Знамя Нокдара

Месяц — столько времени его жена провела, не подавая признаков жизни, и если бы не её едва вздымающаяся грудь под грудами одеяла, он поверил бы в то, что она мертва, так и не успев подарить ему ребёнка — наследника, который, судя по пророчеству, обязан был предотвратить НокДар. Его лицо исказилось от гнева, когда Шадри аккуратно приподняла её голову в попытке влить ей в рот немного костяного бульона. Жалкая картина. Героиня, которую ему обещали, оказалась слабой, едва осязаемой человеческой самкой. Он злился на неё, на своих соплеменников, допустивших случившееся, и эта злость со временем лишь усиливалась, потому что вид лежащего на его мехах тела — костей, стянутых мертвецки бледной кожей, — его раздражал и приводил в бешенство. Если бы Гхаар мог, он бы сам задушил её, покончил с её муками, ведь для него она была не больше чем бельмом на глазу, не больше чем раздражающим фактором. Муа, словно почувствовав его прожигающий взгляд, дёрнулась, закашлявшись, и в следующую секунду содержимое её желудка отправилось обратно в миску, которую держала у её лица Шадри. Это случалось не в первый раз, так что ни орчанка, прислуживающая ему, ни он не придали этому большого значения. Организм Муа отвергал любую пищу и временами даже воду, какой бы очищенной от инородных частиц она ни была. Покачав головой, Гхаар, бросив последний взгляд на её исхудавшее лицо, вернувшее себе привычную безмятежность, вихрем покинул шатёр, вынуждая орков, заметивших его приближающийся силуэт, разбежаться в разные стороны — куда-нибудь подальше, не в зону его видимости, чтобы не попасть ему под горячую руку. Весь этот месяц в племени Д’арк Барр царила напряжённая атмосфера, вызванная гневом вождя, отражавшимся на каждом в поселении. В их памяти ещё было свежо воспоминание о том, как Гхаар, только вернувшийся из охоты, ловко спрыгнул со своего зверя и спустил с его спины огромную тушу кабана, а за ним — лани и пару куропаток. К нему почти сразу подбежала Шадри, упавшая на колени со слезами на глазах и рассказывающая о нападении на Муа. Она была единственной, кто не побоялся его гнева и первой посвятила его в курс дела, пока к ней не подошёл Гулдан и, взяв её под подмышки, не поднял с земли. — Наши воины… Из-за бури им едва удалось к ним пройти, — удручённо заявил старый орк, что было лишь частью правды. Зная характер своего племянника, он специально решил не договаривать, растягивая момент истины, пока это было возможно. Как бы сильно он сам в этот момент ни хотел наказать этих паршивцев, их смерть не помогла бы его жене выкарабкаться из лап смерти. Караульные заметили вражескую колонию ещё до того, как ураган начался, и уже хотели помчаться, чтобы встретить незваных гостей с топорами, но, услышав о том, что жена вождя тоже там, собирает травы, засомневались в своём решении. Если бы не знахарка, отправившаяся встретить, как она думала, вернувшихся девушек у ворот, они бы так и стояли дальше, рассуждая, стоит ли им ей помогать. В пророчество Хагга им верилось с каждым днём всё меньше, как бы сильно они его ни уважали, а в сплетни, что разносил Хрог, — всё больше.«Эта ведьма околдовала шамана и вождя!» — убеждали они друг друга, пока Муавия и Марга отчаянно боролись за свою жизнь. Один лишь Танган, охранявший шатёр вождя, тут же бросился их спасать, услышав о приближении к племени вражеской орды. Гхаар всё же прознал про всё и вырезал караульным языки, чтобы они больше не могли вводить в чужие головы сомнительные мысли, а Хрога, из-за которого и разнеслись эти сплетни, лишил статуса старейшины. Пойманных одичалых Гхаар жёстко покарал и уже сейчас, как и в течение каждого дня этого месяца, мчался к ним, чтобы увидеть их гнилые морды. Он чётко осознавал, что их муки не смягчат его гнев, а наоборот — распалят, но это его совершенно не беспокоило. Добравшись до деревянных столбов посреди стойбища, к которым закололи выживших во время бури орков и троллей, Гхаар встал напротив и до хруста сжал кулаки. Их головы свисали вниз, к подбородку, с висков и рта стекали тёмные струи крови, а собственные клыки, вырванные им, протыкали им левый глаз — как когда-то один из их сородичей проткнул его. Конечности, некогда принадлежавшие им, валялись неподалёку. Гхаар велел с рассветом выпускать зверей из хлева, чтобы они поедали их перед самым носом пленных. И так все эти тридцать лун он поддерживал в них жизнь, мучая их голодом, зноем и дикой жаждой, наслаждаясь мелодией их стонов и мольб о смерти, но чувство удовлетворения так и не наступало. Ему было мало криков, боли и крови — мало мести. — Прошлым днём мы их напоили, но не стали кормить, — отчитался юный орк, присматривающий