, что чиню рубаху, а сама думала о том, что завтра — сенокос. А это значит, весь хутор соберется в степи. Мелеховы, Астаховы, Коршуновы… Все будут рядом, на виду друг у друга. — Люся, — позвал Степан, не отрываясь от работы. — Ты ленту ту, лазоревую, спрячь пока. Нечего наряжаться. Время сейчас неспокойное. Слыхала, что на майдане старики бают? Война с германцем будет. Вот-вот объявят.       Я замерла с иголкой в руках. Вот оно. Начало конца. — Скоро, Степа? — тихо спросила Аксинья от печи.       Степан посмотрел на неё — впервые за вечер — и в этом взгляде была такая странная смесь ненависти и затаенной любви, что Аксинья невольно отступила назад. — Скоро, Ксюха. Уйду я. А ты… — он перевел взгляд на меня. — Ты за ней присматривай, Людмила. И себя береги. Если я с войны не вернусь — дом на тебя оставлю. Ты у нас девка с головой, не то что эта…       Он не договорил, вложил шашку в ножны с резким лязгом. В эту ночь я долго не могла уснуть. За окном стрекотали цикады, а мне казалось, что я слышу топот тысяч копыт — это история неумолимо неслась на нас, и я, со своим знанием будущего, была бессильна её остановить. Единственное, что я знала твердо: Григорий Мелехов завтра снова будет искать встречи. И на этот раз Степан может не ограничиться просто ударом в зубы.