за пленными. — Двое троллей и четверо одичавших… они не пережили эту ночь, вождь. Его плечи напряглись, когда Гхаар бросил на него быстрый взгляд, после чего грубо поддел ногой изувеченное тело одного из троллей, и то неуклюже перевернулось, открывая вид на зияющую дыру в груди, из которой за считаные секунды повылазили несколько скорпионов и полсотни жуков-мертвоедов, напавших на запах мертвечины. Звуки стридуляции мелких гадов заставили юного орка поморщиться — он не удержался и с тихим шипением почесал ухо. В отличие от него, вождь даже не дёрнулся, рассматривая то, что мало-мальски напоминало тело тролля, с невозмутимым выражением лица, словно перед ним раскинулся не чей-то разлагающийся труп. — Напомни, каким был мой указ? — нарочито спокойным голосом спросил его вождь. — Я… — шумно сглотнув, начал было он. — Не сердись, вождь, — оборвала его знахарка, встав между ним и опасно выпрямившимся Гхааром. — Месяц мы их души в телах насильно удерживали, что уже, дорогой мой, не абы что, а большой срок. Дьявол бы их побрал! Пускай мы бы каждое утро и вечер заталкивали в их глотки жирные куски мяса, смерть должна была забрать их души задолго до этого дня! Сепсис скосит любого — сильного орка, тролля, эльфа или, тьфу тебя, человека. Болезнь не привередлива, в отличие от нас. Встретив косой взгляд вождя, она поспешно добавила: — Эльфы так дрянь кличут — ту, что пробирается в кровь и травит её. А чего ты ожидал? Что они к пробуждению твоей жены все до одного плясать для вас станут, без ног и рук, празднуя её выздоровление? Как же, жди! Ты их искромсал, словно лапшу, что едят люди на юге… по ниточкам, — с отвращением подытожила старуха. — Духи, да их гадкая вонь и меня чуть не погубила. Вот, уже всякая дрянь приползла. Гляди, и в шатры заберётся, — невзначай заметила она, надеясь, что вождь прислушается к её словам и избавит племя от этой мерзости. — Да и заразиться можем от этих… — она запнулась. — Чем-то похуже этого дрянного сепсиса. Гхаар задумался, бросив на пленников хмурый взгляд. Ему хотелось растянуть их муки, но знахарка довольно прозрачно намекнула, что от этих полуживых трупов, чью гниющую плоть пожирают черви и жуки, стоит избавиться как можно поскорее ради безопасности племени. Если поразмыслить, она ошибалась крайне редко — можно сказать, никогда. А к ней ему стоило прислушиваться, приглушив дьявольские голоса в голове, шепчущие о мести, жестокой расправе, которую, как он считал, всё ещё не завершил. Ярость клокотала в его груди, и он не мог от неё избавиться — разве что вырвать её вместе с сердцем, распоров топором собственную грудь. Гхаар тяжело вздохнул, стряхивая наваждение. Да, запах разложения разносился по стойбищу, привлекая внимание всякой заразной дряни. Как вождь, он прежде всего обязан был заботиться о своём племени и, если потребуется, пожертвовать своими принципами ради его благополучия. — Вождь! — запыхавшись от долгого бега, к ним подбежала орчанка. Она замерла в метре от них, согнувшись и уперев ладони в коленные чашечки, чтобы отдышаться. — Госпо… жа… она… очнулась, — прерываясь на рваные вдохи, сообщила та. Морщины на лбу Гхаара разгладились, и он молча развернулся, быстрым шагом направившись к своему шатру. Резким движением он развёл войлочный полог и ворвался внутрь, разыскивая глазами тонкую фигуру жены. Она сидела у костра, уперевшись спиной в высокую меховую конструкцию, так как вечерело, а вместе с темнотой в шатры пробирался нестерпимый холод. Её ноги укрывали тёплые шкуры, а тонкие пальцы бессильно перебирали бусы, которые когда-то он ей одолжил. Муа уткнулась носом себе в грудь, повернувшись к нему боком; её плечи мелко подрагивали, а нижняя губа дрожала. Гхаар подошёл ближе и только тогда заметил, как по её щекам катятся прозрачные кристаллы и разбиваются о тыльную сторону ладоней. Она беззвучно плакала, словно маленькое дитя, и он не знал, как реагировать: обругать её или промолчать, позволив выпустить скопившиеся внутри эмоции. Некоторое время назад вождь мог лишь злиться на неё, но сейчас, видя, как она разбита, он почувствовал себя внезапно изрядно уставшим и чуточку раздражённым. Видеть слёзы жены — да и кого бы то ни было — ему хотелось сейчас меньше всего, но заставить её не плакать он не мог. Она сама должна уметь успокаиваться. Шадри вошла в шатёр чуть позже него, неся на руках горячий бульон с ароматным запахом. Муа, находившаяся в своих мыслях, не обратила внимания ни на того, ни на другого, продолжая тихо рыдать, греясь у костра, словно дрожащий ягнёнок. Гхаар отобрал у Шадри миску и отправил орчанку восвояси. — Вождь… госпожа сейчас не в состоянии… принять вас, — едва слышно напомнила ему женщина перед уходом. Орк нахмурился, обдумывая её слова, и, осознав, к чему она клонит, рыкнул, что сам знает, что лучше для его жены, а потом тут же выпроводил её вон. И вот теперь он впервые за долгое время остался наедине с собственной женой — той, которую он презирал и заставлял себя уважать лишь потому, что она должна была родить ему сильного орка, будущего спасителя орочьей расы. Тяжело опустившись рядом с женой, он с глухим стуком поставил возле неё наполненную до краёв горячей жидкостью миску. Муа вздрогнула, медленно откинув голову и подняв на него глаза, застланные солёной влагой, скатывающейся с самых уголков вниз, по лицу. — Марга… — вдруг заговорила она надломленным голосом. — Напали… Марга… без сознания… — У неё не получилось связать слова в одно чёткое предложение. Её лицо исказилось от горя, и она зарылась лицом в маленькие ладошки. — Марга… — повторяла она, всхлипывая, пока не упала без чувств. Гхаар успел вовремя подхватить её за тонкую талию и прижать к своему горячему боку. Его кожа привычно пылала, согревая её почти заледеневшее тело, чью температуру не удавалось повысить ни утеплённым шкурам, ни жару горящего пламени. Он уложил жену на меха, отодвинув миску в сторону, и призвал в шатёр Тангана. — Проведай Маргу и узнай, излечились ли её ноги, — устало, протерев взмокший от пота лоб, велел ему он, словно это могло умерить мигрень. — Привести её к вам? — воодушевившись, поинтересовался тот. — Пусть придёт, — махнул вождь рукой. — Не дойдёт сама — понесёшь на плечах, но к пробуждению моей жены пусть будет тут и забавляет её своей болтовней. Он давно заметил, как сразу оживает его охранник при упоминании имени этой орчанки, с которой, как тот заметил, сдружилась его жена. Вождя, возможно, позабавила бы его реакция, но сейчас ему было не до смеха. Муа никак не собиралась прийти в себя. Если она не плакала, то лишь во сне. Вождь невольно скользнул взглядом по её телу и, издав тихий рык, устало провёл ладонью по лицу. Орки этого племени имели ясные представления о его предпочтениях, в списке которых числились сильные орчанки с крепким нравом, а не плаксивые девушки с мальчишеским телом. Но духи, выбирая ему супругу, не учли его пожеланий, из-за чего он почти их ненавидел. Вождь должен был жениться на достойной его женщине — той, что уважала бы его, в меру боялась и могла разделить с ним тяготы правления, стоять плечом к плечу, с гордостью противостоя врагам, а не лишаться чувств при каждом шорохе от страха. В его глазах Муавия была лишь помехой — и его слабостью. Размышляя обо всём этом, он не заметил, как наступил рассвет. Марга явилась в шатёр вождя утром следующего дня, немного прихрамывая, но, к её тихому счастью, со своей лачуги до шатра ей помог добраться Танган. И хотя он выглядел суровым орком, в душе был добрым и мягким — таким, каким в её несмелых мечтах представлялся ей её будущий муж. Мягко улыбнувшись ему, она присела на шкуры и робко взглянула на спящую госпожу. Вождь, к её великому облегчению, отсутствовал в шатре. Она его очень боялась и ровно столько же уважала, но находиться с ним в одном замкнутом пространстве… даже ей, закалённой и сильной орчанке, не хватало на это смелости. А Муа жила с ним в одном доме — и лишь поэтому её можно было назвать сильной женщиной, не родившейся зеленокожей, но имеющей дух орков. Этого, конечно, она ей не скажет. Мягко убрав перламутровые пряди со лба госпожи, Марга отправила Тангана наружу. Когда широкая фигура орка скрылась за порогом, веки сильфиды задрожали, и она приоткрыла глаза. Муавия не сразу её узнала, и даже когда это произошло, она всё ещё пребывала в смятении. Ей казалось, что это сон, но голос орчанки вывел её из короткого замешательства. — Выспались? — шутливо поддела её Марга и набрав в грудь побольше воздуха, принялась болтать, рассказывая ей обо всём, даже если Муавия не поняла больше половины из этого. Но эту черту сильфида любила в ней больше всего. — Я думала, что вы никогда не очнетесь. Эта дрянь Бара от радости чуть в пляс не пустилась. Хотя, если бы не её нога, которую, к сожалению, ей удалось сохранить, то это как раз бы и произошло! Но ничего, вам повезло, что вы провели месяц в постели и вам не пришлось столкнуться с гневом вождя. «Он вырезал всех троллей и одичалых орков в округе», — хотела бы добавить она, но замялась. Не стоило сообщать о таком после её продолжительной болезни. — Марга… — хриплым со сна голосом прошептала сильфида. Перед глазами все ещё стоял образ орчанки, засыпанной под толстым слоем песка, багряного из-за крови, вытекшей из ее плоти. На её глазах навернулись слёзы, и она в порыве радости обвила её широкие плечи. — Ты не умерла!